— Эстер, а ты что тут делаешь, душечка моя? — спросил Филип.

Он катил в своем кресле по коридору. А Эстер стояла в коридоре у окна. При звуке его голоса она вздрогнула и оглянулась.

— А, это ты, — проговорила она.

— Созерцаешь Вселенную или хочешь выпрыгнуть из окна? — поинтересовался Филип.

— С чего это ты взял? — с вызовом спросила Эстер.

— По лицу прочел, — ответил Филип. — Однако, если ты и вправду задумала такое, предупреждаю: данное окно для подобных целей не годится: оно слишком низко от земли… Ну подумай сама: до чего неприятно будет получить перелом руки и ноги вместо благодатного забвения, которого ты жаждешь.

— Когда-то Микки вылезал из этого окошка и спускался по стволу магнолии. И возвращался тем же путем. А мама об этом и не догадывалась.

— Чего только не скрывают от родителей! Можно целую книгу написать на эту тему. Однако если ты все же подумываешь о том, чтобы свести счеты с жизнью, Эстер, то гораздо надежнее будет прыгнуть с того места, где беседка.

— Это где выступ над самой рекой? Да, там разобьешься в лепешку о камни!

— У тебя слишком пылкое воображение, Эстер. Большинство людей вполне удовлетворила бы газовая духовка: аккуратно сунул туда голову — и порядок. Или того проще: выпить целую пачку снотворного.

— Я рада, что ты здесь, — неожиданно сказала Эстер. — С тобой всегда можно поболтать на любые темы… о чем угодно.

— Мне ведь теперь больше особенно и заняться нечем, — признался Филип. — Пошли в мою комнату, поболтаем еще. — И, видя, что она колеблется, добавил: — Мэри внизу, пошла приготовить для меня какое-то несъедобное угощение — своими собственными белыми ручками.

— Мэри меня не поймет, — сказала Эстер.

— Это верно, — согласился Филип. — Мэри ничегошеньки не поймет.

Он покатил дальше, и Эстер пошла с ним рядом. Она открыла дверь их гостиной и пропустила Филипа вперед.

— А вот ты понимаешь, — сказала она, входя следом. — Почему?

— Видишь ли, бывают ситуации, когда такие мысли не могут не прийти в голову… Например, когда со мной случилась эта история и я понял, что могу остаться калекой на всю жизнь…

— Да, — сказала Эстер. — Это, наверно, было жутко. Жутко. Ты же летчик.

— «Высоко-высоко по небу летит на белой тарелочке сахарный бисквит», — шутливо продекламировал Филип.

— Прости меня, ради Бога! Я такая эгоистка… я не подумала… это я должна была проявить сочувствие.

— И хорошо, что не проявила, — сказал Филип. — И вообще, это время у меня уже прошло. Ко всему можно привыкнуть, Эстер. Сейчас эти слова для тебя — пустой звук, но в конце концов ты убедишься, что я прав. Если только не успеешь раньше наделать всяких глупостей. Ну давай рассказывай. Что такое случилось? Повздорила, наверно, со своим дружком, этим неулыбой-медикусом?

— Нет, не повздорила. Все гораздо хуже.

— Обойдется, — сказал Филип. — Вот увидишь.

— Нет, никогда. Тут уже ничего не исправишь.

— Эх, Эстер, какая же ты максималистка. Для тебя все либо белое, либо черное, да? И никаких полутонов.

— Что поделаешь, — ответила Эстер. — У меня всю жизнь так. Чего ни задумаю, за что ни возьмусь, все у меня получается шиворот-навыворот, не как мечталось. Я хотела, чтобы у меня была своя жизнь, хотела кем-нибудь стать, что-то делать. И все так, впустую… Я часто подумывала о самоубийстве. Лет с четырнадцати.

Филип слушал ее очень внимательно. А потом спокойно, деловито проговорил:

— Между четырнадцатью и девятнадцатью очень многие решаются на самоубийство. Это такой возраст, когда как бы смещаются пропорции. Школьники хотят свести счеты с жизнью, потому что боятся провалиться на экзамене, школьницы — потому что мама не пустила в кино с мальчиком, который нравится ей, но не нравится маме. В этом возрасте все окрашено в неестественно яркие краски — и радости и огорчения. Совсем как в кино. Либо полный мрак, либо на седьмом небе от счастья. Но эта острота восприятия с возрастом проходит. Твоя беда в том, Эстер, что ты все никак не повзрослеешь, а пора бы.

— Мама всегда была права, — вдруг сказала Эстер. — Бывало, я хочу что-то сделать, а она не позволяет. И всякий раз выходило, что права она, а не я. И я не могла этого вынести, просто не могла! Вот и решила доказать себе, какая я храбрая. Уехать и жить самостоятельно. Проверить, на что я способна. Ну и ничего из этого не вышло. Актрисой я оказалась никудышной.

— Естественно, — сказал Филип. — Ты же не умеешь сдерживать свои эмоции, вживаться в роль, так кажется, говорят актеры. Ты слишком занята собственными переживаниями, моя милая. Ты и сейчас все драматизируешь, преувеличиваешь свои проблемы.

— Тогда я решила завести себе настоящую любовь, — чуть усмехнувшись, продолжала Эстер. — Не наивный детский роман, а нечто серьезное… Он был намного старше меня… Женат и очень несчастлив в браке.

— Стандартная ситуация, — заметил Филип. — И он безусловно этим спекулировал.

— Я думала, это будет… ну, великая страсть, как же иначе… Ты не смеешься надо мной? — Она замолчала и взглянула на него с подозрением.

— Нет, не смеюсь, Эстер, — ласково ответил Филип. — Я представляю себе, как ты намучилась.

— Великой страсти не получилось, — горько заключила Эстер. — А получилась глупая, жалкая интрижка. Все, что он нарассказывал о своей загубленной жизни, о жене, оказалось ложью. Я… я просто навязалась ему со своей дурацкой любовью… как последняя идиотка.

— Некоторые истины, — сказал Филип, — приходится постигать на собственном опыте. И знаешь, Эстер, тебе это все во вред не пошло. Наоборот, помогло повзрослеть. Или могло бы помочь, если бы ты не сопротивлялась.

— Мама тут же кинулась меня… спасать, — то ли с обидой, то ли с негодованием проговорила Эстер. — Приехала, все уладила и сказала, что, если я действительно хочу стать актрисой, надо учиться, надо сначала поступить в школу драматического искусства. Но я вовсе не стремилась стать актрисой и к этому времени уже поняла, что у меня ни на грош таланта. В общем… пришлось возвратиться домой. А что еще мне оставалось?

— Нашлись бы, наверно, и другие выходы. Но этот был самый легкий.

— О да, — с горечью подтвердила Эстер. — Ты так хорошо все понимаешь! Я ужасно слабохарактерная, настоящая размазня. Вечно выбираю что полегче. А если взбунтуюсь, обязательно выходит какая-то глупость или вообще ничего не получается.

— Ты очень не уверена в себе. Почему? — сочувственно спросил Филип.

— Может быть, потому, что я не родная, а приемная, — сказала Эстер. — Я узнала это только в пятнадцать лет. Про остальных-то я знала, а потом как-то спросила… оказывается, я тоже… На меня это подействовало просто ужасно. Словно земля из-под ног ушла.

— Ох, какая же ты мастерица все драматизировать, — покачал головой Филип.

— Она не была мне матерью! Она совершенно не понимала, что я чувствую. А просто относилась ко мне с добротой и терпением и планировала за меня мою жизнь. О, как же я ее ненавидела! Это отвратительно с моей стороны, я знаю, но я ее ненавидела.

— А знаешь, ведь очень многие девочки переживают такой период, когда они ненавидят своих матерей, — сказал ей Филип. — Так что в твоих чувствах не было ничего такого уж особенного.

— Я ненавидела ее за то, что она всегда была права. Когда человек всегда прав, это невыносимо. Рядом с ним начинаешь чувствовать себя все никудышнее и никудышнее. Филип, все это так ужасно! Что мне делать? Как быть?

— Выходи за этого симпатичного парня, который за тобой ухаживает, — ответил Филип. — Остепенись. Стань доброй женушкой трудяги-врача. Или это для тебя не достаточно блестящая перспектива?

— Он уже больше не хочет на мне жениться, — сокрушенно отозвалась Эстер.

— Откуда ты взяла? Он что, так и сказал? Или ты просто фантазируешь?

— Он думает, что это я убила маму.

— Вот как? — Филип замолчал на мгновение, а потом вдруг выпалил: — А на самом деле нет?

Эстер резко обернулась к нему:

— Ты почему спрашиваешь? Объясни!

— Просто поинтересовался. Дело внутрисемейное, так сказать. Не для передачи в инстанции.

— Если бы это сделала я, думаешь, я бы тебе сказала?

— Конечно, разумнее было бы не говорить, — согласился Филип.

— Он знает, что убила я. Он так мне и заявил. И еще сказал, что я могу смело ему довериться, все будет в порядке, мы поженимся, и он за мной присмотрит. Он… он не допустит, чтобы это стояло между нами.

— Ну и ну, — присвистнув, сказал Филип.

— И бесполезно… бесполезно объяснять ему, что я не убивала. Он ведь все равно не поверит, правда?

— Должен поверить, раз ты это отрицаешь.

— Я не убивала! — взволнованно воскликнула Эстер. — Слышишь? Это не я! Не я! Не я! — Она вдруг махнула рукой и замолчала. — Звучит неубедительно, — проговорила она.

— Правда часто звучит неубедительно, — утешил ее Филип.

— Мы… мы не знаем, — продолжила Эстер. — Никто не знает. И все тайком друг за другом наблюдают. Мэри посматривает на меня. И Кирстен. Она так бережно за мной ухаживает, так ласково со мной обращается… Ну ясно, тоже считает, что это я. У меня нет выхода. В этом все дело, понимаешь? У меня нет выхода. Лучше уж действительно пойти к обрыву и броситься оттуда вниз головой…

— Бога ради, Эстер, не болтай глупостей. Выход всегда можно найти. И даже не один.

— Например? Нет, ничего нельзя сделать. Для меня все пропало. Разве можно жить с этим дальше, вот так, день за днем? — Она посмотрела на Филипа. — Ты, конечно, считаешь меня ненормальной. А что, если это и вправду я убила? И теперь мучаюсь от раскаяния? Может быть, вот здесь, — она картинно прижала руку к груди, — хранятся страшные воспоминания.

— Не будь дурочкой.

Филип поднял руку и притянул Эстер к себе. Она почти упала поперек его кресла. Он поцеловал ее.

— Хороший муж, вот кто тебе нужен, моя девочка, — сказал он. — А не этот напыщенный молодой болван Дональд Крейг, у которого голова набита психиатрией и учеными словечками. Ты такая глупенькая, такая дурочка и — совершенно прелестная, Эстер.

Открылась дверь, и на пороге застыла Мэри Даррант. Эстер оттолкнула Филипа и поднялась, а он смущенно улыбнулся жене.

— Я тут пытаюсь приободрить Эстер, Полли, — объяснил он.

— О, — только и произнесла Мэри.

Она вошла в комнату и бережно поставила поднос на столик рядом с креслом Филипа, демонстративно не глядя на Эстер. Девушка растерянно смотрела то на мужа, то на жену.

— Ну ладно, — наконец сказала она. — Я, пожалуй, пойду и… пойду и…

Так и не договорив, она вышла из комнаты и плотно закрыла за собой дверь.

— Эстер в тяжелом состоянии, — сказал Филип. — На грани самоубийства. Я пытался отговорить ее, — добавил он.

Мэри хранила ледяное молчание.

Он протянул к ней руку. Она отстранилась.

— Полли, я тебя очень рассердил? Очень-очень?

Она не ответила.

— Наверно, из-за того, что чмокнул ее? Ладно тебе, Полли, один маленький, ничего не значащий поцелуй — жалко тебе, что ли? Она такая хорошенькая и такая глупенькая, я вдруг почувствовал, что… что хорошо бы мне снова стать веселым малым и закрутить какой-нибудь романчик, а то и два. Иди сюда, дай я тебя поцелую. Поцелуемся и помиримся, хорошо?

Но Мэри Даррант в ответ холодно произнесла:

— Ешь суп, а то остынет.

И ушла в спальню, закрыв за собой дверь.