Человек за столом не столько задумчиво или рассеянно, сколько с выражением замкнутости на лице передвинул массивное стеклянное пресс-папье[126] на четыре дюйма[127]вправо. Лицо у него было бледное — как у всякого чиновника, проводящего большую часть дня при искусственном освещении, в окружении картотек и папок. Он странным образом вписывался в этот кабинет, куда вел лабиринт подземных коридоров. Возраст чиновника угадать было трудно: слишком гладкая, без морщин, кожа и одновременно — слишком усталые глаза.

Его пожилому смуглолицему собеседнику с щеточкой офицерских усов явно не сиделось на месте. Он нервно мерил шагами кабинет, роняя отрывистые реплики.

— Донесения! — взорвался он наконец. — Донесений выше головы, а толку чуть!

Сидевший за столом, кивнув, опустил глаза. Перед ним лежала кипа бумаг с сопроводительной пометкой «Беттертон, Томас Чарльз» и жирным вопросительным знаком.

— Значит, вы проверили эти донесения и ничего заслуживающего внимания не обнаружили? — спросил он.

— Поди в них разберись, — пожал плечами его посетитель.

— Да, — вздохнул хозяин кабинета. — Разобраться трудно.

— Еще бы! — затараторил пожилой. — Донесения из Рима, шифровки из Турени, замечен на Ривьере, опознан в Антверпене, в Осло, в Биаррице! В Страсбурге вел себя подозрительно, был в Остенде на пляже с ослепительной блондинкой, прогуливался по Брюсселю с борзой собакой! Вот в Берлинском зоопарке в обнимку с зеброй его еще не видели, но увидят, помяните мое слово!

— И что, никаких зацепок, Уортон? Я возлагал определенные надежды на антверпенское донесение, однако расследование ничего не дало. Конечно, теперь… — Тут молодой человек осекся и, казалось, впал в забытье. Не без труда выбравшись оттуда, он загадочно обронил: — Да, пожалуй… Хотя — кто знает?..

Полковник Уортон вдруг присел на подлокотник кресла.

— Как хотите, а добраться до сути дела мы должны. Никто нам не позволит раз за разом терять специалистов, не имея понятия о том, куда они делись, как и почему! Правда, особых сомнений на сей счет у нас вроде бы нет, но чем черт не шутит… Видели шифровку из Америки?

Человек за столом кивнул.

— Обычные левые завихрения — у кого их в юности не было? Судя по тому, что у нас на него есть, в хроническую стадию это не перешло. Перед войной работал неплохо, хотя ничего выдающегося не добился. Когда из Германии бежал Маннгейм, Беттертона приставили к нему ассистентом, а вскоре он уже был женат на маннгеймовской дочке. После смерти старика продолжил работу самостоятельно и тут уж себя показал. Знаменитым он стал, открыв зет-расщепление. Это было открытие века, и Бертрана носили на руках. Карьера в Америке ему была обеспечена, но тут умерла его жена. Он все бросил и перебрался в Англию. Уже полтора года работает в Харуэлле. Полгода назад женился вторично.

— С этой стороны есть что-нибудь? — встрепенулся Уортон.

— Мы, во всяком случае, ничего не раскопали. Дочка тамошнего стряпчего. До брака работала в страховой конторе. Связей с радикалами не выявлено.

— Зет-расщепление, — мрачно процедил полковник Уортон, — Я человек старомодный, для меня все эти словечки — темный лес. Мне и молекулу-то трудно себе представить, а они скоро весь мир расщепят! Атомные бомбы, расщепление ядра, зет-расщепление и еще черт знает что… А Беттертон, между прочим, у них был чуть ли не за главного! Как о нем отзываются в Харуэлле?

— Считают симпатичным малым. Что касается работы — ничего выдающегося. Так, прикладные исследования.

Оба помолчали. Разговор велся почти машинально и оттого казался бессвязным. На столе громоздились кипы донесений, в которых не за что было зацепиться.

— По приезде сюда его, конечно, тщательно проверили, — задумчиво произнес Уортон.

— Разумеется. Все было в полном порядке.

— Полтора года назад, — продолжал рассуждать вслух Уортон. — Понятно, на них здорово давят меры безопасности. Живут в своем мирке как под микроскопом, все просвечивается, ну, нервы и сдают. Сколько я такого навидался… Начинают обычно с грез об идеальном мире. Свобода, равенство, братство, никаких секретов, совместная работа на благо человечества. Тут-то их какие-нибудь мерзавцы и берут голыми руками. Легковернее ученых никого нет, — добавил он, задумчиво почесав нос. — Все шарлатаны-медиумы так говорят. С чего бы это?

— Ничего удивительного, — понимающе усмехнулся его собеседник. — Они думают, что все знают, а это всегда опасно. Вот мы — другое дело. Мы люди не гордые, мир спасать не собираемся. Нам бы пару поломок устранить — там подкрутить, тут ослабить. Узнать бы побольше о Беттертоне. — Он побарабанил пальцами по столу. — Не биографию и труды, а живые черточки. Какие он любил шутки, от чего чертыхался, кто ему нравился, а кого он терпеть не мог.

— А жена? — пытливо взглянул на него Уортон. — У кого же и узнавать такие вещи, если не у нее?

— Мы с ней несколько раз беседовали.

— Ну и как?

— Пока что безуспешно, — пожал плечами хозяин кабинета.

— Как вы думаете, она что-нибудь знает?

— Даже если и знает, то не признается. Выдает все положенные переживания: тревогу, горе, мучительное беспокойство. Ничего подозрительного не замечала, жизнь мужа была абсолютно нормальной, никаких потрясений — и так далее до бесконечности. Сама она считает, что его похитили.

— А вы ей не верите?

— Работа у меня такая, — с горечью отозвался человек за столом. — Я никому не верю.

— Ну что же, — протянул Уортон, — это помогает непредвзято смотреть на вещи. И что она собой представляет?

— Самая обычная женщина, каких каждый день встречаешь за бриджем.

— С такими тяжелее всего, — сочувственно кивнул Уортон.

— Она ждет в приемной. Опять будем переливать из пустого в порожнее.

— Ничего другого тут не придумаешь, хотя я бы так не смог. Терпения не хватило бы. — Уортон встал. — Что ж, не буду вас задерживать. Не сказать, чтобы мы сильно продвинулись.

— К сожалению. Попробуйте заняться донесением из Осло. Вдруг что-нибудь всплывет.

Уортон кивнул и удалился. Хозяин кабинета снял трубку и сказал:

— Я приму миссис Беттертон. Она может войти.

Он сидел, глядя в пространство, пока не раздался стук в дверь и не появилась миссис Беттертон. Это была высокая женщина лет двадцати семи. Самой примечательной чертой ее внешности была густая копна золотисто-рыжих волос. По сравнению с этим великолепием лицо казалось несущественным. У нее были бирюзовые глаза и типичные для рыжих светлые ресницы. Никаких следов косметики. Любезно пригласив посетительницу сесть, хозяин кабинета отметил это обстоятельство и еще больше утвердился во мнении, что миссис Беттертон чего-то не договаривает.

Он по опыту знал, что женщина, терзаемая отчаянием и тревогой, тщательно прячет их следы под макияжем. Не сочла ли миссис Беттертон, что ненакрашенной она будет больше походить на убитую горем супругу?

— Ну как, мистер Джессоп, — выдохнула женщина, — есть новости?

— Боюсь, что зря подал вам надежду, миссис Беттертон, — покачал головой человек по имени Джессоп. — Ничего определенного я вам, увы, сообщить не могу.

— Знаю, знаю, — заторопилась Олив Беттертон, — вы так и написали в письме. Я просто надеялась, вдруг… с тех пор… Я была рада приехать сюда. Хуже нет сидеть дома, не находя себе места. И сделать ничего нельзя!

— Если вы не против, миссис Беттертон, — мягко произнес Джессоп, — я бы хотел начать все сначала: задать вам те же вопросы, обсудить те же моменты. Видите ли, всегда есть шанс, что всплывет какая-нибудь мелочь, о которой вы прежде не подумали или которую не сочли достойной упоминания.

— Да-да, я все понимаю. Спрашивайте о чем угодно и сколько угодно.

— В последний раз вы видели своего мужа двадцать третьего августа?

— Да.

— В тот день он улетал в Париж на конференцию, так?

— Да.

— Он был на заседаниях первые два дня, — продолжал Джессоп. — На третий день его там больше никто не видел. Правда, он обмолвился одному из коллег, что собирается вместо дискуссий проехаться на bateau mouche.

— Bateau mouche? А что это?

— Прогулочный катер, который ходит по Сене, — улыбнулся Джессоп и тут же пристально взглянул на свою собеседницу. — По-вашему, на него это не похоже?

— Пожалуй, — с сомнением произнесла та. — Он должен был бы живо интересоваться всем, что происходит на конференции.

— Возможно. С другой стороны, именно в этот день обсуждалась проблема, которая его не слишком интересовала, так что он вполне мог позволить себе развеяться. Значит, вы по-прежнему считаете, что это было не в его стиле?

Женщина молча кивнула.

— Вечером он не вернулся в гостиницу, — продолжал тем временем Джессоп. — По имеющимся у нас сведениям, он не пересекал границу, во всяком случае, по собственным документам. Как вы думаете, мог у него быть второй паспорт, на другую фамилию?

— Нет, конечно, с какой стати?

— Вы точно помните, что никогда не видели у мужа ничего подобного? — переспросил Джессоп, испытующе глядя на нее.

— Да, и я ни за что в это не поверю! Ни за что! — отчаянно замотала головой миссис Беттертон. — Я не поверю, что он… скрылся намеренно, сколько бы вы к этому ни клонили! С ним что-то случилось, или… или он потерял память…

— Но ведь на здоровье он не жаловался?

— Нет. Он много работал и иногда жаловался на усталость, только и всего.

— Он не казался чем-то взволнованным или подавленным?

— Да нет же! — Она дрожащими руками вытащила из сумочки носовой платок. — Это ужасно. Я не могу поверить. Он бы не исчез, не сказав мне ни слова. С ним что-то случилось. Его похитили или на него напали. Я гоню от себя такие мысли, но другого объяснения у меня просто нет. Наверное, его уже нет в живых.

— Прошу вас, миссис Беттертон, не стоит сразу предполагать самое худшее. Если бы он умер, его тело обязательно бы нашли.

— Не обязательно. Мало ли что могло случиться. Вдруг он утонул, или его столкнули в канализационный люк. В этом Париже может случиться все что угодно.

— Уверяю вас, миссис Беттертон, в Париже прекрасно поставлена охрана порядка.

Убрав от глаз платок, она сердито уставилась на Джессопа.

— Я знаю, о чем вы думаете, но это неправда! Том не стал бы выдавать или продавать секреты. Он не был коммунистом, и ему нечего было скрывать! Вся его жизнь перед людьми как на ладони.

— Каковы были его политические убеждения, миссис Беттертон?

— В Америке, насколько мне известно, он голосовал за демократов, а здесь — за лейбористов. Политика его не интересовала, он был ученым до мозга костей. Замечательным ученым, — добавила она с вызовом.

— Да, — согласился Джессоп, — он был замечательным ученым. В том-то и дело. Видите ли, ему могли посулить золотые горы за то, чтобы он перебрался из Англии куда-нибудь еще.

— Неправда, — гневно вспыхнула женщина, — Об этом пишут газеты, так считают все, кто меня допрашивает, но это неправда! Он бы ни в коем случае не уехал, не сообщив мне. Он бы как-нибудь намекнул на свои планы.

— А он ничего вам не сказал?

— Ничего. Я не знаю, где он. Говорю вам: его похитили или убили. Но если его нет в живых, я должна в этом убедиться, и как можно скорее. Я не могу так жить. Я не ем и не сплю, я вся извелась от беспокойства. Неужели вы не можете мне помочь? Неужто вы не в состоянии ничего для меня сделать?

— Мне очень жаль, миссис Беттертон, — произнес Джессоп, встав из-за стола и подойдя к ней, — в самом деле, очень жаль. Поверьте, мы делаем все возможное, чтобы найти вашего мужа. Нам каждый день шлют донесения со всех концов света.

— Откуда именно? — встрепенулась миссис Беттертон. — Что в них говорится?

— Их надо отследить, просеять и проверить, — покачал головой Джессоп, — в основном они, увы, весьма и весьма расплывчаты.

— Я должна хоть что-то знать наверняка, — убитым голосом пробормотала женщина. — Я так больше не могу.

— Вы очень любите своего мужа, миссис Беттертон?

— Еще бы мне его не любить. Мы поженились всего полгода назад. Всего полгода…

— Я знаю. Простите за нескромность, а не было ли между вами какой-нибудь размолвки?

— Да нет же!

— Может быть, другая женщина?

— Говорю вам, нет! Мы только в апреле поженились!

— Поверьте, мне и самому это кажется крайне маловероятным, но мы должны рассмотреть все версии. Так вы говорите, он не был в последнее время огорчен или взволнован? Не раздражался, не нервничал?

— Нет, нет и нет!

— Вы ведь понимаете, миссис Беттертон, у вашего мужа была очень нервная работа. Когда постоянно живешь в условиях строжайшей секретности, — слегка улыбнулся Джессоп, — и самый уравновешенный человек занервничает.

Миссис Беттертон не ответила на улыбку.

— Он вел себя как всегда, — заявила она с каменным лицом.

— Он был доволен работой? Или вы ее не обсуждали?

— Не обсуждали. Это все так сложно…

— У вас не создалось впечатления, что он испытывает угрызения совести из-за… м-м-м… разрушительной силы того, над чем работает? С учеными такое бывает.

— Он никогда ничего подобного не говорил.

— Видите ли, миссис Беттертон, — перегнулся через стол Джессоп, которого начала оставлять прежняя невозмутимость, — я пытаюсь составить психологический портрет вашего мужа, разобраться, что он был за человек, а вы, должен признаться, не хотите мне в этом помочь.

— Но чем я еще могу помочь? Я ответила на все ваши вопросы.

— Вы на все мои вопросы отвечали в основном «нет, не знаю, не замечала», а мне нужно что-нибудь утвердительное, конструктивное. Вы понимаете, что я имею в виду? Куда легче искать человека, если знаешь, что он собой представляет.

— Кажется, понимаю, — сказала она после минутного размышления. — Ну, Том был жизнерадостным и спокойным. И конечно, умным.

— Это просто перечисление достоинств, — улыбнулся Джессоп. — Давайте попробуем познакомиться с ним поближе. Он любил читать?

— Да, он много читал.

— Какую литературу?

— Ну, биографии… Книги, рекомендуемые Обществом книголюбов… когда уставал, детективы.

— Одним словом, что придется. Были у него какие-нибудь увлечения? Карты, шахматы?

— Бридж. Раз или два в неделю мы играли с доктором Эвансом и его женой.

— У вашего мужа было много друзей?

— Да, он легко сходился с людьми.

— Я не это имел в виду. Я хочу сказать… он придавал большое значение дружбе?

— Он иногда играл в гольф с соседями.

— А старых друзей или приятелей у него не было?

— Нет. Он ведь долго жил в Америке, а родился в Канаде. Он здесь мало кого знал.

Джессоп сверился с листком бумаги у себя на столе.

— Насколько я понимаю, за последнее время из Америки к нему приезжали три человека. У меня есть их имена. Как нам удалось установить, кроме этих троих с ним не контактировал ни один иностранец. Именно поэтому мы уделили им особое внимание. Вот, скажем, вас навещал Уолтер Гриффитс.

— Да, он был в Англии и заехал к нам в Харвуэлл повидать Тома.

— И как отнесся к этому ваш муж?

— Удивился, но очень обрадовался. В Штатах они были хорошо знакомы.

— Каким вам показался этот Гриффитс? Опишите его, пожалуйста.

— Вы же и так все о нем знаете!

— Знаем, конечно, но мне бы хотелось услышать, что думаете о нем вы.

Миссис Беттертон снова задумалась.

— Он довольно чопорный и занудный тип, хотя был очень любезен со мной, не говоря уже о Томе. Все рассказывал ему, что произошло в Америке после его отъезда — ну, всякие сплетни об общих знакомых. Мне это было неинтересно, я никого из них не знала. И вообще, пока они предавались воспоминаниям, я готовила ужин.

— О политике речи не было?

— Теперь вы и этого хотите сделать коммунистом, — вспыхнув, сказала миссис Беттертон. — Никакой он не коммунист. Он состоит на государственной службе, кажется, в окружной прокуратуре. И вообще, когда Том стал подтрунивать над американской «охотой на ведьм», Гриффитс заявил, что нам тут этого не понять. Дескать, такие чистки необходимы. Из одного этого ясно, что он не коммунист!

— Прошу вас, миссис Беттертон, не принимайте все так близко к сердцу.

— Я пытаюсь вам втолковать, что Том не был коммунистом, а вы мне не верите.

— Верю, но этот вопрос так или иначе возникнет. Поговорим о втором заокеанском госте, докторе Марке Лукасе. Вы с ним столкнулись в Лондоне, в «Дорсете».

— Да, мы были на спектакле, а потом ужинали в «Дорсете». Вдруг подходит этот Лукас или Люк и здоровается с Томом. Он, кажется, химик, эмигрировал из Германии и принял американское гражданство. В Штатах они с Томом и познакомились. Но вы же наверняка…

— Я наверняка все это знаю? Вы правы, миссис Беттертон, знаю. Ваш муж удивился, увидев его?

— Да, очень удивился.

— И обрадовался?

— Да-а… пожалуй, обрадовался.

— Но вы в этом не уверены? — настаивал он.

— Если честно, Том мне потом сказал, что недолюбливает его.

— Это была случайная встреча? Они не договаривались увидеться снова?

— Нет, поболтали и разошлись.

— Понятно. Еще из иностранцев вы общались с миссис Кэрол Спидер, тоже американкой. Как это произошло?

— Она знала Тома по Америке, а сюда приехала по линии ООН[128] или что-то в этом роде. Она позвонила ему из Лондона и предложила нам вместе пообедать.

— Ну и как, вы с ней встретились?

— Нет.

— Насчет вас утверждать не берусь, а ваш муж встретился.

— Что?!

— Он вам не рассказывал?

— Нет.

Олив Беттертон была явно озадачена и чувствовала себя не в своей тарелке. Собеседнику стало даже жаль ее, но он не отступал. У него впервые появилась хоть какая-то зацепка.

— Не понимаю, — смущенно продолжала женщина. — Странно, что он мне ничего не сказал.

— В среду, двенадцатого августа, они вместе обедали в «Дорсете», где остановилась миссис Спидер.

— Двенадцатого августа?

— Да.

— Он действительно тогда ездил в Лондон… И не сказал про миссис Спидер… А как она выглядит?

— Ничего особенного, — обнадежил ее Джессоп. — Лет за тридцать, хороший специалист, озабочена в основном карьерой. Нет никаких оснований предполагать, что у нее были близкие отношения с вашим мужем. Потому-то и странно, что он даже не заикнулся об их встрече.

— Да… да, вы правы.

— Подумайте хорошенько, миссис Беттертон. Вы не замечали примерно в это время чего-нибудь необычного в поведении мужа? Около середины августа, за неделю до конференции.

— Нет, ничего такого я не заметила. Все шло своим чередом.

Джессоп вздохнул. На столе вкрадчиво зазвонил телефон.

— Да?

— Тут один человек хочет видеть кого-нибудь, кто занимается делом Беттертона, сэр, — сказал голос на другом конце провода.

— Что за человек?

— Простите, мистер Джессоп… — в трубке вежливо кашлянули, — не знаю, как прочесть фамилию. Может, сказать по буквам?

— Валяйте.

— Поляк? — уточнил Джессоп, записав продиктованное.

— Кто его знает, сэр. По-английски говорит отлично, хотя и с акцентом.

— Пусть подождет.

— Слушаюсь, сэр.

Положив трубку, Джессоп перевел взгляд на Олив Беттертон, которая с обезоруживающей кротостью выжидательно сидела напротив. Джессоп вырвал из блокнота листок с только что записанной фамилией и протянул его своей собеседнице.

— Вам знаком этот человек?

Миссис Беттертон взглянула на бумагу широко раскрытыми глазами, и на мгновение Джессопу показалось, что она испугана.

— Да, — ответила она. — Знаком. Я получила от него письмо.

— Когда?

— Вчера. Это двоюродный брат первой жены Тома. Он только что приехал в Англию, узнал об исчезновении Тома и написал мне: хотел справиться, нет ли каких новостей, и выразить свое сочувствие.

— Раньше вы никогда о нем не слышали?

Женщина покачала головой.

— А ваш муж о нем не упоминал?

— Нет.

— Значит, он может и не быть свояком вашего мужа?

— В самом деле… Мне это не пришло в голову, — ошеломленно пробормотала миссис Беттертон, впрочем, смущение ее длилось недолго. — Но ведь первая жена Тома была иностранка, дочь профессора Маннгейма. Том мог и не знать ее родных. А этот человек, судя по письму, все знал о ней и о Томе. И письмо было такое чинное, вежливое… Причем писал явно иностранец… Ну никак это не было похоже на обман. И вообще, с какой стати ему выдавать себя за другого?

— Вот именно, — неприметно улыбнулся Джессоп. — Мы тут только и делаем, что ломаем над этим голову. Неудивительно, что иногда ум за разум заходит и начинаешь цепляться к любой мелочи.

— Да, вам не позавидуешь. А еще этот ваш кабинет, — зябко поежилась Олив Беттертон. — Вокруг коридоры, лабиринты, как в кошмарном сне, когда не знаешь, выберешься ли наружу…

— И не говорите, — любезно поддакнул Джессоп. — Тут недолго и клаустрофобии[129] развиться.

Олив Беттертон откинула волосы со лба.

— Я так больше не могу, — сказала она. — Я устала сидеть и ждать. Нужно куда-нибудь уехать, лучше всего за границу, где мне не будут докучать репортеры и просто зеваки. Шагу не могу ступить, чтобы кто-нибудь не спросил меня, что нового слышно о муже… Долго я так не выдержу, — продолжала она, помолчав. — Я стараюсь бодриться, но силы у меня на исходе. Мой врач тоже считает, что мне нужно уехать хотя бы на месяц. Я вам покажу его письмо.

Порывшись в сумочке, она достала конверт и положила его на стол перед Джессопом.

— Взгляните сами.

— Ясно, — протянул Джессоп, пробежав глазами письмо.

— Так я могу уехать? — нервно поглядывая на него, спросила посетительница.

— Разумеется, миссис Беттертон, — удивленно поднял брови Джессоп. — Почему бы и нет?

— Я боялась, что вы будете против.

— Почему? Это никого, кроме вас, не касается. Вы ведь оставите адрес, чтобы я мог с вами связаться, если выяснится что-то новенькое?

— Да, конечно.

— И куда вы думаете отправиться?

— Куда-нибудь, где много солнца и мало англичан. В Испанию или в Марокко.

— Замечательно. Уверен, вам это пойдет на пользу.

— Спасибо. Большое спасибо.

Она поднялась из-за стола, — радостная, почти ликующая, но все еще настороженная.

Он тоже встал, обменялся с ней рукопожатием и звонком вызвал курьера ее проводить. Вернувшись на свое место, он несколько минут пребывал в раздумье, потом слегка улыбнулся и снял трубку.

— Пригласите майора Глыдра, — сказал он.