1

— Ничего, надо полагать, не откопали? — спросил начальник полиции.

— Определенного ничего, сэр, — сказал Хьюиш. — Но все-таки время потрачено не так чтобы уж совсем зря.

— Ну-ну, что у вас там?

— Значит, так. Наши прежние данные и параметры времени не изменились. Около семи миссис Аргайл была жива, она разговаривала с мужем и Гвендой Воэн, а внизу ее видела Эстер Аргайл. Трое не могли заранее сговориться. С Жако Аргайлом теперь разобрались. Остаются только следующие варианты: убить мог муж — в любой момент между пятью минутами восьмого и половиной восьмого; Гвенда Воэн — когда уходила, то есть в пять минут восьмого; Эстер — незадолго перед тем; Кирстен Линдстрем — когда пришла, то есть, скажем, чуть раньше половины восьмого. Физическое состояние Дарранта обеспечивает ему алиби, но алиби его жены держится только на его словах, на его утверждении, что она была с ним неотлучно. Между семью и половиной восьмого она могла при желании спуститься и убить мать. Непонятно только, зачем ей это? Вообще, на мой взгляд, мотив для убийства был только у двоих: у Лео Аргайл а и Гвенды Воэн.

— Вы думаете, это сделал один из них — или они действовали вместе?

— Вместе они, по-моему, в этом участвовать не могли. Как я себе представляю, это преступление, совершенное в состоянии аффекта, а не с заранее обдуманными намерениями. Миссис Аргайл поднялась в библиотеку и рассказала им, как Жако ей грозил и требовал денег. Допустим, позже Лео Аргайл идет к ней поговорить о Жако или еще о чем-нибудь. В доме тишина. Никого нет. Он входит в кабинет жены. Она сидит за письменным столом спиной к нему. На полу, может быть, валяется брошенная кочерга, которой Жако грозил матери. Такие тихие, сдержанные люди, бывает, вдруг срываются. Обмотать руку носовым платком, чтобы не осталось отпечатков, схватить кочергу и с размаху ударить садящую по голове — на это ушла бы минута. Потом выдвинуть пару ящиков, чтобы подумали, что искали деньги. И — обратно в библиотеку, ждать, пока кто-нибудь не обнаружит тело. Или же другой вариант. Гвенда Воэн, перед тем как выйти из дома, заглядывает к ней в кабинет. И вдруг такой соблазн. А свалить все можно потом на Жако. И пожалуйста, выходи замуж за Лео Аргайла.

Майор Финни нахмурил лоб и кивнул.

— Да. Правдоподобно. И с сообщением о помолвке не спешили — осторожничали, откладывали до тех пор, пока бедняга Жако не получит приговор за убийство. Да, вполне может быть. Варианты преступлений не отличаются разнообразием. Муж и третье лицо или жена и третье лицо — каждый раз примерно та же картина. Но что можно теперь сделать, Хьюит? Какие у нас имеются возможности?

— Я не вижу никаких возможностей, сэр, — подумав, отозвался Хьюит, — Даже если мы совершенно уверены, все равно, где доказательства? На суд выйти не с чем.

— Н-да. Выйти не с чем. Но вообще-то вы уверены, Хьюит? В глубине души?

— Не так твердо, как хотелось бы, — с грустью признался старший инспектор Хьюиш.

— Да? А почему?

— Не такой он человек, — ответил Хьюиш. — Я имею в виду мистера Аргайла.

— Не такой, чтобы убить?

— Я не столько об убийстве, сэр, сколько об этом Жако. Не думаю, чтобы мистер Аргайл мог сознательно подставить парня.

— Он ему ведь не родной отец, вы помните? Он мог и не питать к нему особо теплых чувств, мог даже ревновать, из-за того что жена уделяла тому столько внимания.

— Может, и так. Хотя как будто бы он хорошо относился ко всем этим детям. Да вроде и теперь к ним привязан.

— С другой стороны, — продолжал рассуждать Финни, — он знал, что мальчишку не повесят… И тогда… тогда совсем другое дело.

— Это мысль, сэр. Возможно, он считал, что десять лет заключения — а к этому и сводится на практике пожизненный срок — пойдут парню на пользу.

— Ну а если вернуться к Гвенде Воэн?

— Если допустить, что убийство совершила она, ее вряд ли мучила бы совесть. Женщины — народ беспощадный.

— Но в целом вы склоняетесь к тому, что это либо он, либо она?

— Да, сэр. В целом склоняюсь.

— Но не более того? — уточнил начальник полиции.

— Не более. Там что-то такое происходит. Подводные течения, так сказать.

— Что вы имеете в виду, Хьюиш?

— Что мне по-настоящему хотелось бы знать, сэр, это какие у них самих мысли? Друг про друга.

— A-а, теперь ясно. Вас интересует, не знают ли они, кто совершил убийство?

— Да. Никак в толк не возьму. Если знают, то все ли? И не сговорились ли они помалкивать? Едва ли. Вполне возможно, что у каждого имеются свои собственные идеи и подозрения. Эта шведка, например, — сплошной комок нервов. Все время настороже. Может, она сама и убила? Она в таком возрасте, когда у женщин немного ум за разум заходит. И не поймешь толком, то ли она за себя боится, то ли за кого-то еще. Мне лично кажется — я, конечно, могу ошибаться, — что она не за себя боится.

— За Лео?

— Нет, не думаю. По-моему, за младшенькую, за Эстер.

— За Эстер? Гм. А Эстер не могла убить?

— Вроде никакого мотива. Но у нее горячий нрав, и — как знать — может, она немного неуравновешенна.

— И Линдстрем известно про нее куда больше, чем нам…

— Само собой. Потом еще есть та чернявенькая, что работает в библиотеке.

— Но ее в тот вечер в родительском доме не было, верно?

— Верно-то верно. Но у меня такое впечатление, что она что-то знает. Может быть, знает, кто убил.

— Догадывается? Или знает?

— Она обеспокоена. Нет, похоже, тут не просто догадка…

Хьюит помолчал.

— И еще есть второй сын, Микки. Он тоже в тот вечер отсутствовал. Он проверял машину, но никого с ним не было. Говорит, что обкатывал ее у Минчинского холма. Приходится верить ему на слово. Но на этой же самой машине он мог подъехать к родительскому дому, совершить убийство и быстренько уехать. Гвенда Воэн упомянула одну подробность, которой не было в ее первоначальных показаниях. Она говорит, что, когда она дошла до угла, с улицы Ред-Лайон завернул автомобиль. На улице, ведущей к дому Аргайлов, четырнадцать домов, автомобиль мог направляться к любому из них, и теперь, когда прошло два года, конечно же никто этого не вспомнит. А вдруг это был автомобиль Микки? Мы ведь не можем исключить подобный вариант.

— Зачем ему было убивать свою приемную мать?

— Вроде бы незачем. Но, возможно, мы чего-то не знаем?

— А кто же может знать?

— Все они. Но нам ничего не скажут. Разве что случайно проговорятся.

— Угадываю ваш дьявольский замысел, — сказал майор Финни. — Кого же вы намерены первым делом взять в оборот?

— Линдстрем, я думаю. Только бы удалось сломить ее сопротивление. Еще очень надеюсь выяснить, не было ли у нее давней обиды на миссис Аргайл. И наконец, этот парализованный малый, — заключил Хьюиш. — Филип Даррант.

— А он-то что?

— Чувствую я, что он составил себе некоторое представление обо всей этой истории. Со мной он, конечно, откровенничать не станет. Но попробую уловить, в каком направлении работает у него мысль. Парень он с головой и, я бы сказал, весьма наблюдательный. Он мог обратить внимание на кое-какие интересные детали.

2

— Давай выйдем, Тина, немного подышим свежим воздухом.

— Подышим? — Тина, запрокинув голову, с сомнением заглянула в лицо Микки. — Холодно ведь, Микки. — Она зябко передернула плечами.

— Мне кажется, ты не любишь свежий воздух, Тина. И поэтому способна целый день торчать в четырех стенах у себя в библиотеке.

Тина улыбнулась.

— Я не против торчать в четырех стенах, когда зима. Тут тепло, уютно.

— Вот я и смотрю — сжалась вся в комок, как котенок у очага. И тем не менее тебе будет полезно немного прогуляться. Пошли, Тина. Я хочу поговорить с тобой. Я хочу… Господи, вздохнуть поглубже и отвлечься от всей этой истории, которую полиция снова вытащила на свет!

Тина плавным, лениво-грациозным движением поднялась со стула — она действительно была похожа на изящную кошечку.

В вестибюле она закуталась в твидовое пальто с меховым воротником, и они вышли на улицу.

— А ты, Микки, даже без пальто?

— Да. Я вообще не чувствую холода.

— Брррр! — Тина поежилась. — Как мне не нравится здесь зимой! Я бы уехала за границу. Хорошо бы очутиться где-нибудь, где всегда светит солнце и чтобы воздух был влажным, мягким и теплым.

— Мне предложили работу в Персидском заливе, — сказал Микки. — В одной нефтяной компании. Начальником автотранспортного отдела.

— Поедешь?

— Наверно нет… Какой смысл?

Они обогнули дом и пошли по тропе, которая вилась среди деревьев и в конце концов спускалась к реке. Над обрывом на полпути стояла небольшая беседка со скамьей. Не садясь, они просто остановились под ее прикрытием, чтобы спрятаться от ветра, и стали смотреть сверху на реку.

— Красиво тут, верно? — сказал Микки.

— Да, пожалуй, — отозвалась она, но взгляд ее выражал безразличие.

— Но точно сказать ты не можешь, да? — ласково упрекнул ее Микки. — Ты не умеешь чувствовать красоту, Тина, и никогда не умела.

— Ты раньше никогда этим не восхищался, хотя мы прожили здесь столько лет. Ты все время ходил хмурый, тосковал, хотел обратно в Лондон.

— Это другое дело, — покачал головой Микки. — Просто я был здесь чужим.

— Вот именно, — сказала Тина. — Ты всюду чужой.

— Я всюду чужой, — задумчиво повторил Микки. — Должно быть, так оно и есть. Господи, Тина, какая страшная мысль. Помнишь ту старую песню, что пела нам Кирстен? Про голубку:

Вспомнила?

Тина замотала головой.

— Может, она тебе и пела, а я… нет, не помню.

Микки продолжал, то ли декламируя, то ли напевая:

Он заглянул Тине в глаза.

— Так оно, похоже, и есть.

Тина положила маленькую ладонь ему на локоть.

— Давай посидим тут немного, Микки. Тут не чувствуется ветра и не так холодно.

Он подчинился.

— Ну почему ты всегда такой грустный? — спросила она.

— Эх, моя милая, разве тебе понять?

— Я многое понимаю. — Тина покачала головой. — Неужели ты не можешь о ней забыть, Микки?

— Забыть? О ком?

— О матери.

— Забыть о ней! — с горечью повторил Микки. — Поди попробуй забыть после таких расспросов, как сегодня утром. Когда человека убили, он не дает о себе забыть.

— Я не про то, — сказала Тина. — Я имела в виду твою родную мать.

— О ней-то чего мне думать? Я и не видел ее с шести лет.

— Нет, Микки, ты о ней думал. Думал постоянно.

— Я что, когда-нибудь говорил тебе об этом?

— Некоторые вещи можно и так понять.

Микки обернулся к ней.

— Ты такая тихая, мягонькая зверушка, Тина. Вроде черного котеночка. Так и хочется погладить тебя по шерстке. Киса, кисонька, хорошенькая, славная. — Он погладил рукав ее пальто.

Тина улыбнулась в ответ. Микки сказал:

— Ты ведь не ненавидела ее, как все остальные, правда?

— И очень несправедливо с вашей стороны! — Она покачала головой и проговорила с чувством: — Ты посмотри, сколько она нам всем дала! Дом, тепло, любовь, хорошую еду, игрушки, присмотр и уход…

— Да-да, — нетерпеливо отмахнулся Микки. — Блюдечко молока и чтобы гладили по шерстке. Это все, чего ты хотела, кошечка?

— Я была благодарна за это, — ответила Тина. — А вы — нет.

— Неужели ты не понимаешь, Тина, что невозможно испытывать благодарность по требованию? От того, что обязан испытывать благодарность, только еще хуже. Я не хотел, чтобы меня привозили сюда. Не хотел жить в роскоши. Не хотел уезжать из родного дома.

— Дом могли разбомбить, — заметила Тина. — И ты мог погибнуть.

— Ну и что? Пусть бы и разбомбили. Я бы погиб у себя дома, среди своих. На своем месте. Видишь, мы снова к этому вернулись. Нет ничего хуже, чем быть чужим, посторонним. Но ты — котеночек, для тебя важны только материальные вещи.

— Возможно, что это и так, в каком-то смысле, — сказала Тина. — Возможно, потому я и не испытываю таких чувств, как вы все. У меня нет в душе этой странной обиды, которая есть у всех остальных, — и больше всего у тебя, Микки. Мне не трудно чувствовать благодарность, потому что я не стремилась обязательно быть самой собой. И не хотела оставаться там, где была. Я, наоборот, хотела освободиться от себя. Хотела стать другим человеком. И она превратила меня в другого человека. В Кристину Аргайл, у которой есть дом, которую любят. Которая живет обеспеченной жизнью и может ничего не бояться. Я любила маму за то, что она дала мне все это.

— А твоя родная мать? Ты что, никогда о ней не думаешь?

— Чего мне о ней думать? Я ее почти и не помню. Не забудь, мне было всего три года, когда я очутилась здесь. У нее я все время боялась, мне было страшно: эти шумные драки с пьяными матросами, и она сама тоже… теперь, став взрослой, я понимаю, что она, по-видимому, тоже почти всегда была пьяна. — Тина говорила равнодушно, как о ком-то постороннем. — Нет, о ней я не вспоминаю и не думаю. Моей матерью была миссис Аргайл. И мой дом — здесь.

— Да, тебе легко, Тина, — вздохнул Микки.

— А тебе почему обязательно должно быть трудно? Ты сам создаешь трудности! Только имей в виду: ты не миссис Аргайл ненавидел, а свою родную мать. Да-да. Я знаю, что так оно и есть. И если это ты убил миссис Аргайл, то на самом деле ты хотел убить свою мать.

— Тин! Что за вздор ты плетешь?

— А теперь, — спокойно продолжала Тина, — тебе некого больше ненавидеть, и поэтому тебе стало очень одиноко. Но ты должен научиться жить без ненависти, Микки. Это, наверное, трудно, но возможно.

— Не понимаю, что ты такое болтаешь? Что значит: «если это ты убил»? Ты прекрасно знаешь, что в тот день я находился далеко отсюда. Я проверял автомобиль клиента на Мурроуд, у Минчинского холма.

— Да?

Тина поднялась и подошла к самому краю обрыва, откуда видна была река внизу.

— На что ты намекаешь? — спросил Микки, подойдя и встав рядом.

Тина указала на реку.

— Кто эти двое там внизу? — спросила она.

Микки кинул быстрый взгляд.

— Эстер и этот ее доктор, по-моему, — ответил он. — Тина, что ты сейчас такое сказала? Бога ради, не стой ты над самым обрывом!

— Почему? Тебе хочется меня столкнуть? Тебе это проще простого. Я маленькая.

Микки хрипло проговорил:

— Почему ты сказала, что я мог быть здесь в тот вечер?

Тина молча повернулась и пошла обратно вверх по дорожке к дому.

— Тина!

Она отозвалась тихим, ровным голоском:

— Я беспокоюсь, Микки. Я очень беспокоюсь за Эстер и Дона Крейга.

— Оставим пока Эстер и ее дружка.

— Но я правда волнуюсь за них. Боюсь, что Эстер сейчас очень страдает.

— Но мы же не о них говорим.

— Я, например, говорю о них. Понимаешь, они для меня очень много значат.

— Ты что, все это время считала, что я был здесь в тот вечер, когда убили мать?

Тина не ответила.

— Тогда ты ничего про это не сказала.

— А зачем? Не было нужды. Тогда ведь было очевидно, что это Жако убил.

— А теперь так же очевидно, что это не он.

Тина кивнула.

— А раз так? Значит, что?

Не отвечая, она пошла дальше.

3

Внизу у самой воды Эстер загребала песок носком туфли.

— Не понимаю, о чем тут говорить, — сказала она.

— Мы должны поговорить об этом, — повторил Дон Крейг.

— Зачем?.. Разговоры ничего не дают. От них нисколько не легче.

— По крайней мере, расскажи, что было сегодня утром.

— Ничего, — ответила Эстер.

— Что значит, ничего? Приезжали люди из полиции, верно?

— А… ну да. Приезжали.

— И что же? Они вас всех расспрашивали?

— Да, они нас расспрашивали.

— Какие вопросы задавали?

— Обычные, — ответила Эстер. — Честное слово, те же самые, что и тогда. Где мы были, и что делали, и когда последний раз видели маму живой. Мне не хочется больше об этом говорить, Дон. Все уже позади.

— Совсем даже не позади, дорогая. В этом все и дело.

— Но ты-то почему так беспокоишься? Тебя же это не касается.

— Девочка моя, я хочу помочь тебе. Неужели ты не понимаешь?

— Разговорами об этом мне не поможешь. Я хочу только одного — забыть. Вот если бы ты помог мне забыть…

— Эстер, любимая, от реальности не уйдешь. Надо смотреть правде в глаза.

— Правде в глаза, как ты выражаешься, я смотрела все утро.

— Эстер, я тебя люблю. Ты ведь это знаешь, правда?

— Наверно, — ответила Эстер.

— Что значит, наверно?

— Ты все время возвращаешься к этой теме.

— Но я обязан, Эстер.

— Не понимаю почему. Ты же не полицейский.

— Кто из вас последним видел мать живой?

— Ну, я, — сказала Эстер.

— Знаю. Было без нескольких минут семь, да? Как раз перед тем, как ты вышла из дому, чтобы встретиться со мной.

— Перед тем, как я вышла из дому, чтобы ехать в Драймут, в театр, — уточнила Эстер.

— Ну а в театре был я, верно?

— Конечно.

— Ты тогда уже знала, Эстер, что я тебя люблю?

— Я еще была не уверена. Я даже не была уверена, что и сама в тебя влюбилась.

— У тебя ведь не было никаких причин — ни малейших — убивать свою мать, да?

— Да, в общем не было, — ответила Эстер.

— Что это значит, в общем не было?

— Мне часто хотелось убить ее, — сказала Эстер, равнодушно пожимая плечами. — Я, бывало, говорила себе: «Хоть бы она умерла. Хоть бы она умерла». А иногда, — прибавила Эстер, — мне даже снилось, что я ее убиваю.

— И каким же образом ты ее убивала во сне?

На минуту Дон Крейг из влюбленного превратился во врача, выслушивающего пациента.

— Иногда из пистолета, — жизнерадостно ответила Эстер. — А иногда и ударом по голове.

Доктор Крейг застонал.

— Это были всего лишь сны. Я часто бываю в сновидениях ужасно воинственна.

— Послушай, Эстер. — Молодой человек взял ее за руку. — Ты должна сказать мне правду. Ты должна довериться мне.

— Не понимаю, чего ты хочешь, — отозвалась Эстер.

— Правды, Эстер. Я хочу услышать от тебя правду. Я тебя люблю. И ты всегда можешь на меня положиться. Если… если это ты ее убила, я… мне кажется, я смогу найти объяснение. Если так, в этом не было твоей вины. Понимаешь? И конечно, в полицию я не обращусь. Это останется строго между нами. Не пострадает ни один человек. Дело постепенно заглохнет из-за отсутствия каких-либо доказательств. Но мне необходимо знать! — Он с нажимом произнес последнее слово.

Эстер смотрела на него широко раскрытыми глазами, но казалось, что она его не видит…

— Что ты хочешь от меня услышать? — переспросила она.

— Хочу, чтобы ты сказала мне правду.

— Ты ведь думаешь, что правда тебе уже известна, так? Ты считаешь, что убийца — я.

— Эстер, дорогая, не смотри ты на меня так. — Он взял ее за плечи и легонько встряхнул. — Я же врач. Я знаю, как это происходит. Знаю, что люди не всегда могут отвечать за свои поступки. Я знаю, что ты славная, прелестная и, по существу, совершенно нормальная девушка. И я тебе помогу. Буду оберегать тебя. Мы поженимся, и тогда у нас все будет хорошо. Ты никогда больше не будешь чувствовать себя одинокой и никому не нужной, и никто больше не будет тебя тиранить. Причины наших поступков часто восходят к вещам, которых люди, как правило, не понимают.

— Примерно то же мы все говорили о Жако, — заметила Эстер.

— Бог с ним с Жако. Мне важна ты. Я очень-очень люблю тебя, Эстер, но я должен знать правду.

— Ах, правду?

Губы Эстер изогнулись в медленной насмешливой улыбке.

— Прошу тебя, любимая.

Эстер отвернулась и запрокинула голову к небу.

— Эстер!

— А ты поверишь, если я скажу, что не убивала?

— Конечно, я… Конечно поверю.

— А мне кажется, что не поверишь.

Эстер повернулась на каблуке и бросилась бежать вверх по тропинке. Он сделал было шаг следом, но остановился.

— О, черт, — вырвалось у него. — Проклятье!