С величайшим отвращением Эркюль Пуаро оглядывал комнату, в которой стоял. Покои эти были королевскими разве что по размерам, на этом их привлекательность кончалась. Пуаро сделал красноречивую гримасу, когда подозрительно провел пальцем по верхушке книжного шкафа. Как он и ожидал — пыль! Он осторожно опустился на диван, и сломанные пружины с грустным скрипом просели под тяжестью его тела. Два облезлых кресла явно были ничуть не лучше. Зловещего вида пес, по наблюдениям Пуаро страдавший чесоткой, залег в относительно удобном третьем кресле и неприязненно оттуда рычал.

Огромная комната была оклеена дешевыми выцветшими обоями. На стенах, скособочившись, висели гравюры, посвященные каким-то мрачным событиям, и две-три неплохие картины. Обивка кресел выцвела и засалилась, ковер зиял дырами, да и в лучшие времена не отличался изысканностью. Повсюду были расставлены нелепые безделушки. Столы без колесиков опасно покачивались. Одно окно было открыто, и, видимо, не было на земле силы, способной его закрыть. Дверь была закрыта, но Пуаро знал: это ненадолго. Задвижка не держала, с каждым порывом ветра дверь распахивалась, и в комнату вихрем врывались холодные клубы воздуха.

— Что ж, приходится страдать, — пробормотал Пуаро, испытывая к себе крайнюю жалость. — Да, я страдаю.

Дверь распахнулась и вместе с порывами ветра впустила в комнату миссис Саммерхэй. Она оглядела комнату, крикнула «Что?» куда-то за ее пределы и тут же исчезла.

Миссис Саммерхэй, симпатичная рыжеволосая и веснушчатая особа, все время что-то куда-то ставила, что-то разыскивала и пребывала в состоянии тревожной озабоченности.

Эркюль Пуаро вскочил на ноги и захлопнул дверь.

Не прошло и минуты, как дверь снова открылась и снова впустила миссис Саммерхэй. На сей раз она несла большую эмалированную кастрюлю и нож.

Откуда-то донесся мужской голос:

— Морин, кошку снова рвет. Что делать?

— Бегу, дорогой! — откликнулась миссис Саммерхэй. — Ничего не трогай.

Она выпустила из рук кастрюлю и нож и снова исчезла. Пуаро поднялся и захлопнул дверь. Потом сказал себе:

— Нет сомнений, я страдаю.

Подъехала машина, пес выпрыгнул из кресла, сменив рычание на лай. Он скакнул на маленький стол возле окна, и тот с грохотом рухнул.

— Enfin! — воскликнул Пуаро. — C'est insupportable![158]

Дверь в очередной раз распахнулась, по комнате пронесся маленький ураган, а пес, громко лая, выскочил на улицу. Послышался ясный и громкий, перекрывающий прочий шум голос Морин:

— Джонни, какого черта ты не закрыл заднюю дверь? Курицы забрались в кладовку, чтоб им пусто было!

— И за это, — с чувством произнес Пуаро, — я плачу семь гиней[159] в неделю!

Дверь с треском захлопнулась. За окном громко закудахтали разгневанные куры.

Тут же дверь снова открылась, вбежала Морин Саммерхэй, споткнулась о кастрюлю и издала радостный вопль.

— А я уж ее обыскалась. Вы не будете жутко против, мистер… м-м-м… в общем, ничего, если я тут порежу фасоль? А то в кухне запах стоит просто жуткий.

— Мадам, я буду в восторге.

Может, фраза и не вполне соответствовала истине, но была к ней достаточно близка. Ибо впервые за двадцать четыре часа Пуаро предоставилась возможность поговорить с хозяйкой дольше шести секунд кряду.

Миссис Саммерхэй плюхнулась в кресло и принялась неистово, но без особого проворства кромсать стручковую фасоль.

— Надеюсь, — заговорила она, — вам тут не жуть как неудобно? Если что нужно поменять, скажите без стеснения.

Пуаро уже сделал для себя вывод: хозяйка — самое меньшее из местных зол.

— Вы очень любезны, мадам, — вежливо ответил он. — Мне весьма жаль, что не в моей власти обеспечить вас достойной прислугой.

— Прислугой! — Миссис Саммерхэй даже взвизгнула. — На это надеяться нечего! Даже поденщицу не могу удержать. Одна была хорошая, и ту убили. Такая я невезучая.

— Вы имеете в виду миссис Макгинти? — быстро вставил Пуаро.

— Да, ее, бедняжку. Господи, как мне ее не хватает! Сначала-то была прямо сенсация! Ведь, можно сказать, убили члена нашей семьи, страсть как интересно, но потом я так и сказала Джонни: за что нам такая невезуха? Без миссис Макгинти я не управляюсь, хоть плачь!

— Вы были к ней привязаны?

— Понимаете, милейший, на нее можно было положиться. Она приходила. Понедельник после обеда, четверг с утра — как часы. Теперь ко мне ходит эта Берп со станции. У нее муж и пятеро детей. Ясно, что ею здесь и не пахнет. То муж сорвался с катушек, то старушка-мать наклюкалась, то дети какую-нибудь заразу подхватили. А у старушки Макгинти если кто и мог сорваться с катушек, так только она сама, но до такого почти никогда не доходило.

— В общем, вы считали ее человеком надежным и честным, да? Вы ей доверяли?

— Что-нибудь стянуть, даже пищу, — этого она себе не позволяла. Сунуть нос в чужие дела — что бывало, то бывало. Но так, по мелочи, в письмецо заглянуть, не больше. Ну, оно и естественно. Ведь жизнь-то у нее — тоска смертная, верно?

— Миссис Макгинти жилось тоскливо?

— Я думаю, до ужаса, — рассеянно ответила миссис Саммерхэй. — Тоже мне веселье — целый день скрести пол на коленях. С утра приходишь к людям, а в раковине тебя ждет гора грязной посуды. Да жди меня по утрам такое, я бы вздохнула с облегчением, если бы мне суждено было быть убитой. Точно говорю.

В окне появилось лицо главы семейства, майора Саммерхэйя. Миссис Саммерхэй подскочила, опрокинула фасоль и, бросившись к окну, широко его распахнула.

— Морин, этот чертов пес снова сожрал куриный корм.

— Вот черт, теперь и его будет рвать!

— Посмотри. — Джон Саммерхэй выставил дуршлаг, полный зелени. — Шпината хватит?

— Конечно нет.

— По-моему, это огромная куча.

— Когда эту кучу сваришь, от нее останется чайная ложка. До сих пор не знаешь, что такое шпинат?

— Господи!

— А рыбу принесли?

— Боюсь, что нет.

— Вот проклятье, придется какие-нибудь консервы открывать. Давай, Джонни. В угловом шкафу поройся, возьми банку. Мы на одну грешили, что она вспучилась, вот ее и возьми. Ничего такого в ней нет.

— А со шпинатом что делать?

— Сейчас заберу.

Она выскочила прямо в окно, и муж с женой удалились.

— Nom d'un nom d'un nom![160] — воскликнул Эркюль Пуаро. Он пересек комнату и как можно плотнее закрыл окно. Ветер донес до него голос Джонни Саммерхэйя:

— Что это за новый жилец, Морин? Чудной какой-то. Как его зовут?

— Только что не могла вспомнить, когда с ним говорила. Пришлось сказать «мистер Гм». Пуаро — вот как его зовут! Француз.

— Знаешь, Морин, где-то я эту фамилию слышал.

— Может, в салоне красоты? Он похож на парикмахера.

Пуаро поморщился.

— А может, попадалось на банке с соленьями. Не знаю. Но точно помню, где-то мне эта фамилия встречалась. На всякий случай возьми с него семь гиней вперед.

Голоса затихли.

Эркюль Пуаро стал подбирать с пола фасолевые стручки, разлетевшиеся в разные стороны. Едва он закончил, через дверь снова вошла миссис Саммерхэй.

Он вежливо передал ей фасоль:

— Voici[161], мадам.

— Ой, спасибо огромное. Слушайте, что-то эти стручки уж больно черные. Мы их обычно кладем в глиняные горшки и засаливаем. А с этими, похоже, что-то приключилось. Боюсь, как бы они не испортились.

— Разделяю ваши опасения… Позвольте, я закрою дверь? Тут явно сквозит.

— Да-да, конечно. Я, растяпа, никогда не закрываю за собой двери.

— Я уже заметил.

— Эта дверь все равно закрываться не желает, хоть ты тресни. Весь дом, можно сказать, разваливается на части. Здесь жили родители Джонни, со средствами у них, бедненьких, было туго, и они в него не вкладывали ни гроша. А когда сюда после Индии переехали мы, тоже было не до него — других расходов хватало. Зато детям, когда приезжают на каникулы, здесь раздолье, бесись сколько влезет, дом большой, огород с садом и все такое. Мы гостей для того и пускаем, чтобы на ремонт деньги были, хотя, говоря по правде, кое с кем из них мы хлебнули лиха.

— Сейчас, кроме меня, у вас никто не живет?

— Еще старушка наверху. Как въехала, так и забралась в постель и с тех пор из нее не вылезает. Нет-нет, она вполне здорова. Но лежит себе, и точка, а я знай четыре раза в день поднимайся к ней с подносом. Аппетит у нее чудовищный. Но завтра она уезжает — кажется, к племяннице.

Миссис Саммерхэй помедлила, потом продолжила слегка искусственным голосом:

— Сейчас придет торговец рыбой. Вот я и подумала, если вы не против, заплатите мне за неделю вперед. Вы ведь неделю у нас проживете?

— Может, и больше.

— Мне неудобно вас беспокоить. Но у меня сейчас совсем нет денег, а вы сами знаете, что это за публика — им вынь да положь, а остальное их не волнует.

— Пожалуйста, мадам, не надо извиняться.

Пуаро извлек из бумажника семь фунтовых банкнотов и добавил к ним семь шиллингов. Миссис Саммерхэй не без алчности приняла деньги.

— Большое спасибо.

— Мадам, пожалуй, я расскажу вам о себе чуть подробнее. Я — Эркюль Пуаро.

Эти слова не произвели на миссис Саммерхэй никакого впечатления.

— Какое милое имя, — вежливо сказала она. — Случайно, не греческое?

— Я, как вам, наверное, известно, — продолжал Пуаро, — детектив. Знаменитый, может быть, даже самый знаменитый.

Миссис Саммерхэй обрадованно вскрикнула:

— Я вижу, мосье Пуаро, вы настоящий шутник. И что же вы расследуете? Пепел от сигарет и следы ног?

— Я расследую обстоятельства убийства миссис Макгинти, — ответил Пуаро. — И вовсе не шучу.

— Ой! — воскликнула миссис Саммерхэй. — Палец порезала.

Подняв палец, она внимательно его оглядела. Потом уставилась на Пуаро.

— Подождите, — сказала она. — Вы это серьезно? Ведь дело-то закрыто, все кончено. Арестовали этого несчастного полоумного, что у нее квартировал, предали суду, вынесли приговор и все такое. Его небось уже повесили.

— Нет, мадам, — возразил Пуаро. — Его еще не повесили. И дело миссис Макгинти еще не кончено. Хочу напомнить строку, сочиненную одним из ваших поэтов: «Вопрос считаем мы решенным, коль верно только он решен»[162].

— О-о… — протянула миссис Саммерхэй, уже переключив внимание с Пуаро на кастрюлю, стоявшую у нее на коленях. — Вот черт, я кровью фасоль закапала. А ведь хотела ее на обед приготовить. Вообще-то ничего страшного, ее все равно в кипяченой воде варить. А в кипятке все микробы подыхают, верно? Даже если они завелись в консервах.

— К сожалению, во время обеда меня здесь не будет, — спокойно сообщил Пуаро.