— Asseyez-vous, chere Madame, — пригласил мосье Аристид, взмахнув своей похожей на птичью лапу ручкой.

Как во сне, Хилари подошла и села на стоявший напротив диван. Мосье Аристид тихонько рассмеялся.

— Вы удивлены, — сказал он. — Вы ожидали чего-то другого?

— Да… — ответила Хилари. — Мне не приходило в голову… Я представить себе не могла…

Но постепенно она освоилась.

С появлением господина Аристида таинственный мир грез и сновидений, в котором она жила последние несколько недель, разлетелся вдребезги. Теперь она знала, почему Учреждение казалось ей столь нереальным — да просто потому, что оно таким и было. Оно всегда было не тем, за что себя выдавало. Нереален был и герр Директор со своим завораживающим голосом — это была подставная фигура, призванная скрывать истинного властелина, а истинный властелин находился здесь, в этой потайной восточной комнате. Маленький старичок, который сидит и тихо посмеивается. Когда в центре событий оказался мосье Аристид, все сразу обрело смысл — жесткий, прагматический, обыденный смысл.

— Теперь мне все ясно, — сказала Хилари. — Значит, все это принадлежит вам?

— Да, мадам.

— А директор? Так называемый директор?

— О, он специалист своего дела, — одобрительно покачал головой мосье Аристид. — Я плачу ему хорошие деньги. Он раньше был медиумом[214], проводил спиритические сеансы[215].

Некоторое время Аристид молча курил. Хилари тоже молчала.

— Рядом с вами стоит рахат-лукум, мадам. И другие восточные сласти, если вы их предпочитаете. — Вновь наступило молчание. Затем он продолжал: — Я, сударыня, филантроп. Как вы знаете, я богат, на сегодня — один из самых богатых людей в мире, если не самый богатый. Обладая таким состоянием, я чувствую себя обязанным служить человечеству. Я создал здесь, в этом уединенном месте, лепрозорий и исследовательский центр по лечению проказы. Некоторые формы проказы излечимы, другие до сих пор излечить не удается. Тем не менее мы постоянно работаем над этим и добились неплохих результатов. Проказа на самом деле не так уж легко передается. Она куда менее заразна, чем оспа, тиф, чума и прочие инфекционные заболевания, но стоит произнести слово «лепрозорий», как все содрогаются и начинают обходить его стороной. Это страх, уходящий в глубь веков, который можно встретить еще в Библии и который сохранился с тех времен в первозданном виде. Страх перед прокаженными и помог мне оборудовать это место.

— Так вы для этого устроили здесь лепрозорий?

— Да. Еще у нас есть Онкологический центр, ведутся исследования туберкулеза. Изучаем мы и всякого рода вирусы — bien entendu, только в лечебных целях, о биологической войне речь не идет. Все гуманно, все полезно, все в высшей степени подчеркивает мои заслуги. Время от времени, как сегодня, сюда приезжают познакомиться с нашими достижениями известные физики, врачи и химики. Здание специально построено так, чтобы часть его была изолирована и невидима даже с воздуха. Самые секретные лаборатории вырублены в скале. В любом случае, я вне подозрений. Я ведь очень богат, — добавил он с усмешкой.

— Но почему? — спросила Хилари. — Откуда такая страсть к разрушению?

— У меня, сударыня, нет никакой страсти к разрушению. Вы ко мне несправедливы.

— Но раз так… тогда я просто ничего не понимаю.

— Я — деловой человек, — терпеливо объяснил мосье Аристид. — Кроме того, я коллекционер. Это единственное, что остается, когда богатство становится в тягость. Я многое коллекционировал в своей жизни. Картины… мое собрание одно из лучших в Европе… керамику. Я филателист, и моя коллекция марок знаменита во всем мире. Когда коллекция становится по-настоящему представительной, приходится переходить к чему-то другому. Я старик, сударыня, так что я перебрал почти все. В конце концов я решил коллекционировать умы.

— Умы? — переспросила Хилари.

— Да, — кивнул мосье Аристид, — интереснее этого ничего нет. Понемногу, сударыня, я собираю здесь лучшие умы со всего мира. Я беру сюда молодежь, многообещающую, добившуюся успеха молодежь. Когда-нибудь усталые народы проснутся и поймут, что их ученые стары и замшелы, а молодые умы — врачи, химики, физики — находятся здесь, у меня, и если им нужен ученый или специалист по пластической хирургии, они должны перекупить его у меня!

— Вы хотите сказать… — Хилари невольно подалась вперед, не спуская с него глаз. — Вы хотите сказать, что все это просто-напросто гигантская финансовая операция?

— Ну да, — кивнул мосье Аристид. — В противном случае это было бы бессмысленно.

Хилари тяжело вздохнула.

— Да. Так я и думала.

— В конце концов, — почти извиняющимся тоном произнес мосье Аристид, — это моя профессия. Я ведь финансист.

— И вы хотите сказать, что во всем этом нет никакой политической подоплеки? Что вам не нужна власть над миром?..

Он протестующе всплеснул руками.

— Я не хочу быть Богом, — проговорил он. — Это профессиональная болезнь диктаторов, а я человек верующий и пока что эту болезнь не подцепил. — Подумав, он добавил: — Конечно, до этого может дойти… пожалуй, может. Но пока что, слава Богу, нет.

— Как же вам удалось заполучить сюда всех этих людей?

— Я их покупаю, сударыня. На рынке, как любой товар. Иногда за деньги, чаще — за идеи. Молодежь — это мечтатели. У них есть идеалы, есть вера. Иногда я покупаю их за обеспечение безопасности — в том случае, если они преступили закон.

— Понятно, — отозвалась Хилари. — Теперь мне понятно, что меня так озадачило по пути сюда.

— И что же вас озадачило?

— Разница в целях. Энди Питерс, американец, выглядит левым, а Эриксен явно верит в идею сверхчеловека. Хельга Неедгейм — отъявленная нацистка самого низкого пошиба. Доктор Баррон… — Тут она заколебалась.

— Да, этот приехал ради денег, — промолвил мосье Аристид. — Доктор Баррон человек цивилизованный и циничный. Никаких иллюзий у него нет, но есть любовь к своему делу. Ему для продолжения исследований нужны неограниченные средства. Вы умны, сударыня, — прибавил он. — Я сразу это заметил, еще в Фесе.

Он вновь издал тихий смешок.

— Вы, сударыня, об этом не знали, но я отправился в Фес исключительно для того, чтобы понаблюдать за вами… точнее, я велел привезти вас в Фес, чтобы иметь возможность за вами наблюдать.

— Ясно, — сказала Хилари, отметив про себя эту восточную перефразировку.

— Мне было приятно, что вы теперь будете находиться здесь. Дело в том, что здесь довольно трудно найти умных собеседников. Все эти физики, химики, биологи, — пренебрежительно махнул он рукой, — возможно, гении в своем деле, но как собеседники интереса не представляют. Да и жены у них, — добавил он задумчиво, — обычно весьма скучны. Мы вообще-то не поощряем пребывания здесь жен. Я допускаю их сюда только в одном случае.

— В каком же?

— В том случае, — сухо процедил мосье Аристид — если муж не может как следует делать свою работу из-за того, что слишком много думает о жене. Именно это, по всей видимости, произошло с вашим мужем, Томасом Беттертоном. Томаса Беттертона в мире знают как гения, но здесь он выдавал весьма посредственные результаты. Да, Беттертон меня разочаровал.

— А разве так бывает не всегда? Ведь люди здесь, по существу, находятся в тюрьме. Неужели они не восстают? По крайней мере, в первое время?

— Да, — согласился мосье Аристид. — Это вполне естественно и неизбежно. С птицей, впервые посаженной в клетку, бывает то же самое. Но если птица находится в достаточно просторном вольере, если у нее есть все необходимое: самка, зерно, вода, ветки — она в конце концов забудет о свободе.

— Вы меня пугаете, — поежилась Хилари. — В самом деле пугаете.

— Вы здесь многое поймете, сударыня. Позвольте заверить вас, что, хотя все эти люди разных убеждений по приезде сюда бывают разочарованы и пытаются взбунтоваться, рано или поздно они становятся в строй.

— Вы не можете быть в этом уверены, — возразила Хилари.

— В этом мире ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным, тут я с вами согласен. Но на девяносто пять процентов я в этом уверен.

Хилари испуганно посмотрела на него.

— Но это ужасно! — воскликнула она. — Это похоже на огромное машбюро, только из ученых.

— Вот именно. Вы, сударыня, нашли очень точное определение.

— И вы собираетесь со временем снабжать учеными из этого бюро всех, кто вам хорошо заплатит?

— В принципе, да.

— Но вы же не можете распоряжаться ученым, как машинисткой.

— Почему бы и нет?

— Потому что как только ученый вновь окажется на свободе, он сможет отказаться работать на своего нового нанимателя.

— Это до некоторой степени верно. Потребуется определенная — как бы это сказать — обработка.

— Обработка? Что вы имеете в виду?

— Вы когда-нибудь слышали о лейкотомии, мадам?

— Это, кажется, операция на мозге, — наморщила лоб Хилари.

— Да, именно. Она была разработана для лечения меланхолии. Я объясню вам ее суть не в медицинских, а в общепонятных терминах. После этой операции пациенту больше не приходят в голову мысли о самоубийстве, у него исчезает чувство вины. Он становится беспечным, бессовестным и в большинстве случаев послушным.

— Однако операция не всегда бывает успешной?

— Не всегда, но мы добились большого прогресса в этой области. У меня здесь три прекрасных нейрохирурга: русский, француз и австриец. При помощи всякого рода пересадок и трансплантаций они постепенно приближаются к этапу, когда можно будет обеспечить покорность и манипуляцию сознанием без ущерба для умственных способностей. Похоже, в конце концов мы сумеем так обрабатывать человека, что при полном сохранении интеллекта он будет проявлять абсолютную послушность и соглашаться на любое сделанное ему предложение.

— Но это ужасно! — воскликнула Хилари. — Ужасно!

— Это целесообразно, — невозмутимо поправил ее мосье Аристид. — В некоторых отношениях это даже действует благотворно. Пациент становится счастливым, довольным, не испытывает ни страха, ни желаний, ни беспокойства.

— Я не верю, что до этого когда-нибудь дойдет, — с вызовом сказала Хилари.

— Chere Madame, простите, но вряд ли вы в состоянии квалифицированно судить об этом.

— То есть я не верю, чтобы удовлетворенное, внушаемое животное могло добиваться блестящих творческих результатов.

— Возможно, — пожал плечами Аристид. — Вы умны. Возможно, в чем-то вы правы, но время покажет. Опыты проводятся постоянно.

— Опыты? На людях?

— Всегда попадаются неудачники, которые не могут приспособиться к здешней жизни, не хотят сотрудничать. Из них получается хороший экспериментальный материал.

Хилари впилась пальцами в диванные подушки. Этот улыбающийся желтолицый старикашка со своими бесчеловечными взглядами внушал ей ужас. Все, что он говорил, звучало так разумно, так логично и так по-деловому, что от этого становилось еще страшнее. Это был не маньяк, а просто человек, для которого ближние стали не более чем подопытными кроликами.

— Вы что, не верите в Бога? — спросила она.

— Разумеется, я верю в Бога, — недоуменно поднял брови мосье Аристид. Казалось, он был раздосадован. — Я вам уже сказал, что я — человек верующий. Господь благословил меня высшей властью: он дал мне деньги и возможности.

— Вы читаете Библию?

— Конечно, мадам.

— Помните, что Моисей и Аарон сказали фараону? «Отпусти народ мой»[216].

— Так я, выходит, фараон? — усмехнулся Аристид. — А вы, значит, Моисей и Аарон в одном лице. Вы это хотите мне сказать, сударыня? Отпустить всех этих людей — или только одного?

— Я хотела бы сказать «всех».

— Но вы прекрасно понимаете, chere Madame, что просить об этом было бы напрасной тратой времени. Так что вы, очевидно, просите за своего мужа?

— Вам от него нет никакой пользы. Наверняка вы и сами это поняли.

— Возможно, вы правы, сударыня. Да, я сильно разочаровался в Томасе Беттертоне. Я надеялся, что ваше присутствие вернет ему талант, поскольку его талант неоспорим. Его репутация не оставляет в этом никаких сомнений. Но, похоже, ваш приезд не оказал на него никакого воздействия. Я, разумеется, сужу не по личным впечатлениям, а по отчетам людей, хорошо знакомых с его деятельностью, его же собратьев-ученых. Он добросовестно выполняет заурядную работу, не более того, — пожал Аристид плечами.

— Есть птицы, которые не могут петь в неволе. Может быть, есть и ученые, которые не могут творчески мыслить в подобных условиях. Вы должны признать, что такое вполне возможно.

— Я этого и не отрицаю.

— Ну так спишите Тома Беттертона на неизбежные неудачи и позвольте ему вернуться обратно во внешний мир.

— Вряд ли это возможно, сударыня. Я еще не готов возвестить всему свету об этом Учреждении.

— Том может поклясться, что будет молчать, что никому даже не заикнется о нем.

— Поклясться-то он поклянется, но слова не сдержит.

— Сдержит! Непременно сдержит!

— Вы говорите как жена, а женам в таких случаях доверять не приходится. Конечно, — откинулся Аристид на спинку дивана, сдвинув кончики пальцев вместе, — если бы здесь у него остался заложник, это могло бы заткнуть ему рот.

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду вас, сударыня… Если бы Томас Беттертон был отпущен, а вы бы остались здесь заложницей, вас бы это устроило?

Хилари смотрела мимо него, в темноту. Мосье Аристид не знал, какие картины вставали у нее перед глазами. Она вновь была в больничной палате, у постели умирающей женщины. Она слушала Джессопа и заучивала его инструкции. Если теперь представлялась возможность освободить Тома Беттертона в обмен на нее, не лучший ли это способ выполнить задание? Она (в отличие от Аристида) прекрасно понимала, что такой заложник, как она, Беттертона не остановит. Она для него ничего не значит, а его любимая жена мертва.

Хилари подняла голову и взглянула в глаза человечку на диване.

— Я бы согласилась, — сказала она.

— В вас, сударыня, есть мужество, верность и преданность. Это хорошие качества. Что же до остального… — улыбнулся Аристид, — об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз.

— Нет, нет! — закрыла лицо руками Хилари. Плечи ее содрогались. — Я этого не вынесу! Не вынесу! Это бесчеловечно!

— Напрасно вас это так возмущает, сударыня. — Старческий голос был нежным, почти утешающим. — Мне доставило удовольствие рассказать вам сегодня о моих целях и устремлениях. Мне было интересно посмотреть, какое воздействие это окажет на совершенно не подготовленного человека, притом уравновешенного и умного, как вы. Вас это ужаснуло и оттолкнуло. Тем не менее я считаю, что вот так ошеломить вас было мудрым решением. Сначала вы отвергаете мою идею, потом размышляете над ней, а в конце концов она начинает вам казаться естественной, существовавшей всегда, просто общим местом.

— Никогда такого не будет! — воскликнула Хилари. — Никогда! Никогда!

— А! — отозвался мосье Аристид. — Это проявляются страсть и непокорность, неразлучные с рыжиной. Моя вторая жена, — добавил он раздумчиво, — тоже была рыжей. Очень была красива и при этом любила меня. Странно, не правда ли? Я всегда восхищался рыжеволосыми женщинами. У вас чудесные волосы, да и многое другое мне в вас нравится. В вас есть решимость и мужество, вы живете своим умом. Увы! — вздохнул он. — Женщины как таковые меня теперь мало интересуют. Здесь есть пара молоденьких девушек, которые иногда доставляют мне удовольствие, но я предпочитаю духовную близость. Поверьте, сударыня, ваше общество было для меня живительным.

— А если я передам моему мужу все, о чем вы здесь говорили?

— Вот именно, если, — снисходительно усмехнулся мосье Аристид. — Но вы ведь этого не сделаете?

— Не знаю. В самом деле, не знаю.

— Да, вы умны. Кое-какие сведения женщинам лучше держать при себе. Впрочем, сейчас вы устали и огорчены. Время от времени, когда я буду сюда приезжать, вас будут приводить ко мне и мы сможем о многом поговорить.

— Позвольте мне уехать, — простерла к нему руки Хилари. — Позвольте мне уехать с вами! Прошу вас! Прошу вас!

Он ласково покачал головой. На лице у него было снисходительное выражение, к которому, однако, примешивалось пренебрежение.

— Теперь вы ведете себя не лучше ребенка, — сказал он укоризненно. — Ну как я могу вас отпустить? Как я могу разрешить вам рассказать всему свету, что вы здесь видели?

— Неужели вы бы не поверили мне, если бы я поклялась молчать?

— Не поверил бы. Я был бы круглым дураком, если бы поверил в подобные сказки.

— Я здесь не останусь. Я не останусь в этой тюрьме. Я хочу жить свободно.

— Но у вас есть муж. Вы прибыли сюда абсолютно добровольно, чтобы воссоединиться с ним.

— Я же не знала, куда еду, не имела ни малейшего представления!

— Согласен, представления вы не имели. Но уверяю вас, что мир, в который вы попали, не в пример привлекательнее того, который за «железным занавесом». Здесь у вас есть все необходимое: роскошь, чудесный климат, развлечения…

Встав, он нежно погладил ее по плечу.

— Вы угомонитесь, — уверенно сказал он. — Да, моя рыжеволосая птица угомонится в моей клетке. Через год-другой вы будете счастливы. Хотя, — добавил он задумчиво, — возможно, и не столь интересны.