К ним подошел летчик.
— Поезжайте, пожалуйста, и скорее, — сказал он. — Дел невпроворот, а мы выбились из графика.
Хилари отшатнулась. У нее перехватило дыхание, и пальцы невольно рванули жемчужное колье. Она подобрала рассыпавшиеся жемчужины и сунула в карман.
Все сели в микроавтобус. На длинной лавке Хилари оказалась зажата между Питерсом и миссис Бейкер. Повернувшись к американке, Хилари спросила:
— Так вы… так вы… вы, если можно так выразиться, связник, миссис Бейкер?
— Именно. Не сочтите за хвастовство, но я для этого очень подхожу. Все привыкли к американкам, всюду сующим свой нос и путешествующим по всему миру.
Она была такой же пухленькой и улыбчивой, однако Хилари почувствовала в ней (или внушила себе, что почувствовала) перемену. Куда-то пропали недалекость и напускная любезность. Теперь это была знающая свое дело и, похоже, безжалостная женщина.
— Вам, милочка, место на первых полосах, — расхохоталась миссис Бейкер. — Представляю себе заголовки: «От судьбы не уйдешь» и прочую чушь. Сначала едва не погибли в Касабланке, потом сгорели в самолете.
До Хилари только теперь дошло все совершенство этой операции.
— А остальные? — пролепетала она. — Они действительно те, за кого себя выдают?
— Ну конечно. Доктор Баррон, кажется, бактериолог. Мистер Эриксен — талантливый молодой физик, мистер Питерс — химик. Мисс Неедгейм, разумеется, никакая не монахиня, она эндокринолог. Ну, а я — скромная связная, к науке отношения не имею, но уж эту Хетерингтон провела как девчонку.
— Так мисс Хетерингтон… она… она была…
— Ну да, — закивала миссис Бейкер. — Уверена, что она за вами следила. Приняла в Касабланке эстафету от какого-нибудь вашего попутчика из Англии.
— Почему же она тогда, несмотря на мои уговоры, не полетела сегодня с нами?
— Это выглядело бы неправдоподобно. Она бы выдала себя, снова отправившись в Марракеш, где уже побывала. Нет, она наверняка позвонила или послала телеграмму, чтобы кто-нибудь ждал вас в Марракеше. Ну-ну, пусть дожидается. Глядите-ка, глядите! Вот это фейерверк!
Выглянув в окошко мчащейся по пустыне машины, Хилари заметила позади яркое зарево. До ее ушей донесся отзвук взрыва. Питерс расхохотался и, подделываясь под разносчика газет, произнес:
— Катастрофа в пустыне! Шестеро погибших!
— Вы… вам не страшно? — выдохнула Хилари.
— Шагнуть в никуда, в неизвестность? — посерьезнел Питерс. — Страшно, однако другого пути у нас нет. Мы покидаем прошлое и вступаем в будущее. — Лицо его внезапно озарилось воодушевлением. — Пора освободиться от всей этой рухляди, от продажных правительств и поджигателей войны. Мы вступаем в новый мир — мир науки, очищенный от подонков и отбросов общества.
Хилари глубоко вздохнула, но сдержалась.
— Вот и мой муж так говорил, — не без задней мысли отозвалась она.
— Ваш муж? — бросил на нее быстрый взгляд Питерс. — Погодите, это не Том Беттертон?
Хилари кивнула.
— Вот здорово! В Штатах мне с ним не удалось познакомиться, хотя возможностей было много. Зет-расщепление — одно из величайших открытий нашего времени, так что я снимаю перед ним шляпу. Он ведь работал со стариком Маннгеймом?
— Да.
— По-моему, он женился на маннгеймовской дочке. А вы разве…
— Я его вторая жена, — покраснев, пояснила Хилари. — Он… его… Эльза умерла в Америке.
— Да, вспомнил. После этого он перебрался в Британию, а потом натянул всем нос и исчез. Прямо с парижской конференции шагнул в никуда. Что-что, — добавил он восторженно, — а работать они умеют.
С этим Хилари не могла не согласиться. Организация была столь безупречной, что мороз подирал по коже. Тщательно разработанные планы, коды и условные знаки не имели теперь никакого значения: все следы уничтожены. Дело было подстроено так, чтобы все пассажиры рокового рейса оказались путешественниками в Неизвестное, куда раньше отправился Томас Беттертон. После них не останется ничего, кроме сгоревшего самолета с обугленными телами. Смогут ли Джессоп и его люди установить, что среди этих тел нет ее, Хилари? У нее были на этот счет большие сомнения, уж слишком все правдоподобно.
Вот для Питерса никаких колебаний не существовало, он стремился в будущее без оглядки.
— Интересно, — раздался вновь его по-мальчишески восторженный голос, — куда мы теперь?
Хилари занимал тот же вопрос, поскольку от этого зависело очень многое. Рано или поздно им придется общаться с внешним миром. Если будет расследование, наверняка выяснится, что кто-то видел микроавтобус с шестью людьми, похожими по описанию на пассажиров погибшего самолета. Обернувшись к миссис Бейкер, она спросила, тщательно подделываясь под детское воодушевление американца:
— Куда же мы едем? Что теперь будет?
— Увидите, — отозвалась миссис Бейкер, и в ее ласковом голосе Хилари почудилась зловещая нотка.
Микроавтобус несся вперед. Солнце зашло, и зарево от горящего самолета позади стало еще ярче. В ночи они мчались то по проселочным дорогам, то, судя по тряске, просто по бездорожью.
Довольно долго Хилари бодрствовала, раз за разом прокручивая в голове события дня, но в конце концов усталость взяла верх и она, подпрыгивая на сиденье и клонясь из стороны в сторону, все-таки уснула. Спокойным этот сон назвать было трудно — она то и дело просыпалась на очередном ухабе, соображала, где находится, пыталась собраться с мыслями, но быстро начинала клевать носом и засыпала опять.
Пробудилась она, когда микроавтобус внезапно затормозил, а Питерс легонько потряс ее за плечо.
— Просыпайтесь, — сказал он, — мы, похоже, куда-то приехали.
Пассажиры, помятые и усталые, вылезли наружу. Они подъехали к дому, окруженному пальмами. Было по-прежнему темно, и вдалеке виднелись огоньки — возможно, там была деревня. При свете фонарика их отвели в дом, где две хихикающих берберки с любопытством уставились на Хилари и миссис Келвин Бейкер, не обратив ни малейшего внимания на «монахиню». Всех трех женщин отвели в комнатку наверху, где на полу лежали три тюфяка и кое-какие покрывала. Никакой мебели не было.
— У меня все затекло, — пожаловалась миссис Бейкер. — От такой езды тело сводит судорогами.
— Неудобства не имеют значения, — категорично заявила «монахиня».
Оказывается, она говорила по-английски вполне правильно и свободно, хотя и с резким гортанным акцентом.
— Вы здорово вошли в роль, мисс Неедгейм, — поддела ее американка. — Так и видишь вас в монастыре, бьющей поклоны на каменном полу в четыре утра.
— Христианство женщинам только головы заморочило, — пренебрежительно усмехнулась мисс Неедгейм. — Какой культ слабости, какое слюнтяйское самоуничижение! Вот у язычниц была сила! Они и жизнью наслаждались, и умели завоевать в ней свое законное место. А чтобы победить, можно перенести что угодно. Тут страдания не в счет.
— Не знаю, не знаю, — зевая, отозвалась миссис Бейкер. — Лично я предпочла бы сейчас оказаться в уютной постели в «Пале-Джамаи» в Фесе. А вы, миссис Беттертон? Бьюсь об заклад, что вся эта тряска разбередила ваши ушибы.
— Да, я себя неважно чувствую, — призналась Хилари.
— Сейчас нам принесут чего-нибудь поесть, потом я вам дам аспирину и уложу спать.
На лестнице послышались шаги, смех и женские голоса. В комнату вошли две берберки с подносом, на котором стояло большое блюдо манной каши и мясная похлебка. Поставив поднос на пол, они удалились и через некоторое время вернулись с наполненным водой тазиком и полотенцем. Одна из них пощупала жакет Хилари, пропустив материю между пальцами, и поделилась своими впечатлениями с товаркой. Та, кивнув, проделала ту же операцию с платьем миссис Бейкер. Мнимую монахиню они не заметили.
— Кыш, — замахала на них руками миссис Бейкер, словно отгоняя назойливых кур. — Кыш отсюда!
Берберки, не переставая смеяться, ретировались.
— Что за люди! — вздохнула миссис Бейкер. — Никакого терпения на них не хватит! Вся их жизнь — это дети и тряпки.
— А они ни к чему другому и не пригодны, — отозвалась мисс Неедгейм. — Это низшая раса, способная только прислуживать.
— Не слишком ли вы к ним строги? — осведомилась задетая таким высокомерием Хилари.
— Не терплю сантиментов. Есть те, кто правит, их мало; все прочие им служат.
— Но в конце концов…
— У каждой из присутствующих есть на этот счет собственные соображения, — не терпящим пререканий тоном заявила миссис Бейкер, — и все они по-своему интересны, но времени обсуждать их у нас нет. Сейчас нам надо как следует отдохнуть.
Берберки тем временем принесли мятный чай. Хилари охотно приняла пару таблеток аспирина, поскольку голова у нее и вправду раскалывалась. Потом они устроились на своих ложах и крепко заснули.
На другой день они проснулись поздно. Как сообщила миссис Бейкер, отправиться дальше им предстояло только вечером Из комнаты, где они провели ночь, открытая лестница вела на плоскую крышу, откуда можно было полюбоваться окрестностями. Вдалеке виднелась деревня, но их дом стоял на отшибе, в большом пальмовом саду. После пробуждения миссис Бейкер указала им на три вороха одежды, сложенных у самой двери.
— На следующем участке пути придется выдавать себя за туземцев, — пояснила она, — так что нашу одежду нужно оставить здесь.
В результате изящный костюм американки, твидовый жакет и юбка Хилари и монашеское одеяние мисс Неедгейм были отложены в сторону, а на крыше сидели и болтали три чистокровные марокканки. От всего этого создавалось ощущение нереальности.
Теперь, когда мисс Неедгейм уже не пряталась за безличностью монашеского одеяния, Хилари смогла рассмотреть ее попристальнее. Она оказалась моложе, чем сочла поначалу Хилари, пожалуй, лет тридцати трех — тридцати четырех, не больше. Хотя она была подтянутой и даже щеголеватой, бледная кожа, короткие толстые пальцы и холодные глаза, в которых время от времени вспыхивал огонек фанатизма, скорее отталкивали, чем привлекали. Говорила она резко и непреклонно, а к миссис Бейкер и Хилари относилась с долей презрения, как к людям, недостойным ее общества. Такая надменность раздражала Хилари, но миссис Бейкер ее словно не замечала. Странным образом Хилари чувствовала куда большую близость и симпатию к двум хихикавшим берберкам, которые принесли им еду, чем к своим товаркам по западной цивилизации. Впрочем, молодой немке не было никакого дела до того, какое впечатление она производит на окружающих. В том, как она держалась, чувствовалось скрытое нетерпение. Она явно стремилась поскорее продолжить путь, и спутницы ее не интересовали.
Труднее было составить представление о миссис Бейкер. На первый взгляд, по сравнению с бездушной немкой она казалась вполне нормальной женщиной, но чем дальше, тем сильнее Хилари чувствовала, что миссис Бейкер сложнее и отвратительнее Хельги Неедгейм. Общительность миссис Бейкер была отработана до совершенства. Все ее высказывания и замечания были естественными, привычными, донельзя обыденными, однако у Хилари возникло впечатление, что она ведет себя как актриса, в семисотый раз играющая одну и ту же роль. Это доведенное до автоматизма лицедейство не имело ничего общего с тем, что миссис Бейкер думала или чувствовала на самом деле. Кем вообще была эта миссис Келвин Бейкер? Как ей удавалось входить в роль? Неужто она тоже фанатичка, мечтающая о прекрасном новом мире[170] и восстающая против капиталистической системы? Неужто она отказалась от нормальной жизни ради политических убеждений и чаяний? Обо всем этом оставалось только догадываться.
В путь они отправились вечером, уже не в микроавтобусе, а в открытом туристском автомобиле. Все были в национальной одежде, мужчины в белых джалабиях[171], женщины с закутанными лицами. И снова, набившись до отказа в машину, они ехали всю ночь.
— Как вы себя чувствуете, миссис Беттертон?
Хилари улыбнулась в ответ на улыбку Энди Питерса.
Солнце едва взошло, и они остановились перекусить. Завтрак состоял из лепешек, яиц и чая, приготовленного на примусе.
— У меня такое чувство, будто я вижу сон, — сказала Хилари.
— Да, это и вправду похоже на сон.
— Где мы?
Он пожал плечами.
— Кто знает? Боюсь, что никто… разве что наша миссис Бейкер.
— Дикие здесь места.
— Да, почти пустыня. Но иначе и быть не могло.
— Вы хотите сказать, иначе нас могли бы выследить?
— Ну да. Вы видите, насколько тщательно продумана наша операция. Каждый отрезок пути не связан с предыдущим. Самолет сгорел. Дальше нас всю ночь везли на старом микроавтобусе. Если его кто-нибудь и заметил, так на нем была надпись, что он принадлежит археологической экспедиции, ведущей в этих местах раскопки. На следующий день появляется открытый автомобиль, набитый берберами, — обычная картина на здешних дорогах. Что они придумают дальше — кто его знает? — пожал Питерс плечами.
— Но куда мы едем?
— Спрашивать бесполезно, — покачал головой Питерс. — Поживем — увидим.
К ним подошел высокий француз, доктор Баррон.
— Да, — согласился он, — поживем — увидим, а нам, видите ли, все мало. Это наша западная кровь. Ну не можем мы сказать «довлеет дневи злоба его»![172] Нам подавай завтра, и немедленно!
— Хотите поторопить мир, а, доктор? — спросил Питерс.
— Столько всего нужно сделать, — заявил доктор Баррон, — а жизнь коротка. Нужно иметь больше времени. Больше и больше! — Он патетически распростер руки.
Питерс повернулся к Хилари.
— Ну а о каких четырех свободах[173] говорят у вас в Англии? Свобода от нужды, свобода от страха…
— Свобода от дураков, — с горькой усмешкой прервал его француз, — вот что мне нужно! Вот что мне необходимо для работы! Свобода от беспрестанных придирок и попыток сэкономить на мелочах! Свобода от всех этих тормозящих работу ограничений!
— Вы ведь бактериолог, доктор Баррон?
— Да, я бактериолог. Друг, вы себе не представляете, какая это увлекательная наука! Но, чтобы ею заниматься, нужно терпение, бесконечное терпение, постоянные опыты — деньги, много денег! Нужно оборудование, нужны ассистенты, материалы. Если бы у меня было все, что требуется я бы горы свернул!
— И сделали всех счастливыми? — спросила Хилари.
Баррон мимолетно улыбнулся ей и спустился с небес на землю.
— Вы женщина, мадам. Женщины всегда ищут счастья.
— Но редко находят? — не удержалась Хилари.
— Возможно, — пожал он плечами.
— Личное счастье не так уж важно, — совершенно серьезно произнес Питерс. — Нужно всеобщее счастье, духовное братство. Трудящиеся, свободные и объединившиеся, владеющие средствами производства, избавившиеся от поджигателей войны, от корыстолюбивых, ненасытных людей, которые держат в своих руках все. Наука должна служить каждому, а не тем, кто сосредоточил в своих руках власть.
— Вот! — одобрительно заявил Эриксен. — Здесь я с вами согласен. Миром должны править ученые. Только ученый — сверхчеловек, и только он что-то значит в этом мире. Рабы заслуживают гуманного обращения, и все же они рабы.
Хилари потихоньку отошла в сторону. Чуть погодя к ней присоединился Питерс.
— Что-то у вас испуганный вид, — произнес он шутливо.
— Тут испугаешься, — нервно рассмеялась Хилари. — Конечно, доктор Баррон прав. Я всего-навсего женщина. Я не ученый, не ставлю опытов, не лечу людей. Боюсь, что мои интеллектуальные способности оставляют желать лучшего. И я, как любая другая глупая женщина, ищу счастья — здесь доктор Баррон не ошибся.
— А что в этом плохого? — поинтересовался Питерс.
— Ну, я себя чувствую в вашей компании немного не в своей тарелке. Я ведь просто-напросто женщина, едущая к мужу.
— Ну и прекрасно. Вы олицетворяете вечные ценности.
— Очень мило с вашей стороны представить дело таким образом.
— Это чистая правда. Вам очень дорог ваш муж? — добавил он негромко.
— Иначе меня бы здесь не было.
— Пожалуй, да. А вы разделяете его взгляды? Я так понимаю, он коммунист?
— Кстати, о коммунистах, — уклонилась от прямого ответа Хилари, — вас ничего в нашей группе не удивляет?
— Что, например?
— Например, то, что, хотя мы все направляемся в одно и то же место, взгляды наших спутников довольно сильно расходятся.
— Может быть, — задумался Питерс. — Мне это как-то не пришло в голову, но, похоже, вы правы.
— По-моему, доктору Баррону вообще нет дела до политики, — продолжала Хилари. — Ему нужны деньги для опытов. Хельга Неедгейм рассуждает как нацистка, а не как коммунистка. А Эриксен…
— Что Эриксен?
— Он меня пугает своей зацикленностью. Вылитый сумасшедший ученый из кинофильма!
— А я верю во всеобщее братство, а вы — любящая жена, а наша миссис Келвин Бейкер… как вы ее определите?
— Не знаю. Ее понять труднее, чем кого бы то ни было.
— Не скажите. По-моему, с ней все достаточно ясно.
— Ясно?
— Для нее главное деньги. Она просто хорошо оплачиваемая мелкая сошка.
— Она меня тоже пугает, — призналась Хилари.
— Она-то чем может вас напугать? Уж она на сумасшедшего ученого никак не тянет.
— Она пугает меня своей ординарностью. Самая обычная женщина, а ввязалась во все это.
— Наша партия поступает практично, — мрачно заметил Питерс. — Нанимает для работы лучших.
— Разве наемники бывают лучшими? Они же в любой момент могут перейти на другую сторону.
— Это было бы очень опасно, — невозмутимо объяснил Питерс, — а миссис Бейкер — женщина с головой. Она зря рисковать не станет.
Хилари поежилась.
— Что, холодно?
— Да, немного.
— Давайте пройдемся.
Некоторое время они ходили взад-вперед. Вдруг Питерс нагнулся и поднял с земли какой-то предмет.
— Смотрите-ка. Вы что-то потеряли.
— Да это же бусина из моего колье. Оно порвалось позавчера — нет, вчера. Господи, а кажется, что прошла вечность.
— Надеюсь, это не настоящий жемчуг.
— Конечно нет, — улыбнулась Хилари. — Бижутерия.
Питерс достал из кармана портсигар и предложил ей сигарету.
— Бижутерия, — произнес он. — Ну и словечко!
— Да, здесь оно и вправду звучит смешно, — потянулась за сигаретой Хилари. — Какой у вас странный портсигар. Почему он такой тяжелый?
— Потому что свинцовый. Память о войне — он сделан из осколка бомбы, которая чуть меня не убила.
— Так вы были на войне?
— Я работал в одной засекреченной лаборатории. Делал разные взрывчатые игрушки. Бог с ней, с войной. Давайте лучше думать о завтрашнем дне.
— Куда мы все-таки едем? — спросила Хилари. — Никто ничего не говорит… Мы что…
— Домыслы здесь не поощряются, — прервал ее Питерс. — Нужно ехать куда велят и делать что приказано.
— Неужели вам нравится, когда вас принуждают, вами командуют, когда у вас нет права голоса? — вспылила Хилари.
— Я готов принять это в случае необходимости. А случай именно такой. Мы должны установить мир и порядок во всем мире.
— Вы думаете, это возможно?
— Все лучше, чем тот бедлам, в котором мы живем. Разве нет?
От усталости, одиночества и экзотической красоты рассвета Хилари на миг забылась и едва не кинулась очертя голову в бой.
Она хотела сказать: «Чем вам так не нравится наш мир? В нем живут хорошие люди. Из бедлама скорее родится доброта и индивидуальность, чем из навязанного всем мирового порядка, который завтра может оказаться не таким уж справедливым. Я предпочитаю жить среди добрых, заблуждающихся людей, чем среди совершенных роботов, не знающих жалости, понимания и сочувствия».
Вовремя сдержавшись, она произнесла:
— Вы правы. Я просто устала. Мы должны повиноваться и ехать дальше.
— Так-то лучше, — усмехнулся Питерс.