1

— Письмо? — Бесси Берч покачала головой. — Нет, никакого письма от тетушки я не получала. О чем она стала бы мне писать?

Пуаро предположил:

— Может, она хотела вас о чем-то известить?

— Тетушка была не из тех, кто любит писать. Ей ведь было уже под семьдесят, а в молодости она особого образования не получила.

— Но читать и писать умела?

— Да, конечно. Но до чтения не большая охотница была, хотя все-таки уважала и «Ньюс ов зи уорлд»[163], и «Санди компэниэн»[164]. А писать — это ей всегда давалось с трудом. Если ей надо было что-то мне передать: чтобы мы к ней не приезжали или что она не приедет к нам, — она обычно звонила мистеру Бенсону — аптекарю по соседству — и передавала через него. Он в таких делах человек любезный, услужливый. Район один и тот же, так что звонок стоит всего два пенса. В Бродхинни на почте стоит телефонная будка.

Пуаро кивнул. Разумеется, два пенса — это меньше, чем два с половиной. В портрете миссис Макгинти, который он для себя уже нарисовал, бережливость и прижимистость выделялись довольно заметно. Да, деньги старушка любила.

Мягко, но настойчиво он продолжал:

— Но иногда тетя вам все-таки писала?

— Ну, открытки на Рождество.

— Может быть, в других частях Англии у нее были подруги, которым она писала?

— Про это не знаю. Была у нее золовка, но два года назад она умерла, была еще такая миссис Бердлип — но и эту прибрал Господь.

— Значит, если она кому-то писала, то, скорее всего, в ответ на полученное письмо?

Бесси Берч снова засомневалась:

— Не представляю, кто мог бы ей написать… Впрочем, — лицо ее озарила догадка, — мы ведь забыли о властях.

Пуаро согласился — нынче послания от лиц, которых Бесси огульно окрестила «властями», были скорее правилом, нежели исключением.

— И пристают обычно со всякой ерундой, — развивала свою мысль миссис Берч. — То им какие-то бланки заполняй, то отвечай на нелепые вопросы, какие порядочным людям и задавать неприлично.

— Значит, миссис Макгинти могла получить какое-то послание от властей, на которое ей пришлось отвечать?

— Если бы она что-то такое и получила, она бы привезла это Джо, чтобы он ей помог. Когда приходили такие бумажки, она, бедняжка, всегда страшно волновалась, суетилась и без Джо ничего не решала.

— А не помните, среди ее личных вещей какие-нибудь письма были?

— Точно не скажу. Кажется, не было. Но вообще-то сначала все там обшарила полиция. Только потом мне позволили запаковать ее вещи и забрать их.

— И что с ними стало?

— Вон стоит ее комод — добротное красное дерево, — наверху шкаф, кое-какая кухонная утварь, неплохая. Остальное мы продали — негде держать.

— Я имел в виду ее личные вещи, — уточнил Пуаро. — Ну, скажем, щетки, гребни, фотографии, всякие безделушки, одежда…

— Ах это. По правде говоря, я все это запаковала в чемодан, он так и стоит наверху. Не знаю, что со всем этим делать. Думала, одежду отнесу на Рождество на распродажу, да забыла. А идти на поклон к старьевщикам душа не лежит — уж больно мерзкая публика.

— Простите, а вы не позволите мне ознакомиться с содержимым этого чемодана?

— Отчего же, пожалуйста. Хотя едва ли вы там найдете что-то для вас полезное. Ведь полиция его уже переворошила.

— Да, знаю. И все же…

Миссис Берч, не тратя лишних слов, отвела его в крохотную спальню, в которой, как понял Пуаро, хозяева понемногу портняжничали. Она вытащила из-под кровати чемодан и сказала:

— Вот, пожалуйста, а я, извините, побегу, а то, чего доброго, жаркое подгорит.

Пуаро с благодарностью ее извинил и вскоре услышал, как она протопала вниз по лестнице. Он пододвинул чемодан поближе и открыл.

Поприветствовать его выкатились нафталиновые шарики.

С чувством жалости он вытащил содержимое, красноречиво открывавшее правду об умершей. Длинное черное пальто, изрядно поношенное. Два шерстяных свитера. Жакет и юбка. Чулки. Нижнего белья нет (не исключено, его припрятала для себя Бесси Берч). Две пары туфель, завернутых в газету. Гребень и расческа, далеко не новые, но чистые. Выщербленное зеркало, посеребренное сзади. Фотография новобрачных в кожаной рамочке, если судить по туалетам, примерно тридцатилетней давности, — видимо, миссис Макгинти и ее муж. Две открытки с видом Маргейта[165]. Фарфоровая собачка. Вырезка из газеты — рецепт приготовления джема из овощной мякоти. Еще вырезка — сенсационная статейка о летающих тарелках. И еще одна — о пророчествах матери Шиптон. Библия и томик с молитвами.

Никаких дамских сумочек, никаких перчаток. Наверное, все это забрала миссис Берч либо кому-нибудь отдала. Одежда, прикинул Пуаро, наверняка тесновата для крепко сбитой Бесси. Миссис Макгинти была женщиной худосочной, от избытка веса не страдала.

Он развернул одну пару обуви. Туфли были вполне приличного качества, почти не изношены. На лапищу Бесси Берч нипочем не налезут.

Он уже собрался аккуратно их завернуть, но тут ему в глаза бросились выходные данные газеты.

Это была «Санди компэниэн» от девятнадцатого ноября.

А двадцать второго ноября миссис Макгинти была убита.

Итак, эту газету она купила в последнее в своей жизни воскресенье. Она лежала у нее в комнате, а уже потом Бесси Берч завернула в нее тетушкины манатки.

Воскресенье, девятнадцатое ноября. А в понедельник миссис Макгинти отправилась на почту и купила бутылочку чернил…

Вдруг она что-то вычитала в воскресной газете?

Он развернул другую пару обуви. Эти туфли были завернуты в «Ньюс ов зи уорлд» от того же числа.

Он разгладил обе газеты, отнес их к креслу и погрузился в чтение. И тут же сделал открытие. Какая-то заметка со страницы «Санди компэниэн» была вырезана.

Прямоугольник на средней странице. Вырезки, которые он нашел, были по площади явно меньше.

Он внимательно проглядел обе газеты, но ничего достойного внимания больше не нашел. Снова завернул в них туфли и тщательно упаковал в чемодан.

Потом спустился вниз.

Миссис Берч суетилась на кухне.

— Ничего, конечно, не нашли?

— Увы, ничего. — Будто между прочим, он добавил: — Не попадалась ли вам в тетушкином кошельке или сумочке вырезка из газеты?

— Что-то не помню. Может, она там и лежала, да ее забрала полиция.

Но полиция ничего не забирала. Это было ясно из записей Спенса. В списке предметов, найденных в сумочке убитой, газетная вырезка не значилась.

«Eh bien, — сказал себе Эркюль Пуаро, — следующий шаг до смешного очевиден. Либо терплю очередное фиаско, либо дело наконец-то сдвигается с мертвой точки».

2

Пуаро сидел в задумчивой позе перед подшивкой пропылившихся газет. Что ж, чутье его не подвело — бутылочка чернил была куплена не случайно.

Позабавить читателей всякого рода небылицами о событиях прошлых лет — это в «Санди компэниэн» любили.

Перед Пуаро лежала «Санди компэниэн» от девятнадцатого ноября.

Вверху средней страницы стоял следующий заголовок:

ЖЕНЩИНЫ — ЖЕРТВЫ ДАВНИХ ТРАГЕДИЙ. ГДЕ ЭТИ ЖЕНЩИНЫ СЕЙЧАС?

Под шапкой были напечатаны четыре замутненные фотографии, явно переснятые и сделанные много лет назад.

Люди, запечатленные на снимках, вовсе не выглядели трагически, скорее смехотворно, ибо почти все были одеты по моде давних лет. Нет ничего более нелепого, чем вчерашняя мода — хотя лет через тридцать она может снова захватить воображение общества или, по крайней мере, дать о себе знать.

Под каждым снимком стояла подпись.

«Ева Кейн — „другая женщина“ в знаменитом деле Крейга».

«Джейнис Кортленд — „несчастная жена“, чей муж оказался дьяволом в человеческом обличье».

«Маленькая Лили Гэмбл — трагическое порождение нашего перенаселенного мира».

«Вера Блейк — ничего не подозревавшая жена убийцы».

И ниже крупным шрифтом тот же вопрос:

ГДЕ ЭТИ ЖЕНЩИНЫ СЕЙЧАС?

Пуаро моргнул и, сосредоточившись, углубился в эту своего рода романтическую прозу — жизнеописание вышеупомянутых героинь, смотрящих с замутненных и расплывчатых фотоснимков.

Имя Евы Кейн было у него на памяти — нашумевшее дело Крейга он знал хорошо. Альфред Крейг был секретарем городской корпорации Парминстера, довольно добросовестный и неприметный труженик, приятный в обращении и строго блюдущий условности света. Ему выпало несчастье взять в жены женщину настырную и импульсивную. Миссис Крейг заставила его влезть в долги, постоянно третировала его и дергала, страдала нервными заболеваниями, которые друзья из числа недоброжелателей считали чистой выдумкой. Ева Кейн служила у них в доме гувернанткой. Это была хорошенькая девятнадцатилетняя простушка, довольно беспомощная. Она по уши влюбилась в Крейга, он ответил ей взаимностью. В один прекрасный день соседям стало известно, что врачи порекомендовали миссис Крейг «поехать на лечение за границу». Так сказал им Крейг. Вечером он отвез жену в Лондон на автомобиле — первый этап путешествия — и «отправил» ее на юг Франции. Потом вернулся в Парминстер и время от времени сообщал соседям: здоровье жены, судя по ее письмам, пока не улучшается. Ева Кейн осталась в доме вести хозяйство, и злые языки не заставили себя долго ждать. В конце концов Крейг получил известие о том, что его жена скончалась за границей. Он уехал, вернулся через неделю, рассказал, как прошли похороны.

В каком-то смысле Крейг оказался простаком. Он совершил ошибку — назвал место, где умерла жена, довольно известный курортный городок на Французской Ривьере[166]. Дальше события развивались так: у кого-то в этом городке оказался то ли родственник, то ли друг, и вскоре выяснилось, что женщина с такой фамилией там не умирала и не была похоронена, поползли слухи, и наконец об этом сообщили полиции.

Вкратце дело свелось к следующему.

Миссис Крейг на Ривьеру не уезжала. Ее тело, разрезанное на аккуратные куски, нашли зарытым в погребе Крейга. Вскрытие останков показало, что жертва была отравлена растительным алкалоидом[167].

Крейга арестовали и предали суду. Еву Кейн поначалу обвинили в соучастии, но потом обвинение сняли, потому что о случившемся она не имела ни малейшего представления — это было очевидно. Крейг в конце концов признал свою вину целиком и полностью, был приговорен к смерти и казнен.

Ева Кейн, ждавшая тогда ребенка, уехала из Парминстера, а в дальнейшем, если верить «Санди компэниэн»: «Добрые родственники в Новом Свете согласились приютить ее. Несчастная девушка, по молодости лет уступившая домогательствам хладнокровного убийцы, поменяла фамилию и навсегда покинула эти берега, чтобы начать новую жизнь и заточить все пережитое в своем сердце, навеки сокрыть от дочери имя отца.

„Моя дочь вырастет в счастливом неведении. Я не позволю, чтобы жестокое прошлое бросило тень на ее жизнь. В этом я себе поклялась. Мои трагические воспоминания навсегда останутся при мне“.

Бедная, хрупкая, доверчивая Ева Кейн! Познать на заре молодости, сколь низменны, сколь коварны бывают мужчины. Где-то она теперь? Может, обитает где-то на Среднем Западе женщина на склоне лет, милая и спокойная, уважаемая соседями, женщина с грустными глазами… А к ней вместе с детишками, веселая и жизнерадостная, приезжает „повидать мамочку“ женщина много моложе и рассказывает ей о своих каждодневных заботах и хлопотах — и не подозревает она, какие страдания выпали на долю ее матери!»

— О-ля-ля! — только и вымолвил Эркюль Пуаро. И перешел к жертве следующей трагедии.

Джейнис Кортленд, «несчастная жена», с выбором мужа явно опростоволосилась. Восемь лет она терпела его странные выходки… Что это за «странные выходки»? Любопытно. Восемь лет мучений, так категорически утверждает «Санди компэниэн». В конце концов Джейнис завела себе друга. Этот молодой человек, со слегка романтическими представлениями о бренном мире, эдакий небожитель, стал случайным свидетелем сцены между мужем и женой и пришел в неописуемый ужас. Он накинулся на мужа с такой яростью, что тот, ударившись об острый край мраморной каминной облицовки, проломил себе череп. Суд присяжных решил, что обстоятельства, побудившие молодого человека к действию, были чрезвычайными, что у этого идеалиста не было намерения убивать, и приговорил его к пяти годам за непредумышленное убийство.

Страдающая Джейнис, приведенная в ужас «популярностью», которую она приобрела в ходе этого дела, уехала за границу, чтобы «обо всем забыть».

«Но удалось ли ей забыть? — вопрошала „Санди компэниэн“. — Надеемся, что да. Наверное, живет где-то в подлунном мире счастливая жена и мать, и те страшные годы безмолвных страданий кажутся ей всего лишь кошмарным сном…»

— Ясно, ясно, — пробурчал себе под нос Эркюль Пуаро и перешел к Лили Гэмбл, трагическому порождению нашего перенаселенного мира.

Семья Лили Гэмбл, как выяснилось, жила в такой чудовищной тесноте, что девочку решили отдать. Заботы о ней взяла на себя тетка. Однажды Лили захотела пойти в кино, а тетка ей не разрешила. Тогда Лили Гэмбл схватила со стола подвернувшийся под руку секач и кинулась с ним на свою обидчицу. Та хоть и была женщина властная, но при этом маленькая и хрупкая. От удара она скончалась. Для своих двенадцати лет Лили была вполне развитой и крепкой девочкой. Исправительная школа для малолетних преступников распахнула свои двери, и Лили скрылась с горизонта.

«Сейчас она — женщина во цвете лет, имеющая право занять свое место в цивилизованном мире. Все годы, проведенные в заключении и под надзором, она вела себя образцово. Не значит ли это, что винить в происшедшей трагедии надо не ребенка, а систему? Невежество, нужда, трущобы — вот что окружало маленькую Лили, и она стала жертвой среды, в которой выросла. Произошла трагедия.

Лили искупила свою вину перед обществом, и мы надеемся, что она живет где-нибудь спокойно и счастливо, добропорядочной гражданкой, хорошей женой и матерью. Бедная маленькая Лили Гэмбл».

Пуаро покачал головой. Двенадцатилетняя девочка набрасывается на тетку с секачом и наносит ей смертельный удар — нет, сочувствия такая девочка не вызывает. В данном случае его симпатии на стороне тетки.

Он занялся Верой Блейк.

Вера Блейк безусловно была из числа женщин, о которых говорят: все у нее не слава Богу. Сначала она завела себе кавалера, а тот оказался гангстером, которого разыскивала полиция за убийство охранника в банке. Потом она вышла замуж за респектабельного коммерсанта, а он возьми и окажись скупщиком краденого. И двое ее детей, когда подросли, не остались без внимания полиции. Они ходили с мамочкой по магазинам и воровали вещички. Но вот и на ее улице наступил праздник — появился «хороший человек». Он предложил страдалице Вере перебраться в один из доминионов[168]. Вместе с детьми уехать из этой свихнувшейся страны.

«Впереди ее ждала новая жизнь. Судьба столько раз была немилостива к Вере, но наконец ее беды закончились».

«Это еще неизвестно, — скептически подумал Пуаро. — Вполне возможно, она вышла замуж за мошенника, который орудует на океанских лайнерах!»

Он откинулся в кресле и пристально вгляделся в четыре фотографии. Ева Кейн — взъерошенные кудри спадают на уши, огромная шляпа, букет роз доходит до самого уха, будто она держит телефонную трубку. На Джейнис Кортленд шляпа-колпак, нахлобученная на уши, талия подхвачена поясом. Лили Гэмбл — внешностью Бог не наградил, похоже, большие аденоиды[169]; рот приоткрыт, дышит тяжело, очки с сильными стеклами. Вера Блейк одета в черно-белые тона, эта трагедийность затмевает все остальное.

Миссис Макгинти зачем-то понадобилось вырезать эту статью со всеми фотографиями. Зачем? Просто сохранить, потому что ее заинтересовали описанные в ней истории? Едва ли. За свои шестьдесят с лишним лет она не обзавелась привычкой хранить что попало. Пуаро знал это наверняка — видел перечень ее вещей, составленный в полиции.

Она вырезала эту статью в воскресенье, а в понедельник купила бутылочку чернил: по-видимому, она, никогда не писавшая писем, вдруг собралась кому-то написать. Будь письмо деловым, она, скорее всего, обратилась бы за помощью к Джо Берчу. Значит, речь шла не о делах. Тогда о чем же?

Пуаро еще раз вгляделся в фотографии.

Где, задавалась вопросом «Санди компэниэн», эти женщины сейчас?

«Вполне возможно, — подумал Пуаро, — в ноябре одна из них была в Бродхинни».

3

Поговорить с мисс Памелой Хорсфолл с глазу на глаз Пуаро удалось только на следующий день.

Мисс Хорсфолл заранее извинилась — не могу уделить вам много времени, очень тороплюсь в Шеффилд[170].

Мисс Хорсфолл была высокой, мужеподобной, по всей видимости, пьющей и курящей женщиной, и казалось совершенно невероятным, что именно из-под ее пера вышел слащаво-сентиментальный опус, опубликованный в «Санди компэниэн». Тем не менее это было так.

— Только покороче, покороче, — нетерпеливо бросила она Эркюлю Пуаро. — Времени совсем в обрез.

— Я насчет вашей статьи в «Санди компэниэн». В ноябре. Из серии о женщинах с трагической судьбой.

— Ах, вон вы про что. Серия-то, между прочим, барахло, а?

Пуаро предпочел не высказываться на эту тему и продолжил:

— Конкретно меня интересует статья от девятнадцатого ноября, о женщинах трагической судьбы. Каждая из них соприкоснулась с преступлением. Там речь идет о Еве Кейн, Вере Блейк, Джейнис Кортленд и Лили Гэмбл.

Мисс Хорсфолл ухмыльнулась.

— «Где эти женщины сейчас?» Как же, как же.

— После таких статей к вам, наверное, приходят письма?

— Просто уйма! Можно подумать, у людей других дел нет, вот они и строчат. Кто-то «своими глазами видел, как убийца Крейг шел по улице». Кто-то хочет поведать мне «историю своей жизни, такую трагическую, что и представить невозможно».

— После этой статьи вам не приходило письмо от некой миссис Макгинти из Бродхинни?

— Дорогой вы мой, разве все в голове удержишь? Я получаю мешки писем. Поди-ка запомни всех по фамилиям.

— Эту могли бы и запомнить, — заметил Пуаро, — потому что через несколько дней миссис Макгинти убили.

— Ну, это уже интереснее. — Мисс Хорсфолл сразу забыла, что она торопится в Шеффилд, и уселась верхом на стул. — Макгинти… Макгинти… Да, эту фамилию я помню. Жилец чем-то рубанул ее по голове. Как материал для статьи преступление не особо захватывающее. Сексуальной подоплеки никакой. Значит, она мне писала?

— Я предполагаю, что она писала в «Санди компэниэн».

— Это одно и то же. Передать должны были мне. Значит, убийство… и ее имя в газетах… конечно, я должна помнить… — Она задумалась. — Было письмо, только не из Бродхинни. Из Бродвея[171].

— Вы вспомнили?

— Ну, не на все сто… Но фамилия… Смешная, из детской игры, да? Макгинти! Да… Жуткий почерк и полная безграмотность. Если бы я знала… Но оно было из Бродвея.

Пуаро сказал:

— Вы же говорите, почерк был неразборчивый. Бродвей и Бродхинни — очень похоже.

— Возможно. У этих деревушек названия — одно чуднее другого, откуда мне их знать? Макгинти — да.

Вспомнила, и совершенно четко. Наверное, фамилия застряла в памяти из-за убийства.

— А что было в письме, не вспомните?

— Что-то насчет фотографии. Она знала, у кого хранится напечатанная в газете фотографиями, если она назовет владельца, заплатим ли мы за это и сколько?

— Вы ответили ей?

— Дорогой вы мой, у нас и без этих сведений головы пухнут. Мы посылаем стандартный ответ. Вежливо благодарим и ставим на этом точку. Но ответ мы посылали в Бродвей, так что она вряд ли его получила.

Она знала, у кого хранится фотография… Так-так…

Пуаро вспомнились услышанные на днях слова. Морин Саммерхэй походя бросила: «Конечно, она любила совать нос в чужие дела».

Миссис Макгинти совала нос в чужие дела. Честный человек, но полюбопытничать любила. А люди чего только не хранят — целые ящики завалены дурацкими, бессмысленными бумажками из прошлого. У одних на то сентиментальные причины, другие в свое время их не выкинули, а потом вообще о них забыли.

Миссис Макгинти попалась на глаза старая фотография, а потом она наткнулась на нее в «Санди компэниэн». И призадумалась — а вдруг на этом можно заработать?

Он проворно поднялся на ноги.

— Спасибо, мисс Хорсфолл. Ради Бога, извините, но сведения по делам, которые вы привели в статье, — они точны? Я, например, заметил, что год, когда судили Крейга, указан неверно — в действительности все случилось годом позже. Мужа Джейнис Кортленд, если не ошибаюсь, звали Херберт, а не Хуберт. А тетка Лили Гэмбл жила не в Беркшире[172], а в Бэкингемшире[173].

Мисс Хорсфолл взмахнула сигаретой:

— Дорогой вы мой, кому нужна такая точность? Все это — романтическая дребедень от начала до конца. Я просто подсобрала факты и сделала из них сентиментальное варево.

— У меня даже сложилось впечатление, что и характеры ваших героинь показаны не совсем правильно.

Памела издала звук сродни лошадиному ржанию.

— Ясно, что нет. А вы как думали? Не сомневаюсь, что Ева Кейн была отъявленной стервой, а не какой-то невинной овечкой. Что до этой дамочки Кортленд, с чего бы она стала тихо страдать целых восемь лет в обществе садиста и извращенца? Да с того, что он купался в деньгах, а у ее романтического любовника был кукиш с маслом.

— А девочка с трагическим детством, Лили Гэмбл?

— Не хотела бы я попасться под руку этой лилии с секачом.

Пуаро принялся загибать пальцы:

— «Они уехали из страны… отправились в Новый Свет… за границу… в один из доминионов… решили начать новую жизнь». А нет ли сведений, что кто-то из них впоследствии все-таки вернулся в Англию?

— Увы. — Мисс Хорсфолл пожала плечами. — А теперь извините, но мне пора бежать.

Вечером того же дня Пуаро позвонил Спенсу.

— А я как раз о вас думал, Пуаро. До чего-нибудь докопались? Есть хоть какая-то зацепка?

— Я навел справки, — сухо ответил Пуаро.

— И?

— Вот к какому выводу я пришел: все жители Бродхинни — исключительно милые люди.

— Как это понимать, мосье Пуаро?

— Подумайте, друг мой, подумайте. «Исключительно милые люди». Никому и в голову не пришло заподозрить в убийстве кого-то из них.