Мой Старик тогда сказал: «Старайся побольше вовлекать их в разговор…»

На следующее утро, пока я брился, я думал о том, что это дало.

Эдит де Хэвиленд говорила со мной — более того, она даже искала со мной встречи. Клеменси тоже говорила со мной (или, кажется, это я начал с ней разговор…). Говорила со мной и Магда — для нее я был не более чем зритель на ее спектаклях. С Софией, естественно, я тоже говорил. И даже няня говорила со мной. Но стал ли я хоть на йоту мудрее от этих бесед? Была ли сказана хоть одна ведущая к разгадке фраза? Или слово? Далее, заметил ли я какие-нибудь признаки непомерного тщеславия, которому придавал такое значение отец? Нет… никаких.

Единственный, кто не выразил ни малейшего желания говорить со мной, был Филип. Мне это показалось неестественным. Особенно теперь, когда он не мог не знать, что я хочу жениться на его дочери… И при этом вел себя так, будто меня в доме нет. Вполне возможно, что он был недоволен моим присутствием. Эдит де Хэвиленд извинилась за него, сказала, что это манера поведения. Она явно беспокоится за него. Но почему?

Я стал думать об отце Софии. Он был человеком с подавленными комплексами. Рос несчастным ревнивым ребенком, ему ничего не оставалось, как замкнуться в своей скорлупе. Он погрузился в мир книг — в дебри истории. За его напускной холодностью и сдержанностью могут скрываться страстные чувства. Тривиальный мотив — убийство по финансовым соображениям — никого бы не убедил. Мне ни разу не пришла мысль о том, что Филип Леонидис способен был отравить отца из-за того, что у него было денег меньше, чем ему бы хотелось. Но могли быть и глубокие психологические причины, заставлявшие его желать смерти отца. Филип в свое время поселился в отцовском доме, а позднее туда перебрался и Роджер, после того как во время войны разбомбило его дом. Филип изо дня в день видел, что не он, а Роджер — любимец отца. И не могла ли в его воспаленный мозг закрасться мысль о том, что единственный для него выход — смерть отца? А тут еще и благоприятное стечение обстоятельств, когда эта смерть могла быть инкриминирована старшему брату? Роджеру нужны были деньги — он оказался накануне банкротства. Не подозревая о том, что у Роджера состоялся разговор с отцом и отец предложил ему помощь, Филип мог воспользоваться моментом — мотив для убийства был настолько очевиден, что подозрение непременно должно было пасть на Роджера. Но неужели душевное равновесие Филипа было до такой степени нарушено, что он решится на убийство?

Я порезал бритвой подбородок и выругался. Какого черта! Чем я, собственно, занимаюсь? Пытаюсь обвинить в убийстве отца Софии? Недурное занятие… София не для этого позвала меня сюда.

А может быть… Тут явно было что-то недоговоренное, что-то скрывалось за этой просьбой Софии. А вдруг — у нее возникло мучительное подозрение, что ее отец убийца? В этом случае она ни за что не согласилась бы выйти за меня замуж, если, конечно, подозрение оправдалось бы. И поскольку это была София, ясноглазая и мужественная, она хотела добиться правды — неясность навсегда создала бы преграду между нами. В сущности, разве она не говорила мне: «Докажи, что все мои мучительные подозрения неверны. Ну, а если они справедливы, докажи мне их правомерность… чтобы я могла поверить в этот ужас и посмотреть правде в глаза».

Знала ли Эдит де Хэвиленд, — или, может быть, тоже только подозревала, что Филип виновен? Что она хотела сказать своей фразой: «Люблю, но не делаю из них кумиров»?

И что означал странный взгляд, брошенный Клеменси, когда я спросил ее, кого она подозревает, и она ответила: «Лоренс и Бренда главные, на кого падает подозрение».

Вся семья хотела, чтобы это были Бренда и Лоренс, надеялись на это, но никто по-настоящему не верил, что это были они…

Но вся семья могла ошибаться. Все-таки это могли быть Лоренс и Бренда.

Или только Лоренс, а не Бренд а…

Что ни говори, а это было бы наименее болезненным выходом из сложившейся ситуации.

Я в последний раз приложил ватный тампон к порезу на подбородке и отправился завтракать, с твердым намерением как можно скорее поговорить с Лоренсом Брауном.

Когда я допивал вторую чашку кофе, мне вдруг пришла мысль, что и на меня начинает действовать кривой домишко, я тоже хотел найти не явные доказательства, а доказательства, которые бы устраивали меня.

Закончив завтрак, я прошел через холл и поднялся по лестнице. София сказала, что я найду Лоренса в классной комнате, где он занимается с Юстесом и Жозефиной.

Я остановился на лестничной площадке перед дверью Бренды. Я колебался: что лучше — позвонить, постучать или прямо войти, без предупреждения? Я решил вести себя так, будто это не личные покои Бренды, а просто часть дома Леонидисов, которую я еще не видел.

Я открыл дверь и прошел внутрь. Все было тихо, и казалось, что никого нет. Дверь налево в большую гостиную была закрыта. Справа две открытые двери вели в спальню и примыкающую к ней ванную комнату. Я знал, что это была та самая ванная по соседству со спальней Аристида Леонидиса, где хранились эзерин и инсулин. Их, очевидно, уже давно изъяла полиция. Я толкнул дверь и проскользнул внутрь.

Теперь мне стало ясно, как легко было обитателю этого дома (и с не меньшим успехом любому человеку со стороны) подняться сюда и незамеченным проникнуть в ванную.

Она была отделана с большой роскошью: сверкающий кафель, утопленная в полу ванна. У стены целый набор электрических приборов: небольшая плита с грилем, электрический чайник, маленькая электрическая кастрюля, тостер, — словом, все, что может понадобиться камердинеру для обслуживания престарелого хозяина. На стене висела белая эмалированная аптечка. Я открыл дверцу: две мензурки, рюмочка для промывания глаз, пипетка, несколько пузырьков с этикетками, аспирин, борная кислота, йод, лейкопластырь, бинты. На отдельной полочке запас инсулина, две иглы для шприца и бутылочка медицинского спирта. На третьей полочке стоял пузырек с надписью «Таблетки» там было всего одна или две таблетки для приема на ночь, как и было предписано. Там же, по всей вероятности, находились прежде и глазные капли. Все было аккуратно расставлено, все под рукой в случае необходимости, в том числе под рукой убийцы…

Я мог сделать с пузырьками все что угодно, а затем неслышно выйти, спуститься вниз, и никто бы не узнал, что я был здесь.

Ничего нового я, конечно, не открыл, но понял, насколько трудная задача стояла перед полицией.

Только виновный мог пролить свет на то, как все было.

«Запугайте их, — сказал мне Тавернер. — Выгоните из нор. Пусть думают, что мы что-то знаем. Надо им все время мозолить глаза. При такой тактике рано или поздно наш преступничек начнет нервничать и поведет себя активно — тут-то мы его и заграбастаем».

Но пока что преступник никак не реагировал на мое «запугивание».

Я вышел из ванной. Кругом не было ни души. Я двинулся по коридору — слева от меня была столовая, справа — спальня Бренды и ее личная ванная, где возилась горничная. Дверь в столовую была закрыта. Из задней комнаты слышался голос Эдит де Хэвиленд — она пыталась дозвониться до пресловутого торговца рыбой.

Я поднялся по витой лестнице на второй этаж. Здесь, я знал, находились спальня и гостиная Эдит, еще две ванные и комната Лоренса Брауна, за ней снова лестница — короткий марш вниз в большую комнату над помещением для прислуги. Эта комната была приспособлена под класс для занятий. Я остановился перед закрытой дверью, из-за которой доносился чуть более громкий, чем обычно, голос Лоренса Брауна.

Привычка Жозефины подслушивать была, должно быть, заразительна — я беззастенчиво прислонился к дверному косяку и стал слушать.

Шел урок истории, тема — Директория во Франции[130]. Чем дальше я слушал, тем сильнее меня охватывало удивление: Лоренс Браун оказался великолепным учителем!

Не знаю даже, почему это меня так поразило. В конце концов, Аристид Леонидис славился своим умением подбирать людей. Лоренс Браун, несмотря на свою серенькую внешность, был наделен даром пробуждать интерес и воображение своих учеников. Трагедия Термидора[131], декрет, ставящий вне закона сторонников Робеспьера[132], блестящий Баррас[133], хитрый Фуше[134] и, наконец, Наполеон[135], полуголодный молодой лейтенант артиллерии, все это оживало, обретало реальные черты в его изложении.

Вдруг Лоренс остановился и стал задавать вопросы Юстесу и Жозефине. Он предложил им поставить себя на место сначала одних, а потом других участников драмы. И если ему мало что удалось извлечь из Жозефины, гундосившей, будто у нее насморк, Юстес не мог не вызвать удивления. Куда девалась его мрачная сдержанность? В ответах чувствовались ум, сообразительность, а также тонкое чутье, несомненно унаследованное от отца.

Затем я услышал звук резко отодвигаемых стульев. Я поднялся на несколько ступенек и сделал вид, что спускаюсь. И тут же дверь распахнулась, и появились Юстес и Жозефина.

— Хелло! — приветствовал я их.

Юстес с удивлением поглядел на меня. Он вежливо спросил:

— Вам что-нибудь надо?

Жозефина, не проявив ни малейшего интереса к моей особе, прошмыгнула мимо.

— Мне просто хотелось взглянуть на вашу классную комнату, — соврал я не слишком убедительно.

— Вы ее, кажется, уже видели на днях? Ничего особенного, типичная комната для маленьких детей. Раньше она и была детской. До сих пор игрушки повсюду.

Юстес придержал дверь, пока я входил.

Лоренс Браун стоял у стола, он поглядел на меня, покраснел и, пробормотав что-то невнятное в ответ на мое приветствие, поспешил из комнаты.

— Вы напугали его, — сказал Юстес. — Он очень пугливый.

— Тебе он нравится?

— В общем, да. Жуткий недотепа, правда.

— Он неплохой учитель?

— Да. В сущности говоря, с ним очень даже интересно. Знает массу всего, учит смотреть на вещи по-новому. Я, например, не знал раньше, что Генрих Восьмой[136]писал стихи, Анне Болейн[137], естественно. Весьма недурные, кстати.

Мы еще немного поговорили о таких высоких материях, как «Старый моряк»[138], Чосер[139], политическая подоплека крестовых походов[140], средневековый взгляд на жизнь и такой поразивший Юстеса факт, как запрет Оливера Кромвеля[141] на празднование Рождества. За высокомерием и частыми проявлениями скверного характера в Юстесе скрывались незаурядные способности и любознательность.

Я очень скоро понял источник его вечно дурного настроения. Болезнь для него была не просто тяжелым испытанием — она стала препятствием, рушившим его надежды как раз в тот период, когда он начал получать удовольствие от жизни.

— Я в следующем семестре был бы уже в одиннадцатом классе и носил эмблему школы. А теперь вот вынужден торчать дома и учиться вместе с этой дрянной девчонкой. Ведь Жозефине всего-то двенадцать.

— Но у вас ведь разная программа обучения?

— Это-то да. Она, конечно, не занимается математикой или, например, латынью. Но что хорошего, когда у тебя и у девчонки один и тот же учитель?

Я попытался пролить бальзам на его оскорбленное мужское достоинство и сказал, что Жозефина вполне смышленое существо для ее возраста.

— Вы так считаете? А мне кажется, она ужасно пустая. Помешана на этой детективной ерундистике. Повсюду сует свой нос, а потом что-то тайком записывает в черной книжечке — хочет показать, будто узнала нечто очень важное. Просто глупая девчонка, и больше ничего, — снисходительно заключил Юстес. — Девчонки вообще не могут быть сыщиками. Я говорил ей об этом. Я считаю, что мама совершенно права: чем скорее Джо выкатится в Швейцарию, тем лучше.

— И ты не будешь скучать без нее?

— Скучать без двенадцатилетней девчонки? — Юстес смерил меня высокомерным взглядом. — Нет, естественно. И вообще этот дом у меня сидит в печенках. Мама только и делает, что носится в Лондон и обратно, заставляет этих олухов-драматургов переписывать для нее пьесы и поднимает шум из-за каждого пустяка. А папа как запрется со своими книгами, так иногда даже не слышит, когда с ним заговоришь. Уж не знаю, почему мне достались такие странные родители. А возьмите дядю Роджера… Он всегда такой сердечный, что оторопь берет. Вот тетя Клеменси еще ничего, она, по крайней мере, не пристает, хотя мне иногда кажется, что она немного того. Тетя Эдит тоже ничего, но она уже старая. С тех пор, как София приехала, стало вроде повеселее, но она тоже бывает злющая-презлющая. У нас очень странный дом, вы не находите? Уж одно то, что жена твоего деда годится тебе в тетки или даже в сестры… чувствуешь себя жутким ослом!

Я мог понять его чувства. Я вспоминал, хотя и очень смутно, свою сверх-уязвимость в возрасте Юстеса, свой страх показаться не таким, как все, страх, что близкие мне люди в чем-то не соответствуют общепринятым стандартам.

— Ну а что дед? — спросил я. — Ты его любил?

Загадочное выражение промелькнуло на лице Юстеса.

— Дед был определенно антисоциален, — сказал он.

— В каком смысле?

— Ни о чем, кроме как о выгодных сделках, он думать не мог. Лоренс говорит, что это в основе своей плохо. Он был большой индивидуалист. И все это неизбежно должно уйти как социальное явление, вам не кажется?

— Вот он и ушел, — сказал я с жестокой прямотой.

— Ну и хорошо. Не думайте, что я такой бессердечный, но в таком возрасте уже невозможно получать удовольствие от жизни.

— По-твоему, он не получал?

— Я считаю, что нет. В любом случае ему было пора уйти… Он…

Юстес умолк, так как в классную комнату вернулся Лоренс Браун.

Он стал переставлять книги, но мне показалось, что краешком глаза он следит за мной.

Поглядев на ручные часы, Лоренс сказал:

— Я жду тебя здесь ровно в одиннадцать, Юстес. Не опаздывай. Мы и так потеряли много времени за последние дни.

— О кей, сэр.

Юстес не спеша направился к двери и насвистывая вышел из комнаты.

Лоренс Браун снова бросил на меня испытующий взгляд, затем облизнул губы. Я не сомневался, что он вернулся в классную комнату специально для того, чтобы поговорить со мной.

Он перетасовал книги еще раз, делая вид, что усиленно ищет какое-то нужное ему издание, и только потом заговорил.

— Как… Как там у них подвигается? — спросил он.

— У них?

— У полиции.

Он нервно дергал носом, совсем как мышь в мышеловке. Именно так я и подумал: мышь в мышеловке.

— Они меня в свои дела не посвящают.

— Да? А я думал, что ваш отец помощник комиссара…

— Он и есть помощник комиссара. Но не станет же он выдавать служебные секреты.

Я нарочно сказал это многозначительным тоном.

— Значит, вы не знаете, как… что… если… — Голос его окончательно куда-то исчез. — Они не собираются производить арест, вы не знаете?

— Нет, насколько мне известно. Но точно я сказать не берусь.

«Выгоняйте их из нор, — снова припомнил я наказ инспектора Тавернера. — Запугивайте их». Лоренс Браун, судя по всему, был до смерти запуган.

Он заговорил торопливо, срывающимся голосом:

— Вы не представляете себе, как это… такое напряжение… И ничего не знать… Они приходят и уходят… задают вопросы. Я хочу сказать… вопросы, не имеющие никакого отношения к делу.

Он умолк. Я терпеливо ждал. Если он хочет выговориться, я не буду ему мешать.

— Вы ведь были здесь на днях, когда старший инспектор высказал свое чудовищное предположение? О миссис Леонидис и обо мне… Это было ужасно. Чувствуешь свою полную беспомощность. Ты не можешь запретить людям так думать. Но все это подлая ложь. Только потому, что она… Она была намного моложе своего мужа. Какие чудовищные мысли приходят людям в голову… просто ужасные. Я чувствую… я не могу не видеть, что это заговор.

— Заговор? Любопытно.

Это было действительно любопытно, хотя и не в том смысле, как это понимал Лоренс.

— Дело в том, что семья… семья миссис Леонидис мне никогда не симпатизировала. Они всегда относились ко мне высокомерно. Я всегда чувствовал, что они меня презирают.

У него начали дрожать руки.

— И все только потому, что у них всегда были деньги… и власть. Они смотрят на меня сверху вниз. Кто я для них? Простой учителишка, всего лишь жалкий трус, отказавшийся служить в армии. А я отказался по велению совести. Да, именно совести!

Я ничего не ответил.

— Ну хорошо, а что такого, если я боялся? — выкрикнул он. — Боялся, что не справлюсь с собой. Боялся, что не смогу, когда понадобится, заставить себя спустить курок. А где гарантия, что перед тобой нацист? А может быть, это порядочный человек, какой-нибудь деревенский парень, не имеющий отношения к политике… его просто призвали на военную службу. Я считаю, что война аморальна. Вы можете это понять? Да, именно так — война аморальна!

Я по-прежнему хранил молчание, полагая, что этим добьюсь большего, чем если стану ему возражать или соглашаться с ним. Лоренс Браун вел спор сам с собой, постепенно все больше раскрываясь.

— Они всегда надо мной смеялись. — Голос его задрожал. — У меня какой-то особый талант делать из себя посмешище. И это вовсе не оттого, что у меня не хватает мужества, однако я всегда делаю что-то не так. Я однажды бросился в горящий дом, чтобы спасти женщину. Но как только я туда вошел, я сразу же перестал ориентироваться и, задохнувшись от дыма, потерял сознание. Я доставил массу хлопот пожарным, пока они искали меня. Я слышал, как кто-то из них сказал: «И зачем этот болван полез не в свое дело?» Мне не надо ни за что браться — все равно ничего путного не выйдет, все против меня. И тот, кто убил мистера Леонидиса, все сделал так, чтобы подозрение обязательно пало на меня. Его убили для того, чтобы погубить меня.

— А что вы скажете о миссис Леонидис?

Он вдруг покраснел и стал больше похож на человека и меньше на мышь.

— Миссис Леонидис ангел, — пробормотал он. — Настоящий ангел. С какой нежностью и добротой она относилась к своему престарелому мужу. Это совершенно удивительно. Дико, просто дико думать, что она может быть причастна к убийству! Этого не понимает только этот дубина инспектор.

— У него предвзятое отношение. В его архивах немало дел, где пожилые мужья были отравлены прелестными молодыми женами.

— Невыносимый болван! — сказал сердито Лоренс Браун.

Он отошел к стоящему в углу шкафу и начал рыться в книгах.

Решив, что его пора оставить в покое, я неторопливо вышел из комнаты. Когда я проходил по коридору, дверь слева отворилась и на меня почти упала Жозефина. Она появилась так внезапно, словно черт в старинной пантомиме[142]. Лицо и руки ее были в грязи, с уха свисала длинная паутина.

— Где ты была, Жозефина?

— На чердаке.

Я заглянул в полуоткрытую дверь. Несколько ступенек наверх вели в какое-то квадратное чердачное помещение, в темной глубине которого стояли большие баки для воды.

— Что ты там делала?

— Занималась расследованием, — отрезала она сухо.

— Что можно расследовать в чулане, где одни баки?

Она, однако, уклонилась от ответа и только сказала:

— Пойду умоюсь.

— Не помешало бы, — согласился я.

Жозефина скрылась за дверью ближайшей ванной, но тут же выглянула снова.

— По-моему, настало время для второго убийства, вам не кажется? — заявила она.

— Что ты болтаешь? Какое второе убийство?

— Но ведь в книгах всегда за первым следует второе убийство, сейчас как раз пора. Если в доме кто-нибудь о чем-то подозревает, его убирают прежде, чем он успевает рассказать о том, что именно он знает.

— Ты начиталась детективов. В жизни бывает все совсем не так. И если в этом доме кто-нибудь что-то и знает, он, уж во всяком случае, не собирается об этом рассказывать.

— Иногда оно и есть то, о чем они не знают, что в действительности знают.

Донесшийся из ванной ответ Жозефины прозвучал маловразумительно, тем более что он был заглушен шумом льющейся воды.

Я зажмурился от напряжения, пытаясь понять смысл того, что она сказала. Затем, оставив Жозефину, я спустился этажом ниже.

Когда я шел от входной двери к лестнице, я услыхал легкий шорох, и из гостиной вышла Бренда Леонидис.

Она направилась прямо ко мне и, не отрывая взгляда от моего лица, схватила меня за руку.

— Ну что? — спросила она.

В ее вопросе я почувствовал то же нетерпеливое желание получить хоть какие-то сведения, что и у Лоренса Брауна, но только сформулирован вопрос был куда жестче и звучал гораздо выразительнее.

— Ничего, — сказал я, покачав головой.

Она глубоко вздохнула.

— Мне очень страшно, Чарлз. Так страшно…

Страх ее был каким-то щемяще неподдельным. И в этом тесном пространстве он передался мне. У меня возникло желание успокоить ее, помочь… И снова меня охватила острая жалость к ней, такой одинокой среди враждебно настроенных домочадцев.

У нее, наверно, мог бы вырваться крик: «А на моей стороне кто?»[143]

И каков был бы ответ? Лоренс Браун? Что он вообще такое, Лоренс Браун? В трудную минуту на него вряд ли можно положиться. Слабое создание. Перед глазами у меня встала картина: эти двое накануне вечером, выскользнувшие из темного сада.

Мне хотелось ей помочь. Очень хотелось. Но что я мог сделать для нее? Что сказать? В глубине души меня жгло чувство вины, будто за мной следят полные презрения глаза Софии. Я вспомнил, как она сказала: «Попался на удочку».

София не входила, не желала входить в положение Бренды, такой сейчас одинокой, подозреваемой в убийстве. И без единой близкой души вокруг.

Бренда сказала:

— Завтра дознание. А потом… потом что будет?

Я обрадовался, что могу хоть чем-то ее утешить.

— Ничего страшного, — успокоил я ее. — Не стоит так волноваться. Дознание отложат, чтобы дать возможность полиции всех опросить. Правда, отсрочка развяжет руки прессе. До сих пор ведь в газетах не было сообщений о том, что смерть эта не была естественной. Леонидисы люди с положением. Но как только объявят отсрочку, тут-то и начнется цирк (какие иногда приходят на ум несуразные слова. Цирк. Почему из всех слов я выбрал именно это?).

— А репортеры — это очень страшно?

— На вашем месте я не давал бы интервью. Мне кажется, Бренда, вам нужен адвокат.

Испуганно вскрикнув, она слегка отпрянула от меня.

— Нет, нет, это совсем не то, о чем вы думаете. Просто нужен кто-то, кто будет защищать ваши интересы, посоветует вам, как вести себя во время дознания, что говорить и делать или чего не говорить и не делать. Вся беда в том, что вы совсем одна.

Она сильнее сжала мне руку.

— Вы правы, — сказала она. — Вы все понимаете, Чарлз. Вы очень помогли мне… так помогли…

Я спускался по лестнице с приятным чувством удовлетворения. Внизу у входной двери я увидел Софию. Голос ее звучал холодно и даже сухо.

— Долго же ты отсутствовал, — заметила она. — Тебе звонили из Лондона. Тебя ждет твой отец.

— В Ярде?

— Да.

— Интересно, зачем я им понадобился. Что-нибудь просили передать?

София покачала головой. В глазах была тревога. Я привлек ее к себе.

— Не волнуйся, родная, я скоро вернусь.