1

«Пассажиры рейса сто восемь Лондон — Париж компании „Эр Франс“, пройдите, пожалуйста, на посадку».

Люди, заполнившие зал вылета аэропорта Хитроу, зашевелились. Хилари Крейвен, подхватив небольшую дорожную сумку из кожи ящерицы, двинулась вместе со всеми на летное поле, где после теплого помещения ветер казался особенно пронзительным.

Поежившись, Хилари плотнее запахнула меховой воротник и побрела за остальными пассажирами к самолету. Наконец-то свободна! Прощайте, серость, холод и глухая мертвящая тоска. Впереди ждет солнце, синее небо и новая жизнь. Она навсегда сбросит с плеч груз несчастий. Поднявшись по трапу, она, нагнув голову, вошла в самолет и села на указанное стюардом место. Впервые за долгие месяцы ее отпустила почти физическая боль. «Все позади, — повторяла она про себя, — все позади».

Рев двигателей и содрогание самолета привели ее в восторг. В их дикой мощи было что-то первобытное, и эта стихия казалась Хилари куда привлекательней ее сдерживаемой безнадежной серой тоски. «Наконец-то я буду свободна», — вздохнула с облегчением Хилари.

Самолет медленно вырулил на взлетную полосу и замер в ожидании. «Пристегните, пожалуйста, ремни», — распорядилась стюардесса.

«А вдруг мы разобьемся, вдруг мы вообще не сумеем взлететь… — подумала Хилари. — Вот все само собой и решится…» Ожидание длилось вечность. «Нет, мне уже не уйти… Так и останусь в клетке…»

Но тут с новой силой взревели моторы, и самолет все быстрее и быстрее покатился по полосе. «Мы не взлетим, — отчаянно шептала про себя Хилари, — это конец». И вдруг самолет взмыл в воздух. Казалось, не он оторвался от земли, а земля со всеми заботами и разочарованиями провалилась куда-то, оставив эту парящую птицу наедине с облаками. Аэродром внизу казался нелепой детской игрушкой, вокруг него змеились полоски дорог и рельсы с игрушечными поездами. Нелепый ребяческий мир, где любили, ненавидели и отчаивались, потерял всякое значение, таким он вдруг оказался маленьким. Еще немного — и его накрыла густая серовато-белесая толща облаков: должно быть, самолет уже находился над Ла-Маншем[131]. Хилари, прикрыв глаза, откинулась на спинку кресла. «Бежать — думала она. — Бежать из Англии, бежать подальше от Найджела, от могилы маленькой Бренды…» С тяжелым вздохом она погрузилась в сон.

2

Когда Хилари открыла глаза, самолет шел на снижение. «Париж», — подумала она, выпрямившись в кресле и нашаривая сумочку. Но это был не Париж. По салону прошла стюардесса, с раздражающей жизнерадостностью няни повторяя:

— Садимся в Бове[132]. Туман, Париж не принимает!

Она словно хотела сказать: «Вот здорово, правда, дети?»

Хилари прильнула к крошечному иллюминатору, но это мало что дало: Бове тоже был окутан туманом. Самолет долго кружил над аэродромом, заходя на посадку, пока наконец не приземлился. Пассажиров провели сквозь холодный липкий туман в деревянный барак с несколькими стульями вдоль длинной стойки.

Хилари изо всех сил старалась стряхнуть с себя нахлынувшее уныние.

— Аэродром времен войны, — пробормотал рядом какой-то мужчина. — Ни отопления, ни удобств. Но выпить чего-нибудь уж точно дадут, на то они и французы.

И правда, почти в ту же минуту появился человек со связкой ключей и для поднятия духа щедро оделил пассажиров выпивкой, скрасившей долгое противное ожидание.

Они просидели на аэродроме несколько часов. Время от времени из тумана выныривали не принятые Парижем самолеты, и вскоре импровизированный «зал ожидания» ломился от замерзших пассажиров, на все лады клявших непредвиденную задержку.

Хилари слушала все это как во сне, словно отгороженная от действительности некоей доброй силой. Задержку надо было просто переждать, после чего ее путешествие — ее бегство — продолжится. Она по-прежнему стремилась туда, где ее жизнь начнется заново, и это стремление помогало ей справиться с утомительным ожиданием. Дело шло к ночи, когда пассажирам объявили, что прибыли автобусы, на которых их доставят в Париж.

Поднялся жуткий переполох. Пассажиры, служащие, носильщики, то и дело натыкаясь в темноте друг на друга, волокли багаж. В конце концов промерзшая до костей Хилари очутилась в автобусе, который, дребезжа, потащился сквозь туман. Эта выматывающая душу дорога заняла часа четыре. Только в полночь они добрались до бульвара Инвалидов, и Хилари, взяв свои вещи, поехала на такси в гостиницу, где ей был заказан номер. Поужинать у нее уже не было сил: приняв ванну, она едва доползла до постели.

Самолет на Касабланку[133] должен был вылететь из аэропорта Орли в 10.30 утра, но погода спутала все карты. Аэропорты не принимали, прилеты и вылеты отменялись. Затюканный клерк в зале ожидания на посадку в ответ на вопрос Хилари пожал плечами:

— Мадам, я не могу отправить вас рейсом, на который у вас заказаны билеты. Все расписание пришлось перекроить. Будьте так добры, присядьте, надеюсь, скоро все уладится.

В конце концов ей было объявлено, что есть место в самолете, вылетающем в Дакар[134], который совершит непредусмотренную посадку в Касабланке.

— Прилетите на три часа позже, мадам, только и всего!

Хилари безропотно согласилась, что одновременно изумило и явно обрадовало клерка.

— Вы не представляете себе, мадам, сколько у меня из-за этого было трудностей, — заявил он. — Enfin[135], эти путешественники просто невменяемы. Не я же устроил туман! Естественно, создались некоторые неудобства, но я считаю, их нужно воспринимать с улыбкой. Обидно, конечно, когда ваши планы нарушаются, но apres tout[136], мадам, положа руку на сердце, что такое опоздание на пару часов? Не все ли равно, каким рейсом вы прибудете в Касабланку!

Но маленький задерганный француз ошибся. Именно в тот день это было далеко не все равно. Когда Хилари, долетев наконец до пункта назначения, вышла на нагретый солнцем асфальт, носильщик, кативший рядом с ней тяжело нагруженную тележку, заметил:

— Вам повезло, мадам, что вы не летели предыдущим рейсом. Тут такое было…

— Что именно? — встрепенулась Хилари.

Ее собеседник опасливо оглянулся по сторонам, но рассудил, что такую новость все равно не скроешь, и наклонился к ней.

— Mauvaise affaire![137] — пробормотал он, доверительно понизив голос. — Тот самолет разбился при посадке. Летчик, штурман и почти все пассажиры погибли. В живых осталось человек пять, но и их здорово потрепало.

В первую секунду Хилари охватила ослепляющая ярость. Ну почему, почему она не оказалась в том самолете? Все было бы уже кончено — ни душевной боли, ни страданий. Те пассажиры хотели жить, а она… она не дорожит жизнью. Почему же это случилось не с ней?

После весьма поверхностного таможенного досмотра Хилари отправилась на такси в гостиницу. Стоял прекрасный солнечный день, едва клонящийся к закату. Все было так, как она представляла: чистый воздух, золотистый свет. Ну вот она и добралась, бежав от тумана, холода и тьмы Лондона, оставив позади страдание и неопределенность. Вокруг ключом била жизнь с яркими красками и солнцем.

Подойдя к окну, она распахнула ставни и выглянула на улицу. Да, все, как она и представляла себе… Хилари медленно отвернулась от окна и присела на кровать. «Бежать, бежать!», повторяла она себе всю дорогу, а теперь вдруг с холодной ясностью поняла, что бежать некуда.

Здесь было как в Лондоне, и сама она, Хилари Крейвен, в Марокко была прежней, лондонской.

— Какая же я дура, — чуть слышно произнесла она. — Ну с чего я взяла, что здесь мне будет лучше?

В Англии осталась могилка Бренды, маленький трогательный холмик. В Англии остался Найджел, собиравшийся жениться на другой. Ну с чего она вообразила, что в Африке эти вещи будут для нее значить меньше? Ей просто хотелось в это верить, а теперь все прошло. Она опять оказалась один на один с реальностью, с тем, что можно и чего нельзя вынести. Можно терпеть, если есть, ради чего. Она вынесла и собственную тяжелую болезнь, и предательство Найджела, и все, что этому сопутствовало, потому что у нее была Бренда. Потом была долгая безнадежная борьба за жизнь Бренды — борьба, которую она проиграла… Теперь жить было незачем. Чтобы понять это, Хилари понадобилось съездить в Марокко. В Лондоне у нее было странное чувство, будто, выбравшись оттуда, она сможет все забыть и начать жизнь сначала. Она заказала билет в этот город, ничем не напоминающий о прошлом, исполненный того, что она так любила: солнечного света, чистого воздуха, новых, непривычных людей и вещей. Она думала, что здесь все будет по-другому. Все оказалось по-прежнему. Деваться было некуда. Ей, Хилари Крейвен, надоело жить, только и всего.

Если бы не туман… Она попала бы на самолет, на который у нее был заказан билет, и все проблемы уже были бы разрешены. Ее изуродованное тело лежало бы в казенном французском морге, а душа, освободившись от страданий, успокоилась бы. Ну что ж… это никогда не поздно, хотя придется предпринять кое-какие усилия.

Вот если бы у нее было с собой снотворное… Хилари вспомнила странное выражение на лице доктора Грея, когда она попросила выписать ей таблетки.

«Не стоит, — ответил он. — Привыкайте-ка лучше засыпать без лекарств. Сначала будет тяжело, но потом все наладится».

Странное выражение… Неужто он знал или подозревал, до чего дойдет дело? Не важно, особого труда это не составит. Она решительно поднялась и засобиралась в аптеку.

3

Хилари всегда казалось, что за границей лекарства купить проще простого. Теперь она с удивлением обнаружила, что это не совсем так. Первый аптекарь отпустил ей всего две упаковки, сказав, что для большего количества нужен рецепт. Она с небрежной улыбкой поблагодарила его и поспешила к выходу. У дверей она столкнулась с высоким неулыбчивым молодым человеком, извинившимся перед ней по-английски. Выходя, она слышала, как он попросил себе зубную пасту.

Это ее даже развлекло. Скажите на милость, зубная паста! Так смешно, так естественно, так обыденно. И вдруг ее пронзила острая боль. Именно эту пасту предпочитал Найджел. Она перешла улицу и зашла в аптеку напротив. Ей пришлось посетить еще четыре аптеки, прежде чем она сочла, что может вернуться в гостиницу. Ее позабавило, когда в одной из них опять появился несуразный молодой англичанин и упрямо потребовал излюбленную зубную пасту, которую французские аптекари почему-то забыли запасти.

Почти с легким сердцем Хилари переоделась и накрасилась к ужину. Она намеренно спустилась в ресторан как можно позже, не желая встретить кого-нибудь из пассажиров или членов экипажа ее самолета. Впрочем, это в любом случае маловероятно, поскольку самолет вылетел в Дакар, и вряд ли кто-нибудь кроме нее сошел в Касабланке.

Когда она вошла, ресторан был почти пуст, только запомнившийся ей чопорный англичанин заканчивал ужин за столиком у стены, погрузившись во французскую газету.

Хилари заказала себе хороший ужин с вином. Ее охватило приятное возбуждение. «В конце концов, что это, если не последнее приключение?» — повторяла она себе. Затем она попросила прислать в номер бутылку минеральной воды виши и поднялась наверх.

Официант принес виши, открыл, поставил на стол, пожелал спокойной ночи и ретировался. Со вздохом облегчения Хилари заперла за ним дверь, достала из ящика туалетного столика снотворное, разложила на столе таблетки и налила стакан виши. Осталось только проглотить лекарство и запить его минеральной водой.

Раздевшись, она завернулась в халат и присела к столу. Сердце билось сильнее, она испытывала что-то вроде страха, но страха завораживающего, и мысль отказаться от задуманного не приходила ей в голову. Она была спокойна и уверена в себе. Вот наконец и свобода — истинная свобода. Она оглянулась на письменный стол, колеблясь, не оставить ли записку, потом решила, что это ни к чему. У нее не было ни родственников, ни близких друзей, никого, кому она хотела бы сказать последнее «прости». Что до Найджела, зачем терзать человека бесполезными угрызениями совести, хотя вряд ли ее послание подействовало бы на него. Он, скорее всего, прочтет в газетах заметочку о том, что миссис Хилари Крейвен умерла в Касабланке от передозировки снотворного, и никаких подозрений у него не возникнет. «Не повезло бедняжке Хилари», — скажет он, но втайне вздохнет с облегчением. Ведь, что ни говори, чувство вины перед ней нарушало столь ценимое им душевное спокойствие.

Теперь Найджел казался ей далеким и до странности мало волновал ее. Оставалось только проглотить таблетки, лечь и уснуть. Уснуть вечным сном. Она не была верующей, по крайней мере, так ей казалось после смерти Бренды, значит, на этот счет можно не беспокоиться. Она снова стала путешественницей, как в аэропорту Хитроу, летящей в неизвестном направлении, не обремененной ни багажом, ни проводами. Впервые в жизни она была свободна, совершенно свободна, и могла поступать так, как считала нужным. Она отрезала прошлое; нескончаемое страдание, мучившее ее в предрассветные часы, ушло. Легкая, свободная, ничем не обремененная, она была готова отправиться в путь.

Хилари протянула руку за первой таблеткой, и в ту же секунду в дверь тихонько постучали. Она застыла в недоумении. Кто там? Горничная? Нет, постель уже разобрана. Что-нибудь насчет документов, паспорта? Пожав плечами, она решила не открывать. С какой стати? Пусть приходят в другое время.

Стук повторился, на этот раз громче. Хилари не шевельнулась. Ничего важного там быть не могло, и кто бы это ни был, он скоро уберется.

И вдруг — ключ медленно повернулся в замке, дрогнул и со звоном упал на пол. В комнату вошел мужчина, в котором оторопевшая Хилари узнала мрачноватого покупателя зубной пасты. Несуразный молодой человек прикрыл дверь, поднял с пола ключ, вставил в замок и снова запер ее. Проделав все это, он подошел к столу, сел напротив Хилари и ни к селу ни к городу заявил:

— Моя фамилия Джессоп.

Кровь бросилась в лицо Хилари. Подавшись вперед, она с холодной яростью процедила:

— Могу я спросить, что вы здесь делаете?

Незнакомец взглянул на нее, не меняя выражения лица, и заморгал.

— Странно, — заявил он. — Тот же вопрос я хотел задать вам, — и скосил глаза на стол с разложенными там медикаментами.

— Не понимаю, о чем вы, — отрезала Хилари.

— Прекрасно понимаете.

Хилари задохнулась, не находя слов. Ей хотелось выразить свое возмущение и выставить его из номера, но любопытство победило. Помимо воли с губ у нее сорвался вопрос:

— А ключ что, сам повернулся в замке?

— Ах, вот вы о чем! — Лицо молодого человека вдруг озарила мальчишеская улыбка. Достав из кармана какой-то металлический инструмент, он протянул его ей. — Только и всего, — объяснил он. — Полезная штучка. Вставляешь в дверь снаружи, она захватывает ключ. С такими работают взломщики, — пояснил он, забирая у нее «полезную штучку» и пряча обратно в карман.

— Так вы взломщик?

— Нет-нет, миссис Крейвен, будем справедливы. Я ведь постучал, а взломщики не стучат. Просто убедившись, что вы не собираетесь меня впускать, я воспользовался этой штучкой.

— Но с какой стати?

Взгляд незваного гостя опять упал на лекарства.

— На вашем месте я бы не стал этого делать, — заявил он. — Вы думаете, что просто заснете и не проснетесь, однако это не так. Снотворное вызывает кучу побочных эффектов. Судороги, иногда омертвение кожи. Ну, а если у вас хорошая сопротивляемость, кто-нибудь обязательно успеет поднять тревогу, и тогда уж вам достанется по полной программе. Промывание желудка, касторовое масло, горячий кофе, шлепки, толчки. Весьма унизительные процедуры, уверяю вас.

Непроизвольно стиснув кулаки, Хилари откинулась на спинку стула, но заставила себя улыбнуться.

— Ну и смешной же вы. Неужто вы вообразили, что я собираюсь покончить с собой или что-нибудь вроде этого?

— Почему же «вообразил», парировал молодой человек. — Я в этом абсолютно уверен. Видите ли, я был в аптеке, когда туда зашли вы. Покупал зубную пасту. Нужного мне сорта не было, так что я отправился в другую аптеку и увидел, что вы опять покупаете снотворное. Это мне показалось странным, и я решил за вами проследить.

Ну, и после всего мною увиденного, вывод напрашивался сам собой.

Он говорил дружески-небрежным, хотя не допускающим возражений тоном, и Хилари решилась:

— В таком случае не кажется ли вам, что вы не имеете права пытаться мне помешать?

Подумав над этим замечанием секунду-другую, Джессоп покачал головой.

— Нет, не кажется. Понимаете, это тот случай, когда нельзя не вмешаться.

— Ну хорошо, вы можете оттянуть время, — вскинулась Хилари. — Вы можете отобрать у меня таблетки, выкинуть их в окно, но вы не можете мне помешать купить еще снотворного, или спрыгнуть с крыши, или броситься под поезд.

— Согласен, — поразмыслив, рассудил молодой человек. — Помешать вам сделать что-нибудь подобное я не в силах. Вопрос только в том, захотите ли вы пойти на это завтра.

— Полагаете, до завтра я передумаю? — с некоторой горечью поинтересовалась Хилари.

— Такое бывает, — чуть ли не извиняющимся тоном ответствовал Джессоп.

— Возможно, если это — минутный порыв. Но если человек все для себя давно решил… Меня тут ничто не удерживает.

Джессоп склонил голову к плечу и заморгал.

— Любопытно, — заметил он.

— Ничего любопытного. Никакого интереса я не представляю. Любящий муж бросил меня, единственная дочь умерла в страшных муках от менингита. У меня нет ни друзей, ни родных, ни ремесла, ни работы, ни хобби.

— Да, вам не позавидуешь, — с уважением отозвался Джессоп. — А вам не кажется, что это… гм-м — нехорошо? — добавил он с некоторой запинкой.

— По отношению к кому? Это моя жизнь, — встрепенулась Хилари.

— Да-да, — торопливо согласился Джессоп. — Я не собираюсь строить из себя моралиста, но, знаете, многие считают, что это грех.

— Я так не считаю, — отрезала Хилари.

— Вы правы, — несколько невпопад отозвался Джессоп и снова заморгал.

— Тогда, может быть, мистер… э-э…

— Джессоп, — услужливо подсказал молодой человек.

— Может быть, теперь вы наконец оставите меня в покое?

— Не будем торопиться, — покачал головой Джессоп. — Видите ли, я хотел выяснить, что за всем этим стоит, и, по-моему, мне это удалось. Жизнь вам надоела, жить не хочется, смерть для вас была бы желанна, верно?

— Да.

— Отлично, — радостно подытожил Джессоп. — С этим мы разобрались, можно идти дальше. Вам непременно нужно снотворное?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я вам уже объяснил, что этот способ куда менее романтичен, чем кажется. Прыгать с крыши неэстетично, можно умереть не сразу. Бросаться под поезд — то же самое. Я хочу сказать, что есть и другие способы.

— Не пойму, к чему вы клоните.

— Я предлагаю иной способ. Более достойный, в чем-то более азартный. Не стану кривить душой, есть примерно один шанс из ста, что вы останетесь живы, но не думаю, что в данных обстоятельствах это вас огорчит.

— Не понимаю, о чем вы.

— И правильно делаете, — ободрил Джессоп, — Я вам еще ничего не растолковал. Боюсь, мне придется зайти издалека, в двух словах этого не объяснишь. Вы не против?

— Какое это имеет значение?

Джессоп, пропустив мимо ушей эту колкость, перешел на серьезный тон.

— Как мне представляется, вы читаете газеты и более или менее в курсе событий, — начал он. — Вы должны были слышать о странных исчезновениях ученых. С год назад пропал некий итальянец, а сравнительно недавно — молодой физик Томас Беттертон.

— Да, — кивнула Хилари, — об этом было в газетах.

— Видите ли, дело обстоит сложнее, чем можно понять из газет. Исчезает куда больше людей, необязательно ученых. Среди них молодые медики, химики, даже один юрист. Мы, разумеется, живем в так называемой свободной стране, и каждый вправе ехать куда ему заблагорассудится, но в создавшихся обстоятельствах нам необходимо знать, почему эти люди уехали из страны, а также куда и как они направились. По собственной воле они на это пошли или их похитили? Может быть, их шантажировали? Как они выбрались из страны, какая организация за этим стоит и каковы ее конечные цели? Вопросов масса, и нам нужны ответы. И вы можете помочь добыть их.

— Я? Каким образом?

— Я собирался как раз перейти к делу Томаса Беттертона. Он исчез два с лишним месяца назад в Париже. В Англии у него осталась безутешная жена — по крайней мере, такой она старалась казаться. Она клялась, что понятия не имеет о том, почему, как и куда он мог отправиться. Может быть, это и так, а может быть, и нет. Кое-кто — и я в том числе — в этом сомневается.

Хилари, поневоле заинтересованная, чуть подалась вперед.

— Мы решили установить за миссис Беттертон деликатное, ненавязчивое наблюдение, — продолжал Джессоп. — Недели две назад она заявила мне, что врач посоветовал ей поехать за границу отдохнуть и отвлечься. В Англии она чувствовала себя плохо: все время докучали репортеры, родственники и услужливые знакомые.

— Могу себе представить, — сухо обронила Хилари.

— Да, понять ее можно. Каждому на ее месте захотелось бы сменить обстановку.

— Вот именно, каждому.

— Да, но дело в том, что у нас в конторе — люди недоверчивые, мы всегда подозреваем худшее. Мы решили проследить за миссис Беттертон. Вчера она, как и собиралась, вылетела из Лондона в Касабланку.

— В Касабланку?

— Вот именно — разумеется, en route[138] к другим марокканским достопримечательностям. Все вполне открыто и законно, экскурсии заказаны заранее. Однако может статься, что именно из Марокко миссис Беттертон шагнет в неизвестность.

— Прекрасно, только при чем здесь я? — пожала плечами Хилари.

— При том, миссис Крейвен, что у вас на голове замечательная копна рыжих волос, — усмехнулся Джессоп.

— Волос?

— Да. Отличительная черта миссис Беттертон — волосы. Вы, возможно, слышали, что сегодня при посадке разбился самолет.

— Слышала. Я сама должна была лететь этим рейсом. У меня был на него билет.

— Любопытно. Так вот, этим рейсом летела миссис Беттертон. Она осталась жива. Ее вытащили из-под обломков и отправили в больницу, но врач говорит, что до завтрашнего утра она не доживет.

Начавшая что-то понимать Хилари вопросительно посмотрела на Джессопа.

— Похоже, вы сообразили, какую форму самоубийства я вам предлагаю, — подтвердил тот. — Я хочу, чтобы миссис Беттертон как ни в чем не бывало продолжала путешествовать дальше, а для этого ею должны стать вы.

— Но это невозможно, — изумилась Хилари. — Я хочу сказать, они ведь сразу поймут, что я — не она.

— Как знать, — наклонил голову к плечу Джессоп. — Все зависит от того, кто такие эти «они». Может, их не существует в природе? Но если исходить из наиболее распространенного представления о «них», то из соображений безопасности они работают мелкими автономными группами. Если поездка миссис Беттертон была ими заранее спланирована, то люди, ожидающие ее здесь, не имеют о ней ни малейшего представления. Их дело — встретить в условленном месте некую женщину. В паспорте миссис Беттертон записано, что рост ее пять футов семь дюймов[139], волосы рыжие, глаза зеленые, рот средний, особых примет нет. Все сходится.

— Но ведь местные власти…

— Не беспокойтесь, — улыбнулся Джессоп. — У французов тоже пропало несколько многообещающих ученых. Они нам помогут. Выглядеть это все будет так: в больницу попали две пассажирки потерпевшего крушение самолета — миссис Беттертон с сотрясением мозга и миссис Крейвен. Через пару дней миссис Крейвен умрет, а миссис Беттертон, едва оправившаяся от сотрясения, будет выписана и поедет осматривать достопримечательности. Авария — настоящая, сотрясение — тоже, а для вас это очень удобное прикрытие, извиняющее провалы в памяти и непредсказуемость поведения.

— Это же безумие!

— Еще какое. Кроме того, это очень сложное задание, и, если наши подозрения оправдаются, вы, скорее всего, попадете в передрягу. С другой стороны, вы, судя по всему, и так приготовились к худшему. По крайней мере, это куда занимательнее, чем бросаться под поезд.

— Пожалуй, вы правы, — неожиданно для себя самой расхохоталась Хилари.

— Вы согласны?

— Конечно. Почему бы и нет?

— В таком случае, — сказал Джессоп, вставая, — нельзя терять ни минуты.