Хочу изложить всю нашу историю отношений — с первых дней знакомства и до дня его трагической гибели.

Впервые я увидела Эмиаса Крейла на приеме у одного художника. Он стоял у окна, и я заметила его сразу, как только вошла в комнату. Я спросила, кто это. Мне ответили: «Крейл, художник». И я сказала, что хотела бы с ним познакомиться.

В тот раз нам удалось поговорить, наверное, минут десять. Когда человек производит такое впечатление, какое Эмиас Крейл произвел на меня, бесполезно пытаться рассказывать о нем. Скажу одно: когда я увидела Эмиаса Крейла, все остальные показались мне ничтожными и мелкими, это, пожалуй, будет точнее всего.

После нашего знакомства я сразу помчалась смотреть на его картины. У него была в ту пору выставка на Бонд-стрит, одна из его картин была выставлена в Манчестере, еще одна — в Лидсе и две в Лондоне. Я посмотрела их все, все до одной. Затем мы снова с ним встретились.

— Я видела все ваши картины, — сказала я. — Они изумительны.

Он был явно удивлен.

— А кто вам сказал, что вы можете об этом судить? Вы что, в этом разбираетесь?

— Может, и не разбираюсь, — согласилась я. — Но картины все равно чудесные.

— Чепуха все это, — усмехнулся он.

— Ну и ладно, — ответила я. — А как насчет того, чтобы меня написать?

— Если бы вы хоть немного разбирались в живописи, то поняли, что я не пишу портретов хорошеньких женщин.

— А почему обязательно портрет? И я не просто хорошенькая женщина.

Он взглянул на меня так, будто увидел впервые.

— Может, вы и правы, — сказал он.

— Значит, вы согласны? — спросила я. Чуть склонив голову набок, он не спускал с меня глаз.

— Вы действительно необыкновенная девушка.

— Я, знаете ли, довольно богата, — поспешила сообщить я. — И могу вам как следует заплатить.

— А почему вам так хочется, чтобы я вас написал? — спросил он.

— Хочется, и все, — ответила я.

— Разве это веская причина? — спросил он.

— Да. Я всегда добиваюсь того, чего хочу, — ответила я.

— О, девочка, как же вы еще молоды! — воскликнул он.

— Так вы напишете меня? — настаивала я. Он взял меня за плечи, повернул к свету и осмотрел с головы до ног. Потом чуть отступил назад. Я молча ждала.

— Порой мне хотелось написать австралийских макао[128], как они садятся на купол Святого Павла[129], они такие немыслимо яркие… Если я напишу вас на фоне природы — обычного английского пейзажа, мне кажется, я добьюсь того же эффекта.

— Так вы согласны? — спросила я.

— Вы так прекрасны… Какие яркие, сочные, смелые краски. Я вас напишу!

— Значит, решено, — подытожила я.

— Но я должен предупредить вас, Эльза, — продолжал он, — если я буду писать вас, я постараюсь, чтобы вы были вся моей — как душой, так и телом…

— Я на это надеюсь… — отозвалась я.

Я произнесла эти слова очень спокойно. И услышала, как у него перехватило дыхание, увидела, как загорелись глаза.

Вот так внезапно все это началось.

Через несколько дней мы снова встретились. Он хотел, чтобы я приехала к нему в Девоншир — там есть один замечательный пейзаж, на фоне которого он и собирается меня писать.

— И учтите, я женат. И очень люблю свою жену.

Я заметила, что если он ее любит, значит, она славная женщина.

— Она необыкновенная женщина, сама доброта, — сказал он. — По правде говоря, — продолжал он, — она прелесть, и я ее обожаю. Так что примите это к сведению, милая Эльза, и ведите себя соответственно.

Я сказала, что все хорошо поняла.

Он начал работу над картиной через неделю. Кэролайн Крейл встретила меня очень радушно. Хотя я ей не очень понравилась — собственно говоря, почему я должна была ей понравиться? Эмиас вел себя осторожно. Ни одного слова, которое могло бы вызвать подозрение его жены, я тоже держалась с ним почтительно и нарочито вежливо. Но мы оба понимали — это лишь видимость.

Через десять дней он велел мне возвращаться в Лондон.

— Но картина еще не закончена, — сказала я.

— Она еще и не начата, — объяснил он. — Честно говоря, я не могу писать вас, Эльза.

— Почему? — спросила я.

— Вы сами знаете почему, — ответил он. — И поэтому вам придется убраться отсюда. Я не могу сосредоточиться, потому что думаю только о вас.

Мы были в Оружейном саду. День был жаркий и солнечный. Пели птицы, и жужжали пчелы. Казалось, мы были окутаны атмосферой счастья, мира и покоя. Но я этого не чувствовала. Было во всем этом что-то… трагическое. Как будто… все, что было в дальнейшем предопределено судьбой, уже витало над нами. Уже тогда…

Я понимала, что мой отъезд в Лондон ничего не изменит, но сказала:

— Хорошо. Если вы хотите, чтобы я уехала, я уеду.

— Умница, — похвалил меня Эмиас.

Я уехала и не стала ему писать.

Он продержался десять дней, затем приехал сам. Он очень похудел и казался таким изможденным и несчастным, что я даже испугалась.

— Я предупреждал вас, Эльза, — сказал он. — Не говорите, что я вас не предупреждал.

— Я тебя ждала, — ответила я. — Я знала, что ты приедешь.

У него вырвался стон, когда он сказал:

— Есть вещи, которые мужчина не в силах преодолеть. Я не могу ни спать, ни есть, ни работать, потому что все время думаю о тебе.

Я сказала, что знаю об этом и что чувствую то же самое с той минуты, как его увидела. Это — судьба, и незачем с ней бороться.

— Но ты ведь и не боролась, Эльза? — спросил он. И я честно ответила, что совсем не боролась.

Ты еще слишком молода, сказал он, на что я ответила, что это не имеет значения. Следующие несколько недель, должна признаться, мы были счастливы. Даже не счастливы, нет, это не отражает нашего состояния. Это было нечто более глубокое и пугающее.

Мы были созданы друг для друга и наконец обрели друг друга, мы чувствовали, что нам необходимо быть вместе. Навсегда.

Но в какой-то момент Эмиас начал вдруг переживать из-за незаконченной картины. Она не давала ему покоя.

— Забавно получается, — сказал он мне. — Раньше я не мог тебя писать — меня слишком отвлекала сама модель. А теперь я хочу писать тебя, Эльза. Очень хочу и уверен, что эта картина станет моей лучшей картиной. Мне не терпится взять в руки кисти и написать тебя сидящей у старинной бойницы — на фоне безмятежного голубого моря и чинных деревьев, где ты… ты будешь диссонирующей песней торжества. Именно так я должен написать тебя, — продолжал он. — И прошу тебя, не мешай мне, пока я буду работать. Вот когда картина будет закончена, я все расскажу Кэролайн, и мы распутаем наши отношения.

— Кэролайн устроит скандал по поводу развода? — спросила я.

— Думаю, нет, — ответил он. — Но женщины существа непредсказуемые.

— Мне жаль, — сказала я, — если это причинит ей боль, но в конце концов она не первая и не последняя.

— Очень правильно сказано, Эльза. Но Кэролайн не слушается, никогда не слушалась и уж наверняка и впредь не будет слушаться голоса разума. Она любит меня, понятно?

— Понятно, — сказала я, — но если она тебя любит, то должна понять и простить. И поэтому наверняка не захочет мешать, не станет удерживать тебя против воли.

— Такие проблемы не решаются с помощью прописных истин, почерпнутых из современной литературы. Сама природа велит человеку бороться не на жизнь, а на смерть.

— Но мы все-таки цивилизованные люди, — возразила я.

— Цивилизованные? — рассмеялся Эмиас. — Кэролайн, наверное, с удовольствием зарубила бы тебя топором. Она вполне на такое способна. Разве ты не понимаешь, Эльза, что она будет страдать — страдать? Знаешь ли ты, что такое страдание?

— Тогда не говори ей, — сказала я.

— Нет, — упирался он. — Разрыв неизбежен. Ты должна принадлежать мне, и принадлежать на законных основаниях, Эльза. Чтобы весь мир знал, что ты моя.

— А что, если она откажется развестись с тобой? — спросила я.

— Не думаю, — ответил он.

— Чего же тогда ты боишься? — спросила я.

— Не знаю… — медленно произнес он.

Понимаете, он знал Кэролайн. Я же совсем ее не знала.

Если бы я только могла предположить…

Мы вернулись в Олдербери. На этот раз обстановка была сложной. Кэролайн что-то заподозрила. Мне это не нравилось… очень не нравилось… с каждым днем все больше. Я всегда ненавидела ложь. Я считала, что нам следует ей обо всем рассказать. Но Эмиас и слышать об этом не хотел.

Но самым потрясающим было другое — я видела, что ему все это было совершенно безразлично. Он любил Кэролайн и не хотел причинять ей боль, но, в сущности, его мало трогало, честно ли или нечестно по отношению к ней он себя ведет — ему на это было глубоко наплевать. Для него не было ничего важней его живописи, все остальное было вторично. Никогда еще за все время нашего знакомства я не видела его в таком экстазе, он работал как одержимый. Теперь-то я понимаю, что он был настоящим гением. Настолько увлеченным своим творчеством, что его мало заботили такие мелочи, как соблюдение приличий или чье-то двусмысленное положение. Я же воспринимала все очень болезненно. Я оказалась в крайне неловкой ситуации. Кэролайн меня терпеть не могла — и была по-своему права. Единственное, что могло что-то изменить, — это открыть ей правду.

Но Эмиас продолжал твердить, что нельзя дергаться, пока он не закончит картину. А может, никаких дерганий и не будет, сказала я. У Кэролайн ведь наверняка есть чувство собственного достоинства и гордость.

— Я не хочу двуличничать, — настаивала я. — Мы должны сказать ей все как есть.

— К чертям твою честность! — взорвался Эмиас. — Я пишу картину, мне некогда. Дай мне нормально работать.

Я его понимала, он же меня понять не хотел.

В конце концов я не выдержала. Кэролайн завела разговор о планах на осень. Она говорила об их поездке к одному скульптору с такой уверенностью, что мне стало тошно, противно и стыдно, оттого что мы держим ее в полном неведении. Ну а если честно, меня раздражало, что она совершенно меня игнорировала, причем так вежливо и утонченно, что и придраться было не к чему.

Поэтому я и выдала ей все напрямик. В глубине души я и сейчас считаю, что все сделала правильно. Хотя, разумеется, не решилась бы на это, если хоть на мгновение могла представить, к чему это приведет.

И тут началось… Эмиас жутко рассвирепел, но вынужден был подтвердить, что я сказала правду.

Я никак не могла понять, что творится на душе у Кэролайн. Мы все Отправились к Мередиту Блейку на чай, там она держалась великолепно — болтала, смеялась… Я, наивная дурочка, решила, что она смирилась. Мне было крайне неловко и дальше оставаться у них в доме, но Эмиасу нужно было закончить работу. Я надеялась, что, может, все-таки Кэролайн уедет. Всем было бы лучше, если бы она уехала.

Я не видела, как она выкрала кониум. Не хочу лгать и поэтому не стану отрицать, что, возможно, она действительно украла его, чтобы покончить с собой.

Возможно. Но я так не считаю. По-моему, она была до корней волос собственницей. И очень ревнивой. Такие женщины никогда не отдадут того, что им, как они считают, принадлежит по праву. Эмиас был ее собственностью. Ей было легче убить его, чем отдать другой женщине. По-моему, она тогда же и решила его убить. И лекция Мередита о кониуме, о его опасных свойствах были ей как нельзя кстати: не нужно ни о чем думать, что-то искать, идеальное средство… Злобная и мстительная, эта дамочка умела сводить счеты. Эмиас, конечно же, знал, что она опасный человек. Я же ничего такого и предположить не могла.

На следующее утро у них с Эмиасом состоялся финальный разговор. Я сидела на террасе и слышала большую часть их диалога. Эмиас держался превосходно — был терпелив и спокоен. Он призывал ее к сдержанности. Сказал, что любит и ее и дочку и всегда будет любить. Что сделает все возможное, чтобы обеспечить их будущее. Потом разозлился и заявил:

— Пойми, я намерен жениться на Эльзе, и ничто не помешает мне это сделать. Мы с тобой всегда считали, что необходимо уважать свободу личности. Что бы ни случилось. И вот теперь этот момент настал.

— Поступай как знаешь, — сказала ему Кэролайн. — Я тебя предупредила.

Эти слова она произнесла совсем тихо, но тон, каким они были сказаны, был просто зловещим.

— Что ты хочешь этим сказать, Кэролайн? — спросил Эмиас.

— Ты — мой, и я не могу отпустить тебя. Понимаешь, не могу, — сказала Кэролайн. — Я скорее убью тебя, чем отдам этой девчонке…

Как раз в эту минуту на террасу вышел Филип Блейк. Я встала и пошла ему навстречу. Я не хотела, чтобы он услышал их разговор.

Затем на террасу вышел Эмиас и сказал, что пора идти работать. Мы вместе отправились в сад. Он молчал. Сказал только, что Кэролайн ничего и слышать не хочет, — но, ради бога, он не желает сейчас об этом говорить. Ему необходимо сосредоточиться. Ему нужен еще один день, сказал он, и картина будет закончена.

— Это будет лучшая моя работа, Эльза, — добавил он. — Хотя за нее приходится платить слезами и кровью.

Чуть позже мне пришлось сбегать за пуловером. Дул холодный ветер. Когда я вернулась, там уже была Кэролайн. Наверное, в очередной раз пыталась его уговорить. Еще там были Филип и Мередит Блейки. Когда я вошла в сад, Эмиас сказал, что хочет пить, но пиво его какое-то теплое.

Кэролайн обещала прислать холодного пива. Сказала она это совершенно спокойно, почти дружеским тоном. Она была хорошей актрисой, эта гадина. Должно быть, она уже решилась.

Минут через десять она принесла пиво. Сама. Эмиас писал. Она налила пиво в стакан, поставила у него под рукой. Мы на нее не смотрели. Эмиас был весь в работе, а я должна была сидеть неподвижно.

Эмиас выпил пиво, как всегда, залпом. Затем, скорчив гримасу, сказал, что пиво какое-то противное, хотя, конечно, холодное.

И даже когда он это сказал, у меня не возникло ни тени подозрения. Я только засмеялась:

— Гурман!

Увидев, что он все выпил, Кэролайн ушла.

Прошло минут сорок до того момента, когда Эмиас Пожаловался на ломоту и боль в суставах. Наверное, где-то простудился, заметил он. Эмиас терпеть не мог всяких недомоганий и разговоров на эти темы. Затем он дурашливо произнес:

— Старость не радость. Промахнулась ты, Эльза, связалась со старой развалиной.

Я засмеялась, хотя видела, что он едва передвигает ноги и пару раз скривился от боли. Мне и в голову не могло прийти, что это вовсе не простуда. Потом он выдвинул скамейку и прилег на нее, время от времени вытягивая руку, чтобы сделать очередной мазок. Он часто так делал, когда писал. Сидел вот так развалившись, переводя взгляд с меня на холст. Полежит с полчасика, а потом встает. Поэтому я совершенно не встревожилась.

Тут раздался гонг, призывающий на ленч, но Эмиас сказал, что хочет остаться — вроде как есть ему совсем не хочется. Это тоже было у него в обычае, и потом, я подумала, какое ему удовольствие сидеть с Кэролайн за одним столом…

Говорил он тоже странно — отрывисто, словно ворчал. Но и это не было чем-то особенным — так он начинал говорить, когда в работе его что-то не устраивало.

Спустился Мередит. Он заговорил с Эмиасом, но Эмиас лишь что-то хмыкнул в ответ.

Мы с Мередитом направились к дому, оставив Эмиаса в саду. Оставили одного — умирать. Я никогда не сталкивалась с болезнями, не общалась с больными людьми, не разбиралась в этом, думала, что на Эмиаса просто накатило дурное настроение. Если бы я могла предположить… Если бы поняла… Быть может, окажись рядом врач, его еще можно было спасти… О господи, почему я не… Что толку теперь об этом думать? Я была слепой дурой. Слепая, ничего не соображающая дура…

Больше рассказывать нечего.

Кэролайн и гувернантка пошли после ленча в сад. Вскоре ушел и Мередит. И сейчас же прибежал обратно. Он сказал нам, что Эмиас умер.

В ту же секунду я все поняла. Я поняла, что это дело рук Кэролайн. Только я не знала, что это яд. Я думала, что она либо застрелила его, либо всадила нож…

Мне хотелось растерзать ее, убить…

Зачем она это сделала? Зачем? Он был таким живым, таким энергичным, сильным… Лишить его жизни — обратить в неподвижный труп. Только чтобы не отдавать мне…

Страшная женщина…

Страшная, жестокая, мстительная, достойная лишь презрения…

Я ненавижу ее. До сих пор ненавижу.

Ее даже не повесили.

А жаль…

Впрочем, для нее и виселицы было бы мало…

Я ее ненавижу… ненавижу… ненавижу…

Конец рассказа леди Диттишем.

Уважаемый мосье Пуаро!

Посылаю Вам описание событий, имевших место в сентябре 19… года и свидетельницей которых я была.

Излагаю их с полной искренностью, ничего не утаивая. Можете показать мое письмо Карле Крейл. Возможно, оно причинит ей боль, но я всегда считала, что лучше правда, чем сладкая ложь. Именно правда. Полуправда может принести только вред. Нужно иметь смелость, чтобы смотреть правде в глаза. Иначе жизнь вообще не имеет смысла. Поверьте мне, почти все наши беды исходят от людей, которые оберегают нас от правды.

Меня зовут Сесилия Уильямс. Миссис Крейл наняла меня в качестве гувернантки для своей сводной сестры Анджелы Уоррен в 19… году, когда мне было сорок восемь лет.

Олдербери — очень красивое поместье в южном Девоне, которое принадлежало многим поколениям семьи мистера Крейла. Я слышала, что мистер Крейл — известный художник, но лично познакомилась с ним только по приезде в Олдербери.

В доме жили мистер и миссис Крейл, Анджела Уоррен, которой в ту пору было тринадцать лет, и трое слуг, проработавших у них в услужении много лет.

Моя воспитанница оказалась девочкой очень одаренной и многообещающей. Природа щедро наделила ее талантами, и работать с ней было очень приятно. Она была совершенно несдержанна и не очень дисциплинированна, но эти недостатки, как правило, проявляются у ярких натур, а я предпочитаю именно неординарных воспитанниц. Это уже задача педагога — направить избыток энергии в нужное русло.

В общем, насколько я поняла, Анджелу можно было приучить к дисциплине. Просто она была несколько избалована — в основном стараниями миссис Крейл, которая слишком уж ей потакала. Что же касается мистера Крейла, то его влияние на девочку, на мой взгляд, было пагубным. Он был то чересчур снисходителен, то излишне строг безо всякой на то надобности. Он вообще был человеком настроения, что обычно объясняют артистическим темпераментом.

Я лично никогда не могла понять, почему творческим натурам принято прощать неумение держать себя в рамках приличия. Мне работы мистера Крейла не нравились. Композиция расплывчатая, краски чересчур уж яркие, но, естественно, никто моего мнения не спрашивал.

Очень скоро я искренне привязалась к миссис Крейл. Я восхищалась ее великодушием и тем, как стойко она переносит жизненные неурядицы. Мистер Крейл был не из верных мужей, и это, на мой взгляд, приносило ей много огорчений. Более волевая женщина давно бы его оставила, но миссис Крейл, по-моему, такая мысль даже не приходила в голову. Она очень переживала по поводу его романчиков, но всегда прощала. Правда, не могу сказать, что она была уж совсем безмолвна. Она ругалась с ним. Но с него как с гуся вода.

В то же время на суде говорилось, что они жили как кошка с собакой. Я бы этого не сказала: миссис Крейл обладала чувством собственного достоинства и не позволяла себе ничего лишнего, они, конечно, ссорились, но я считаю это вполне естественным в подобных обстоятельствах.

Я прожила у миссис Крейл чуть больше двух лет, когда в доме появилась мисс Эльза Грир. Она прибыла в Олдербери летом 19… года. Ранее миссис Крейл не была с ней знакома. Мисс Грир была приятельницей мистера Крейла и, как выяснилось, приехала туда, чтобы позировать для его очередной картины.

Было совершенно очевидно, что мистер Крейл увлечен этой особой, которая весьма грубо подогревала его интерес. Вела она себя, на мой взгляд, вызывающе, ибо была откровенно дерзка с миссис Крейл и на глазах у всех флиртовала с мистером Крейлом.

Естественно, миссис Крейл мне ничего не говорила, но я видела, что она очень подавлена, и я всячески старалась отвлечь ее и снять тяжесть с ее души. Мисс Грир ежедневно позировала мистеру Крейлу, но работа у него, как я заметила, не очень-то спорилась. У них, несомненно, было еще о чем поговорить!

Моя воспитанница, к счастью, почти не замечала происходящего. Анджела в известном смысле отставала от своих сверстниц. Хотя с интеллектом у нее было все в порядке, ее нельзя было причислить к детям, развитым не по годам. У нее не возникало желания читать запрещенные книги, и она не проявляла нездорового любопытства, столь присущего девочкам ее возраста.

По детскому своему простодушию она не видела ничего предосудительного в дружбе между мистером Крейлом и мисс Грир. Тем не менее мисс Грир она невзлюбила и считала ее глупой пустышкой. В этом она была совершенно права. Мисс Грир, на мой взгляд, получила хорошее образование, но она никогда не брала в руки книгу и была совершенно незнакома с современной литературой. Более того, она не умела поддержать интеллектуальную беседу.

Ее интересы были целиком сосредоточены на собственной внешности, туалетах и мужчинах.

Анджела, по-моему, не сознавала, что ее сестра несчастна. В ту пору она не отличалась особой проницательностью. В голове у нее были только шалости вроде лазания по деревьям или катания на велосипеде на бешеной скорости. Кроме того, она очень любила читать, причем книги всегда выбирала самые стоящие.

Миссис Крейл всегда старалась скрыть от Анджелы свою подавленность и пыталась выглядеть бодрой и веселой.

Когда мисс Грир уехала обратно в Лондон, все в доме очень этому обрадовались. Слуги тоже невзлюбили ее — не меньше, чем я. Она умела доставлять людям массу беспокойства, забывая при этом о благодарности.

Вскоре уехал и мистер Крейл, и, разумеется, я сразу смекнула, что он помчался вслед за этой особой. Мне было очень жаль миссис Крейл. Она крайне болезненно переживала его отъезд. Я была очень разочарована в мистере Крейле.

Когда у человека прелестная, благородная, умная жена, он не имеет права так к ней относиться.

Однако и она, и я надеялись, что этот роман вскоре закончится. Нет, мы, разумеется, не обсуждали эту тему, но она прекрасно понимала, какие чувства я испытываю.

К сожалению, несколько недель спустя эта парочка снова появилась в поместье. Оказалось, работа над картиной должна быть продолжена.

Теперь мистер Крейл работал гораздо плодотворнее. По-видимому, мысли его были гораздо меньше заняты этой особой, нежели самим портретом. Тем не менее мне было ясно, что финал этого романа будет совсем иным, чем прежде. Эта особа так вцепилась в него своими коготками, что вырваться представлялось не таким уж простым делом. Настроена она была весьма решительно. Он был словно воск в ее руках.

Напряжение достигло крайней точки в день накануне его смерти, то есть семнадцатого сентября. Поведение мисс Грир в последние дни было просто вызывающим. Она жаждала самоутверждения. Миссис Крейл вела себя так, как подобает благородной женщине. Она была предельно вежлива и в то же время ясно давала понять мисс Грир, что о ней думает.

Семнадцатого сентября, когда мы сидели после ленча в гостиной, мисс Грир вдруг сообщила, что она намерена обставить эту комнату на свой вкус — как только поселится в Олдербери.

Естественно, миссис Крейл не могла смолчать. Она потребовала объяснения, и мисс Грир имела наглость заявить в нашем присутствии, что собирается выйти замуж за мистера Крейл а. За женатого человека! Представляете, она посмела это сказать! И кому? Его жене!

Я очень рассердилась на мистера Крейла. Как он мог позволить этой особе оскорблять его жену, да еще в ее собственной гостиной? Если он решил уйти к этой девице, то и уходил бы, а не приводил ее в собственную семью, чтобы она вела себя подобным образом.

Но даже в эту минуту миссис Крейл держалась очень достойно. И когда в гостиную вошел ее муж, она незамедлительно потребовала у него объяснения.

Он, естественно, не мог не рассердиться на мисс Грир за то, что она, по глупости, еще больше усложнила ситуацию. К тому же она выставила его перед всеми нами в очень невыгодном свете, а мужчины терпеть этого не могут. Они создания тщеславные.

Рослый и крупный мужчина, он стоял в дверях озираясь, как напроказивший школьник. Тогда как его жена держалась на редкость благородно. Он вынужден был пробормотать что-то вроде того, что да, это правда, но, мол, он вовсе не хотел, чтобы это дошло до нее таким образом.

Она молча на него посмотрела, и я никогда еще не видела столь презрительного взгляда, затем она вышла из комнаты с гордо поднятой головой. Она была очень красива, гораздо красивее этой броской особы. И поступь у нее была поистине королевская.

Я всем сердцем надеялась, что судьба пошлет Эмиасу Крейлу достойное наказание за непростительную обиду, которую он нанес этой столько страдавшей из-за него благороднейшей женщине!

Впервые я осмелилась выразить свое сочувствие, ко миссис Крейл меня перебила:

— Мы должны стараться вести себя так, будто ничего не произошло. Это самое лучшее. И сейчас все мы пойдем на чай к Мередиту Блейку.

— Вы поразительно добрый человек, миссис Крейл, — отозвалась я.

— Вы просто не знаете… — пробормотала она.

Уже собравшись выйти из комнаты, она вернулась и поцеловала меня.

— Вы очень меня поддерживаете, — сказала она.

Она пошла к себе в комнату и, по-моему, там все-таки дала волю слезам. Увидела я ее, когда они все собрались уходить. На ней была шляпа с большими полями, которые сильно затеняли лицо, — она очень редко ее надевала.

Мистер Крейл чувствовал себя неловко, но всячески изображал полную беспечность. Мистер Филип Блейк тоже пытался вести себя непринужденно. Мисс Грир напоминала кошку, налакавшуюся сливок. Она прямо-таки мурлыкала от удовольствия!

В общем, они отправились в гости. А вернулись около шести. В этот вечер мне больше уже не удалось переговорить с миссис Крейл наедине. За ужином она держалась очень спокойно и дружелюбно и очень скоро, пожелав всем спокойной ночи, удалилась. По-моему, только одна я знала, как она страдает.

Весь остаток вечера мистер Крейл и Анджела только и делали, что переругивались. Снова зашла речь о ее отъезде в школу. Он был явно не в духе, а она чересчур назойлива. Относительно школы все было давным-давно решено, ей уже накупили кучу обновок и дорожных принадлежностей, совсем ни к чему было снова заводить этот разговор, но она вдруг опять стала предъявлять ему претензии. Думаю, на нее просто повлияла напряженная атмосфера, образовавшаяся в доме. Не меньше, чем на остальных, хотя многого она еще не понимала. Я же, к сожалению, была слишком увлечена собственными мыслями и вовремя ее не остановила, что мне, учитывая ее характер, приходилось делать довольно часто. Все кончилось тем, что она швырнула в мистера Крейла пресс-папье и выбежала из комнаты.

Я пошла вслед за ней и хорошенько отчитала, сказав, что мне стыдно за ее ребяческое поведение. Она принялась было мне перечить, но я резко остановила ее.

Я хотела зайти к миссис Крейл, но постеснялась лишний раз ее побеспокоить. И очень жалею об этом. Может, если бы мы с ней поговорили, все бы обошлось. Бедной леди совершенно некому было довериться. Хотя я очень ценю сдержанность, должна с горечью признать, что порой результат ее может быть весьма непредсказуем. Иногда уж лучше дать волю своим чувствам.

По пути в свою комнату я наткнулась на мистера Крейла. Он пожелал мне спокойной ночи, но я не ответила.

Следующий день выдался просто чудесным. И я, проснувшись, подумала, что, когда в природе царит такая благодать, даже на мужчину это должно оказать благотворное влияние, он опомнится, придет в себя.

Перед тем как спуститься к завтраку, я зашла в комнату к Анджеле, но ее уже след простыл. Я подобрала с пола порванную юбку и взяла ее с собой — хотела заставить ее после завтрака заняться починкой.

Анджела, однако, взяв на кухне хлеб с джемом, куда-то скрылась. Позавтракав, я отправилась на ее поиски. Я для того это рассказываю, чтобы вы поняли, почему я не была утром рядом с миссис Крейл. Увы, вместо того чтобы как-то ее поддержать, я сочла, что прежде всего обязана разыскать эту непоседу. Она совсем отбилась от рук и упорно не желала заниматься починкой своих вещей. Подобное своеволие было недопустимо.

Обнаружив, что на месте нет ее купальника, я пошла на пляж. Но ни на море, ни на скалах я ее не обнаружила и решила, что она сбежала во владения мистера Мередита Блейка. Они были большими друзьями. Я села в лодку и перебралась на другую сторону бухты, но и там ее не было, и я ни с чем вернулась домой. Миссис Крейл, мистер Мередит Блейк и мистер Филип Блейк сидели на террасе. Утро было ветреным, но жарким, а потому и в доме и на террасе было очень жарко. Миссис Крейл спросила у мужчин, не хотят ли они холодного пива.

Надо сказать, при доме была небольшая теплица, пристроенная еще в правление королевы Виктории. Миссис Крейл она не нравилась, поэтому она устроила там нечто вроде бара. Там было несколько полок, на которых стояли бутылки с джином, вермутом, лимонадом, имбирным пивом и прочими напитками. Имелся и ледник, который каждое утро наполняли льдом, там охлаждали пиво и эль.

Миссис Крейл пошла к теплице, я — вместе с ней. Возле холодильника стояла Анджела и что-то делала с бутылкой пива.

Миссис Крейл опередила меня:

— Мне нужна бутылка для Эмиаса.

Сейчас мне трудно понять, упустила ли я что-нибудь, что должно было меня насторожить, или нет… Голос у нее был самый обычный. Но, конечно, в тот момент меня больше интересовала Анджела, без спросу залезшая в холодильник. И я, помнится, даже порадовалась, что ока покраснела и что вид у нее был виноватый.

Я отчитала ее, и, к моему удивлению, она восприняла отповедь очень кротко. Я спросила ее, где она пропадала.

— Купалась, — сказала она.

— Я не видела тебя на море, — сказала я.

Она засмеялась. После я спросила, где ее шерстяная кофта, на что она ответила, что, видимо, забыла ее на берегу.

Я специально делаю акцент на этих мелочах, чтобы вам было понятно, почему я позволила миссис Крейл самой отнести пиво в Оружейный сад.

Что еще происходило в то утро, я не помню. Анджела, взяв шкатулку с нитками, без дальнейших напоминаний принялась зашивать свою юбку. Я, кажется, тоже села что-то зашивать — скорее всего, какие-нибудь салфетки… Мистер Крейл к ленчу не явился. Хорошо, что хоть на это у него хватило такта.

После ленча миссис Крейл сказала, что идет в Оружейный сад. Я хотела поискать на пляже кофту Анджелы, поэтому мы пошли вместе. Она вошла за ограду, я же двинулась дальше, но ее крик заставил меня вернуться. Я вам уже рассказывала, что она попросила меня срочно вызвать врача. По дороге я встретила мистера Мередита Блейка и, передав ему просьбу миссис Крейл, побежала назад, к ней.

Все это я рассказала в свое время следователям, а затем на разбирательстве в суде. Сейчас же я намерена написать то, о чем никогда никому не говорила, ни единой живой душе. На все заданные мне вопросы я отвечала абсолютно правдиво. Тем не менее на мне лежит грех — я скрыла некоторые факты, но не жалею об этом. Я бы и сейчас поступила точно так же. Я прекрасно сознаю, что достойна порицания, но думаю, что по прошествии стольких лет вина моя будет выглядеть не столь уж чудовищной — тем более что Кэролайн Крейл все равно была признана виновной.

А произошло следующее. Когда я вбежала в отворенную калитку (а на ногах у меня были легкие сандалии, да и вообще у меня легкая поступь), то увидела странную сцену.

Миссис Крейл носовым платком вытирала стоявшую на столе бутылку. Сделав это, она взяла руку своего мертвого мужа и прижала к бутылке его пальцы. При этом ока была начеку, прислушивалась, не идет ли кто. Я увидела на ее лице страх и все поняла.

Теперь я знала, что именно Кэролайн Крейл отравила своего мужа. В этом не могло быть никаких сомнений. Но я не осуждала ее. Он сам довел ее до такого состояния, когда человек больше не в силах это выносить, он сам слишком долго испытывал судьбу.

Я ни словом не обмолвилась об этом миссис Крейл, и она умерла, так и не узнав, что я видела ее в тот момент.

Дочь Кэролайн Крейл не должна начинать свою сознательную жизнь со лжи. Как ни больно будет ей узнать правду, только правда должна сопровождать ее по жизни, правда — это самое важное, может быть, она важнее всего прочего.

Передайте ей от моего имени, чтобы она не осуждала мать. Ее подвергли слишком жестокому испытанию, которое не в силах выдержать ни одна любящая женщина. Пусть попробует понять ее и простить.

Конец рассказа Сесилии Уильямс.