— Я все время боялась, — сказала Одри.

Они сидели рядышком на террасе. Одри и старший инспектор Баттл. Баттл догуливал остатки отпуска и на этот раз пришел в Галлз-Пойт в качестве гостя.

— Все время боялась, все время, — повторила Одри.

Баттл кивнул.

— Я сразу это понял, едва только взглянул на вас. У вас был такой равнодушный вид, за которым обычно скрывают какое-то сильное чувство. Это могла быть любовь или ненависть, а оказалось — страх?

Она кивнула.

— Я качала бояться Невила почти сразу после замужества. Но понимаете, страшнее всего было то, что я сама не знала, чего боюсь. Я решила, что схожу с ума.

— С ума сходили не вы, — заметил Баттл.

— Когда мы решили пожениться, Невил казался мне на редкость здравым и уравновешенным человеком — всегда в хорошем настроении, обходительный, веселый.

— Это любопытно. То, что он был спортсменом… Вернее, играл роль настоящего спортсмена… Ведь он никогда не выходил из себя на корте. Образ настоящего спортсмена был для него важнее, чем результат матча. Но это требовало от него страшного напряжения — все время играть роль. Это очень тяжело. Под маской невозмутимости таилось раздражение… все более нагнетавшееся.

— Под маской, — прошептала Одри и поежилась. — Все время в маске. И ведь ничем не выдавал себя. Только иногда случайное слово или взгляд… я думала, мне просто показалось… ну, что он какой-то странный. И… я уже говорила… я опасалась, что это со мной что-то не так… Я боялась его все сильнее и сильнее. Это был ничем не объяснимый страх, от которого не знаешь куда бежать…

Я говорила себе, что схожу с ума — ко ничего не могла поделать! Чувствовала: во что бы то ни стало надо избавиться от этого наваждения. И тут появился Адриан и говорит, что любит меня. И я подумала, как бы это было славно — уехать с ним…

Она замолчала.

— И знаете, что произошло? Мы должны были встретиться, но он не пришел… Погиб… Иногда мне кажется, что это дело рук Невила.

— Не исключено, — заметил Баттл.

Одри испуганно на него взглянула:

— Вы действительно так думаете?

— Конечно, утверждать ничего нельзя. Но очень даже возможно. Но не надо изводить себя этим, миссис Стрэндж. Трагическая случайность или злой умысел… вернуть уже ничего нельзя…

— Да. Просто не знаю, как мне удалось это пережить. Я вернулась в «Ректори» — это дом Адриана. Мы как раз собирались написать обо всем его матери, но не успели… и я решила не причинять ей лишних страданий и ничего не стала рассказывать о нас с Адрианом. Вскоре там появился Невил. Он был очень мил… и добр, и все же, когда я разговаривала с ним, мне от страха становилось не по себе… Он сказал, что не надо никому рассказывать об Адриане, и что я могу получить развод по его вине, и что он собирается снова жениться. Я чувствовала себя обязанной ему. Я знала, что ему нравилась Кей, надеялась, что все обернется к лучшему, и мне, наконец, удастся избавиться от моего страха… Я ведь продолжала думать, что все дело во мне.

Но полностью избавиться от этого мне так и не удалось. Собственно, я по-прежнему не чувствовала себя в безопасности. А потом однажды встретила Невила в парке, и он сказал, что хочет, чтобы мы с Кей стали друзьями, и предложил всем вместе приехать сюда в сентябре. Ну как я могла ему отказать? После всего, что он для меня сделал?

— «Ах прошу вас, заходите, в мою паутину, — муху зазывал паук»[163], — процитировал Баттл.

Одри поежилась:

— Вот именно.

— Он выбрал верную тактику, — сказал Баттл. — Всем все время твердил, что это была его затея, так что все в конце концов уверовали в обратное.

— Да. А когда я приехала сюда, начался настоящий кошмар. Я чувствовала: должно случиться что-то ужасное… из-за него, из-за Невила, и случиться это должно именно со мной. Но я не знала, что именно. Мне казалось, я окончательно свихнулась! Страх буквально парализовал меня — знаете, как бывает во сне: чувствуешь, надо бежать, но не можешь двинуться с места.

— Мне всегда хотелось увидеть птицу, загипнотизированную змеей, которая хочет, но не может улететь, — признался инспектор. — Теперь мне этого совсем не хочется.

— Даже после убийства леди Трессилиан, — продолжала Одри, — я еще не понимала, к чему все идет. Я совсем не подозревала Невила. Я знала, что деньги его почти не интересуют — глупо было предполагать, что он мог убить ее ради пятидесяти тысяч…

Я часто вспоминала рассказ мистера Тривза о малолетнем убийце. Но и это не связывалось у меня с Невилом. Мистер Тривз упомянул о некоем физическом недостатке, благодаря которому он якобы мог опознать этого ребенка и во взрослом человеке… Вот у меня, например, шрам на ухе, а у остальных вроде бы и нет ничего такого… приметного.

— У мисс Олдин — седая прядь, — сказал Баттл. — У Томаса Ройда — травма руки, и вовсе не обязательно, что это результат землетрясения. У мистера Теда Латимера очень необычная форма головы. А у Невила Стрэнджа… — он задумался.

— Как раз у него-то и нет никаких особых примет.

— Есть. Левый мизинец у него намного короче правого. Это очень редко встречается. Поверьте, миссис Стрэндж, очень редко.

— Так вот оно что…

— Да.

— И значит, это Невил повесил табличку?

— Да. Успел-таки — пока Ройд и Латимер распивали со стариком виски. Очень остроумно. Я вообще сомневаюсь, что это удастся квалифицировать как убийство.

Одри снова вздрогнула.

— Ну будет, будет, — успокоил ее Баттл, — все уже позади, не волнуйтесь. Давайте рассказывайте дальше…

— С вами очень приятно разговаривать… Я уже много лет ни с кем так по душам не разговаривала!

— Вот это-то и плохо. Так когда же вы поняли, что это Невил ведет игру?

— Точно не знаю. Это случилось как-то внезапно. Подозрения с него сняли, и соответственно под подозрением оказались все мы, остальные. И вот тогда я случайно поймала на себе его взгляд — просто изничтожающий. И мне вдруг все стало ясно. И тогда…

Она вдруг умолкла.

— И тогда — что?

— И тогда, — с расстановкой проговорила Одри, — я решила, что лучше уж разом со всем этим покончить.

Баттл покачал головой:

— Никогда не сдаваться. Вот мое правило.

— Конечно, вы абсолютно правы. Но вы не знаете, что это такое — много лет жить в страхе. Это парализует волю — не можешь думать — не можешь действовать — тупо ждешь, когда что-нибудь ужасное наконец случится. А когда случается, — она вдруг улыбнулась, — испытываешь необыкновенное облегчение! Не надо больше ждать, не надо бояться — все позади. Вы можете считать меня безумной, но я совершенно не расстроилась, когда вы пришли арестовывать меня. Невил добился своего, все кончилось. А когда инспектор Лич уводил меня, я впервые почувствовала себя в безопасности.

— Отчасти поэтому мы и разыграли этот спектакль. Я хотел, чтобы вы были вне досягаемости этого безумца. Кроме того, надо было как-то выбить его из колеи, чтобы он наконец-то выдал себя. Ведь теперь он воочию убедился, что его план сработал — и тем сильнее должен был стать наш ответный удар.

— А если бы он сам не признался, — тихо спросила Одри, — вы смогли бы доказать его вину?

— Не уверен. У нас были только показания Макхуэртера о человеке, который лез в дом по канату, и которого он разглядел благодаря лунному свету. Еще был сам канат — в чулане, еще влажный, который в общем-то подтверждал его показания. В ту ночь, если вы помните, шел дождь.

Он сделал паузу и посмотрел на Одри строгим пытливым взглядом, уверенный, что она что-то на это скажет.

Но она промолчала, с неподдельным интересом ожидая продолжения рассказа, и Баттл заговорил снова:

— И еще костюм в полоску. Ему пришлось спрятать его в какой-то расщелине на каменистом берегу со стороны «Истерхэд Бэя». Костюм он спрятал. А там, видимо, были какие-то разложившиеся остатки рыбы… В общем, на пиджаке остались пятна, а главное — запах. В тот вечер, как я выяснил, многие в гостинице жаловались на запах. Говорили, что что-то с канализацией… Кстати, Невил тоже это говорил… Хоть он и был в плаще, запах все равно был очень сильным. Потом при первой возможности он сдал костюм в чистку, но побоялся сделать это под своим собственным именем. Взял первое попавшееся из списка постояльцев гостиницы. Вот. А затем по чистой случайности его костюм оказался в руках вашего друга, а тот смекнул, что это, возможно, костюм того человека, которого он видел ночью карабкающимся по канату. На тухлую рыбу, конечно, всякий может случайно наступить, но чтобы измазать плечо — для этого нужно положить на нее костюм.

А кто будет снимать его в холодную сентябрьскую ночь? Вот он и сопоставил два этих события — человека, взбирающегося по канату, и пропахший тухлой рыбой костюм. Очень толковый человек, этот мистер Макхуэртер.

— И не только толковый, — сказала Одри.

— Мм… вполне возможно. А хотите узнать, что с ним было? Могу рассказать.

Одри слушала очень внимательно. Баттлу редко доводилось встречать таких благодарных слушателей.

Я стольким ему обязана, — сказала наконец Одри. — И вам.

— Ну я-то как раз не очень отличился, — заметил Баттл. — Мог бы и пораньше раскусить этот фокус со звонком.

— Со звонком? С каким звонком?

— В который звонила леди Трессилиан. Я все время чувствовал, что что-то тут не так. И ведь разгадка плыла прямо в руки: когда я спускался по лестнице, я увидел ту длинную палку, которой вы открываете окно в коридоре…

Вы знаете… алиби Невилу обеспечил именно этот звонок. Со слов горничной леди Трессилиан так и не вспомнила, зачем она ее вызывала — естественно: ведь на самом деле она не звонила… Невил сделал это сам, с лестничной площадки, зацепив палкой проволоку под потолком — той самой палкой. Ну а в результате он получил то, что ему было нужно: Баррет увидела, как мистер Невил Стрэндж спускается по лестнице, а затем и вовсе выходит из дому, а хозяйку находит в полном здравии. Что же касается снотворного, которое ей подсыпали, то это вообще было сделано для отвода глаз.

Какой смысл было это делать, если убийство намечалось осуществить до полуночи? Ясно ведь, что снотворное к этому времени подействовать не успеет. Но зато сам факт явно указывал на то, что убийца — кто-то из домашних, и кроме того это позволило вашему бывшему мужу какое-то время походить в подозреваемых. Затем Баррет приходит в себя, рассказывает, как все было, и, ко всеобщему ликованию, подозрения с Невила снимают, ну кто теперь станет проверять, когда именно он появился в гостинице?

Да, времени в его распоряжении было очень мало. Он вернулся обратно вплавь, — вы же знаете, он очень хороший пловец, — взобрался по канату, который он заранее спустил, в свою комнату, откуда направился в ванную, где из-за дождя стекавшая с его тела вода образовала лужу. Мы обратили на нее внимание, но, увы, тогда так и не поняли, откуда она взялась. Там он переодевается в темно-синий костюм, идет в комнату леди Трессилиан и убивает ее — на это он тратит всего несколько минут — стальным шаром, подготовленным заранее, — затем быстро идет обратно, скидывает костюм, спускается по канату вниз и снова переплывает реку — уже в обратном направлении…

— А если бы вошла Кей?

— Наверняка он и ей подсыпал немного снотворного. Судя по показаниям, она зевала уже за обедом. Кроме того, после той ссоры, которую он предусмотрительно затеял, она ушла к себе и вряд ли захотела бы с ним общаться.

— Я все пытаюсь вспомнить, заметила ли я отсутствие шара на каминной решетке. Похоже, нет. Но когда же он вернул его обратно?

— Утром, когда в доме поднялся переполох. Вернувшись с Тедом Латимером на машине, он принялся заметать следы, скреплять ракетку, чистить шар и так далее. Кстати, он нанес удар леди Трессилиан слева, «закрытой ракеткой». Именно поэтому создалось впечатление, что убийца — левша. Невил Стрэндж всегда славился своим ударом «закрытой ракеткой»…

— О, довольно, довольно, — Одри умоляюще выставила вперед ладони, — я больше не могу…

Баттл улыбнулся.

— Как бы то ни было, вам нужно было обо всем этом узнать. Миссис Стрэндж, вы позволите дать вам совет?

— Да, пожалуйста.

— Вы прожили восемь лет под одной крышей с убийцей — этого более чем достаточно, чтобы расшатать нервы любого человека. Но теперь вы должны осознать: все позади. Вам нечего больше бояться — постарайтесь ощутить себя другим человеком, свободным от страха, жизнерадостным. Постарайтесь стать счастливой.

Одри улыбнулась. Застывшая маска страха исчезла с ее лица; перед Баттлом было милое, немножко застенчивое, но доверчивое женское лицо с широко расставленными глазами, в которых светилась искренняя благодарность.

— Простите, — нерешительно начала она, — мне сказали, что вы рассказывали о какой-то девочке, которая вела себя так же, как я…

Баттл медленно склонил голову.

— Это моя дочь. Как видите, бывают на свете чудеса. И я думаю, испытания посылаются нам для того, чтобы мы не забывали об этом!

Макхуэртер собирал чемодан.

Он аккуратно уложил сорочки, потом темно-синий костюм, который ему все-таки удалось забрать из химчистки. М-да. Два костюма от двух разных макхуэртеров… для приемщицы это оказалось слишком.

В дверь постучали, и он сказал:

— Войдите.

На пороге появилась Одри Стрэндж.

— Я пришла поблагодарить вас. Вы уезжаете?

— Да. Отсюда — сегодня вечером. А послезавтра и из Англии.

— В Южную Америку?

— В Чили.

— Давайте я вам помогу уложить вещи.

Он было воспротивился, но она настояла на своем. Макхуэртер смотрел, как ловко она управляется с его непослушными вещами.

— Ну вот, все готово, — сказала она.

— Здорово у вас получается.

В комнате повисло неловкое молчание. Одри сказала:

— Вы спасли мне жизнь. Если бы вы тогда случайно не заметили, как…

Она замолчала, а потом вдруг спросила:

— Скажите, тогда на скале, когда вы сказали: «Ступайте домой. Я позабочусь о том, чтобы с вами все было в порядке». Вы уже тогда знали, как это у вас получится?

— Не совсем, — ответил Макхуэртер. — Мне еще надо было кое-что обдумать.

— А почему же вы тогда сказали… ну, то, что сказали?

Макхуэртер очень не любил объяснять вещи, для него самого совершенно очевидные.

— Я знал только одно: что сделаю все, чтобы вас спасти, — коротко ответил он.

На щеках Одри выступил румянец.

— А если бы это я убила?

— Это не имело никакого значения.

— Так вы думали, что это сделала я?

— Нет, не думал. Что-то подсказывало мне, что вы невиновны, но в тот момент это не имело никакого значения.

— И тогда вы вспомнили, что видели человека, который лез в дом по канату?

Макхуэртер почему-то молчал. Потом смущенно кашлянул.

— Что ж, вам, наверное, лучше знать об этом. На самом деле не видел я никакого человека, да и не мог видеть. Я был на Лысой Голове в воскресенье, а не в понедельник. Просто, сопоставив все факты и имея на руках тот костюм, я прикинул, как все это могло произойти. А потом, увидел у вас в чулане мокрый канат и понял, что мои предположения верны.

Румянец исчез с лица Одри, оно стало бледным.

— Так вы солгали? — с недоверием спросила она.

— Мои рассуждения вряд ли убедили бы полицейских. Поэтому мне пришлось сказать, что я видел, как это произошло.

— Но ведь на суде вам пришлось бы давать показания под присягой.

— Ну и что.

— И вы бы поклялись?

— Да.

— Вы? Который потерял работу и был готов свести счеты с жизнью, только чтобы не лгать?

— Я ненавижу ложь. Но как оказалось, есть на свете кое-что и поважнее правды…

— Например?

— Вы.

Одри опустила глаза.

— Вы… вы не должны чувствовать себя обязанной, — смущенно закашлявшись, проговорил Макхуэртер. — Я уеду, и больше вы обо мне никогда не услышите. Ваш бывший муж во всем сознался, так что в моих показаниях нет нужды. И вообще, говорят, он очень плох и вряд ли дотянет до суда.

— Хорошо бы, если так.

— Вы очень его любили?

— Не его, а того, кем он мне казался.

Макхуэртер кивнул.

— Наверное, такое со многими случается. Во всяком случае, все закончилось хорошо. Инспектор Баттл заставил его сознаться…

— Да, благодаря вам, — перебила его Одри. — Только не думайте, что вам удалось провести его. Просто у него были те же сомнения, что и у вас…

— Откуда вы знаете?

— Когда он рассказывал мне о том, как все было, то заметил, что мне очень повезло: была лунная ночь, и вы все видели. А потом через пару фраз он как бы невзначай обронил: в ту ночь шел дождь.

Макхуэртер даже отпрянул от неожиданности.

— А ведь и в самом деле, в понедельник шел дождь, и я просто не смог бы ничего увидеть.

— Но теперь это не имеет значения, — сказала Одри. — Он знал, что ваш рассказ о якобы увиденном вами человеке целиком соответствует действительности. Потому он и заставил Невила сознаться. Он начал подозревать его с той самой минуты, когда Томас рассказал ему о нас с Адрианом. Он понял: если его догадки о мотиве преступления верны, то я совершенно ни при чем. И единственное, чего ему недоставало, — улик против Невила. По его собственным словам, он молил Бога о чуде, и его мольбы были услышаны: Господь послал вас.

— Странно звучит в устах полицейского, — сухо заметил Макхуэртер.

— Но вы ведь и есть чудо. По крайней мере для меня.

— Нет-нет, вы не должны чувствовать себя обязанной мне, — с жаром заговорил Макхуэртер. — Я исчезну из вашей жизни…

— А зачем?

Он смотрел на нее, окончательно ошарашенный. Краска смущения медленно заливала лицо Одри.

— Возьмите меня с собой, — еле слышно пролепетала она.

— Да вы сами не знаете, что такое говорите!..

— Знаю. И мне нелегко это говорить — но сейчас для меня это самое главное. Знаю, времени у нас совсем немного. Да, и еще… я немного несовременна… и… если мы будем вместе, я хотела бы… ну, чтобы все было официально…

— Само собой разумеется, — пробормотал Макхуэртер. — О Господи, неужели вы думаете, что я посмел бы…

— Нет, не думаю, — сказала Одри.

— Но я ведь совсем не подхожу вам. Я думал, вы выйдете ‘ за того солидного мужчину, который так любил вас всю жизнь…

— Вы имеете в виду Томаса? Верный Томас. Даже чересчур верный… Он ужасно предан образу той девушки, в которую был влюблен много лет назад… Кого он действительно любит, так это Мэри, Мэри Олдин, хотя и сам пока об этом не знает.

Макхуэртер шагнул ей навстречу и строго спросил:

— Вы все это искренне говорите?

— Да. Я хотела бы всегда быть с вами, и чтобы никаких разлук… А если ты уедешь, я останусь одна до конца своих дней — такого, как ты, я больше никогда не встречу…

Макхуэртер вздохнул. Он вытащил бумажник и, внимательно изучив его содержимое, озабоченно пробормотал:

— Чтобы зарегистрировать наши отношения за такой срок, придется заплатить изрядную сумму. Завтра с утра первым делом схожу в банк.

— У меня есть деньги, — робко сказала Одри.

— Об этом не может быть и речи. Неужели ты думаешь, что я могу тебе это позволить… И чтобы больше я ничего подобного от тебя не слышал. Поняла?

— Только не будь таким суровым, — ласково сказала Одри.

Он подошел к ней, взял за руку и нежно сказал:

— Прошлый раз, когда я держал тебя в своих объятиях, ты дрожала, как птичка, которая хочет вырваться и улететь. Теперь не улетишь…

— Не улечу. И не надейся…