Пуаро снова стоял на краю крутого обрыва, над острыми зубьями скал, о которые разбивались волны прибоя. Стоял на том самом месте, где были найдены тела супругов Равенскрофт. И где, за три недели до этого, погибла Долли.

«Что же произошло?» — вспомнил он слова инспектора Гарроуэя.

Что? Что привело к этой трагедии?

Сначала несчастье с сестрой — а через три недели смерть настигла и их. Старые грехи, у которых длинные тени? Где оно, начало, которое через много-много лет привело к трагическому финалу?

Сегодня наконец-то окончательно выяснится, что же тогда произошло на самом деле. Сегодня Селия и Десмонд узнают правду…

Эркюль Пуаро еще раз посмотрел вниз и пошел прочь от обрыва по узкой тропинке к дому, некогда носившему имя «Дом у обрыву».

Идти было совсем недалеко. Он заметил припаркованные у ограды машины. Дом четким силуэтом рисовался на фоне неба. Он выглядел осиротевшим и нуждался в ремонте. Доска агента по продаже недвижимости гласила, что это «прекрасное имение продается». Надпись на воротах «Дом у обрыва» — была перечеркнута, над ней было от руки вписано: «Дом на холме». Пуаро поспешил навстречу только что прибывшим, Селии Равенскрофт и Десмонду Бартон-Коксу.

— Я взял у агента разрешение на осмотр владения, — сказал Десмонд. — И ключ прихватил на случай, если нам вздумается заглянуть в дом. Хотя за последние пять лет тут уже дважды сменились хозяева. Думаю, там уже не на что и смотреть.

— Да, много тут народу перебывало. — сказала Селия Сначала его купили какие-то Арчеры, потом некто по имени Фоллоуфилд… Но все жаловались, что им тут чересчур одиноко. А может, их выжили привидения?

— Ты что, веришь в привидения? — удивился Десмонд.

— В общем-то нет, — сказала Селия. — Но здесь всякое может быть, ты так не считаешь? Во-первых, трагедия с мамой и папой, во-вторых, само место очень уж мрачное…

— Позвольте с вами не согласиться, — сказал Пуаро. — Конечно, здесь были и горе и смерть, но до этого здесь жила Любовь…

На дороге показалось такси.

— Наверно, это миссис Оливер, — сказала Селия. — Она говорила, что поедет от станции на такси.

Из машины вышли две дамы. Одна из них действительно была миссис Оливер, что же касается второй… Пуаро знал, что она должна приехать, и теперь, отойдя немного в сторону, наблюдал за Селией — как она будет реагировать?

— Ой! — Селия, сияя от радости, бросилась к высокой, элегантной даме. — Зели! — вскрикнула она. — Да это же Зели! Не может быть — Зели! Как же я рада, как рада! Я и понятия не имела, что вы здесь.

— Меня попросил приехать мосье Пуаро.

— Понятно, — сказала Селия. — Кажется, я поняла. Но я… я же не… — Она повернулась к Десмонду, который был сегодня просто неотразим. — Так это твоих рук… это ты?

— Ну да… я написал мадемуазель Моура — Зели, если она позволит…

— Вы оба можете так меня называть, — сказала Зели. — Я до сих пор не уверена, правильно ли я сделала, что приехала, но надеюсь, что правильно.

— Я хочу знать, — сказала Селия. — Мы оба хотим знать Десмонд надеялся, что вы нам что-то расскажете.

— Мосье Пуаро навестил меня, — сказала Зели. — И уговорил приехать.

Селия взяла миссис Оливер под руку.

— Как хорошо, что вы тут, я вас ждала — ведь это вы убедили мосье Пуаро нам помочь и сами ему помогали, ведь так?

— Я надеялась, что найдутся люди, которые что-то помнят. И они нашлись. Одни помнили хорошо, другие… от других почти не было толку. Иногда в том, что они говорили, было больше домыслов… Но мосье Пуаро…

— Да, — сказал Пуаро. — Надо просто уметь отделить домыслы от того, что было на самом деле. Потому что в сплетнях всегда фигурируют факты, только они могут быть либо приукрашены, либо завуалированы. В конце концов ведь слоны тоже бывают разные.. — И он лукаво улыбнулся.

— Слоны? — переспросила мадемуазель Зели.

— Да, так миссис Оливер называет людей, которых мы искали в связи с нашим делом, — сказал Пуаро.

— Слоны помнят все, — пояснила миссис Оливер. — Мне вспомнилась эта поговорка. И я подумала, что люди тоже часто помнят то, что произошло много лет назад — не хуже слонов. Конечно, не у всех хорошая память, но каждый может вспомнить хоть что-нибудь. И таких людей оказалось немало. Я передала все, что узнала, мосье Пуаро — а он, говоря фигурально, как бы поставил диагноз.

— Я могу вам предоставить факты, — сказал Пуаро. — Список деталей, которые могли бы приоткрыть завесу тайны. Я прочту вам некоторые записи. Именно вы, кого это непосредственно касается, возможно, сразу поймете, что тут особенно важно.

— Главное, узнать, — сказала Селия, — что это было: самоубийство или убийство. Может быть, моих родителей убил какой-нибудь маньяк. Я не верю, что они добровольно ушли из жизни или, тем более, что один из них убил другого…

— Думаю, нам пока нет смысла входить в дом, — сказал Пуаро. — Ведь там уже нет той атмосферы… там уже столько времени жили другие люди… Зайдем, когда закончим наше расследование.

— Вот как — у нас тут, оказывается, расследование? — сказал Десмонд.

— Да. Расследование давно закрытого дела.

Пуаро двинулся к скамейкам, стоявшим под кровом развесистой магнолии. Вынув из папки исписанный убористым почерком лист бумаги, он обратился к Селии:

— Вы считаете, что непременно должно было случиться либо убийство, либо самоубийство. Что ничего третьего быть не могло?

— Думаю, что нет, — сказала Селия.

— А я вот думаю, что тут было и то, и другое. Скажу больше: это было своего рода приведение приговора в исполнение. Но суть не в этом, а в том, что произошла страшная трагедия. Трагедия людей, которые любили друг друга и умерли, потому что не могли друг без друга. Подобное выпадает не только на долю молодых. Нет. Иногда все гораздо сложнее…

— Не понимаю, — сказала Селия.

— Пока еще рано.

— Но потом я пойму? — сказала Селия.

— Обязательно, — сказал Пуаро, — Я расскажу вам о том, что произошло — как это видится мне и что привело меня к такому выводу. Какие факты помогли мне в этом — кстати, факты, которые никак не отразились в показаниях, данных в свое время полиции. Мелочи, обычные житейские мелочи, которые на первый взгляд не имели никакого отношения к делу. Среди вещей покойной леди Маргарет Равенскрофт было обнаружено четыре парика. — Он многозначительно повторил: — Четыре. — И посмотрел на Зели.

— Она не носила их постоянно, — сказала Зели, — Так, от случая к случаю. В дороге или после прогулки, когда прическа растреплется и надо быстро привести ее в порядок, а иногда она надевала парик, когда к ним приходили гости.

— Да, — сказал Пуаро, — в то время парики были в моде. Женщины, которым приходилось много путешествовать, обязательно имели парик, а то и два. Но четыре — это уж слишком. Сначала я подумал, что, может быть, у нее были какие-нибудь проблемы с волосами. Но следователь, который вел дело, сказал мне, что у нее были прекрасные для ее возраста волосы. Это заставило меня задуматься. Среди париков один был весь в кудряшках. Именно его она надела в день своей смерти.

— Но какая разница? — спросила Селия. — Она могла выбрать любой.

— Могла. Но экономка сказала полиции, что за несколько недель до смерти леди носила только этот, носила почти не снимая Очевидно, это был ее любимый парик.

— И что?..

— Как-то в разговоре со мной инспектор Гарроуэй припомнил одну поговорку: «Тот же пострел другую шапку надел». И сам того не подозревая, натолкнул меня на очень смелое предположение.

— Но при чем тут шапка? — удивилась Селия.

— Потом кое-что мне подсказала собака, — продолжал Пуаро.

— Как это?

— За несколько недель до трагедии собака злобно рычала на хозяйку и даже ее укусила. Но мне сообщили, что пес обожал леди Равенскрофт.

— Вы думаете, он чувствовал, что его хозяйка собирается покончить с собой? — недоверчиво спросил Десмонд.

— Да нет, все было гораздо проще.

— Не понимаю…

— Просто собака знала то, чего не знали люди — почти никто… Она знала, что это вовсе не ее хозяйка. Нет, конечно, эта женщина была очень похожа на хозяйку, а разве могла, например, что-то заподозрить экономка, которая была глуховата и подслеповата… Ведь та женщина носила платья Молли Равенскрофт и самый броский из ее париков — «весь в кудряшках», как выразилась мастер из салона. Экономка, правда, все-таки приметила, что в последние недели своей жизни ее хозяйка резко переменилась в характере. А теперь сопоставьте это со словами инспектора Гарроуэя: «Тот же пострел другую шапку надел»? И меня вдруг осенило… Парик тот же, зато женщина — другая. Вот собачка и почуяла, что в доме хозяйничает чужая женщина, которую она ненавидела и боялась. Но если это была не Молли Равенскрофт, то кто же? Ответ напрашивается сам собой. Это могла быть только Долли — ее сестра.

— Нет, это невозможно, — сказала Селия.

— Ничего невозможного. Если учесть, что они были двойняшки.

Теперь о том, на что обратила мое внимание миссис Оливер и о том, что ей говорили, среди прочего, мм… ее слоны. Что леди Равенскрофт незадолго до того была в больнице, где ей, возможно, поставили страшный диагноз: рак. Однако, никаких признаков болезни после смерти у нее не обнаружили. Безусловно, она могла вообразить, что смертельно больна, но можно на это посмотреть и с другой стороны. И я постепенно, факт за фактом принялся изучать историю сестер. Поначалу ничего необычного в их жизни не происходило. Как это свойственно близнецам, они горячо любили друг друга, двойняшки и одеваются одинаково, и ведут себя одинаково, с ними все происходит примерно в одно и то же время, они одновременно болеют и даже… выходят замуж.

Но с годами картина меняется — вместо того чтобы стремиться к предельному сходству, они хотят как можно больше отличаться друг от друга. Между ними возникает даже известная неприязнь. Так было и в данном случае. А тут еще добавилось одно чрезвычайно важное обстоятельство. В одну из сестер, в Доротею Престон-Грей, влюбился молодой офицер. Но довольно скоро Алистер Равенскрофт стал оказывать внимание другой сестре, Маргарет, и в конце концов женился на ней. Конечно же тут не обошлось и без ревности, которая заставила сестер отдалиться друг от друга. Маргарет, впрочем, по-прежнему любила свою сестру, но Доротея больше не испытывала к ней никакой привязанности. Вот тут, чувствовал я, и скрывается объяснение многих вещей.

Доротея была личностью трагической. Не по своей вине, а вследствие какой-то ошибки природы, она с детства была психически нездорова. И с самого раннего возраста по какой-то непостижимой причине испытывала ненависть к детям. Есть веские основания полагать, что еще в молодости она была виновна в смерти маленького ребенка. Неопровержимых улик не было, тем не менее их было вполне достаточно для того, чтобы ее поместили в соответствующее заведение. В клинике она провела несколько лет. Когда врачи сочли ее здоровой, она вернулась к обычной жизни, часто гостила у сестры и даже поехала к ней в Малайю, по месту службы генерала. И там снова случилось несчастье. С соседским ребенком.

И снова, при отсутствии прямых доказательств, все указывало на то, что здесь не обошлось без Доротеи. Генерал Равенскрофт лично отвез ее в Англию, где она и была снова помещена в клинику. Новый курс лечения, и ее опять выписывают… Маргарет решила, что сестре лучше постоянно жить с ними — так будет легче заметить возможные признаки обострения. Думаю, генерал Равенскрофт был не в восторге от этой перспективы, по-видимому, он понимал, что рецидивы ее болезни будут время от времени повторяться, и за Доротеей нужен глаз да глаз, чтобы предотвратить очередную трагедию…

— Так вы думаете, — спросил Десмонд, — это она застрелила обоих Равенскрофтов?

— Нет, — сказал Пуаро, — я думаю, что Доротея убила свою сестру, Маргарет. Однажды они гуляли по тропе над обрывом, и Доротея столкнула Маргарет вниз. Маниакальная ненависть и зависть к сестре, которая была так похожа на нее, но у которой прекрасно сложилась личная жизнь и которая была очень счастлива, вырвалась наружу. Ненависть, ревность и неудержимое желание убить «обидчицу» — все разом обуревало ее, и она не устояла. О том, что на самом деле произошло, знал только генерал… и еще один человек… Я имею в виду вас, мадемуазель Зели.

— Да. — сказала Зели Моура, — я знала. Я многое знала… Равенскрофты были очень обеспокоены состоянием Долли. После того как она попыталась причинить вред их маленькому сыну Эдварда срочно отправили в школу, а Селию в пансионат. Я отвезла ее, а затем вернулась обратно. Теперь в доме остались только взрослые — я, генерал Равенскрофт, Доротея и Маргарет, и мы решили, что беспокоиться не о чем. И вот однажды случилось то, чего все так боялись. Сестры ушли погулять, но вернулась одна Долли. Она была в каком-то странном, возбужденном состоянии. Она прошла в столовую и села за стол. Генерал Равенскрофт вдруг заметил, что правая рука у нее в крови, и спросил, что с ней случилось, не упала ли она. А та ответила: «Да нет, не упала. А это пустяк — оцарапалась о куст шиповника». Но там шиповник не растет. Скажи она — ежевика, и мы бы ей поверили. Услышав это мы не на шутку встревожились. Генерал тут же бросился из дома, я следом за ним. Он все время повторял: «Что-то случилось с Молли. Я знаю — что-то с ней случилось»… Мы нашли ее на уступе, под обрывом. Она расшиблась об отроги скал и о камни внизу. Она была еще жива, но истекала кровью. Мы не знали, что делать. Боялись до нее дотронуться. В любом случае, надо было немедленно бежать за доктором, но мы не успели — она сжала руку мужа и… она еле говорила, ей было трудно дышать: «Да, это Долли. Она сама не понимала, что делает. Она не понимала, Алистер. Она не может за это отвечать. Ты должен ее спасти. Она никогда не понимала, что делает и почему. Она не могла удержаться. Это было сильнее ее. Обещай мне, Алистер. Я умираю. Доктор мне не поможет — поздно. Я чувствую, как жизнь уходит из меня. Смерть уже близко. Но ты должен мне кое-что пообещать. Обещай, что защитишь ее. Что не сдашь ее полиции. Обещай, что ее не будут судить за убийство и не будут до конца жизни держать в сумасшедшем доме. Спрячь меня — так, чтобы сразу не нашли. Я прошу, заклинаю тебя — это мое последнее желание. Я прошу тебя, потому что я люблю тебя больше всего на свете. Если бы я могла выжить — ради тебя — как бы я была счастлива, но мне суждено умереть. Я знаю это. Дай мне слово… И вы, Зели, — вы ведь меня тоже любили. Я знаю. Вы всегда любили меня и заботились обо мне. И вы любили моих детей — поэтому вы должны спасти Долли Мою бедняжку Долли… Прошу вас, ради всего святого… ради любви, которая всех нас связывала, спасите ее…»

— И что же вы тогда сделали? — спросил Пуаро. — Мне кажется, вы просто не могли не выполнить ее волю, да?

— Да. Она умерла, буквально минут через десять. И я… я ему помогла. Помогла спрятать тело. Чуть подальше на скале был карниз. Мы перенесли ее туда и загородили тело камнями. Там не было никаких тропинок, приходилось карабкаться по круче. Да… Там мы ее и оставили. Алистер твердил только одно: «Я ей обещал. Я должен сдержать слово. Но что делать? Как спасти ее?.. Никто не может ее спасти… Но…» И все-таки мы ее спасли. Да, нам это удалось. Долли ждала нас в доме. Она была вне себя от страха, но сквозь этот ужас прорывалась какая-то жуткая, противоестественная радость. Она первая заговорила: «Я всегда знала — с самого детства, что Молли очень плохая. Она украла тебя, Алистер. Ты был моим — а она украла тебя, заставила на себе жениться, но я всегда знала, что в один прекрасный день я с ней сквитаюсь. Я это знала всегда. Но мне страшно — что теперь со мной будет, что со мной сделают? Я не вынесу, если меня опять куда-нибудь запрячут. Не вынесу, не вынесу. Не позволяйте им меня забирать. Я с ума сойду. Они меня заберут и скажут, что я убийца. А я не убивала. Так было надо. Иногда я испытываю что-то, чему должна подчиниться. Я хотела увидеть ее кровь, понимаете? Но я не могла видеть, как Молли умирает Я убежала. Но я знала, что она умрет. Очень жаль, что вы ее так быстро нашли. Все будут говорить, что она оступилась и упала с обрыва. Люди подумают, что это был просто несчастный случай».

— Жуткая история, — сказал Десмонд.

— Да, — откликнулась Селия. — Жуткая, но все же лучше знать правду. Правду… Вы согласны? Сейчас я как в тумане — я не в состоянии ничего чувствовать, не в состоянии даже пожалеть ее — я говорю о маме. Я помню, какая она была замечательная. В ней не было ни капельки плохого — она была сама доброта, — и я знаю, почему мой отец не захотел жениться на Долли. Он выбрал мою маму, не только потому, что полюбил ее, но и потому, что он понял, какая она хорошая, и еще он понял, что с Долли что-то не то. Что она очень жестокая и… опасная. Но как… как вы смогли замести следы?

— Нам пришлось лгать и выкручиваться, — сказала Зели. — Мы надеялись, что ее тело никто не обнаружит, а затем мы хотели перенести ее в другое место, чтобы все подумали, что она упала в море. Но потом мы решили сказать, что это Долли ночью сорвалась вниз. Тогда все стало совсем просто. Алистер сказал: «Знаете, это чудовищно. Но я обещал — я поклялся Молли в ее смертный час. Я поклялся спасти ее сестру… И это единственный способ спасти Долли — только бы она справилась со своей ролью.

Не уверен, что она на это способна». Я спросила: «С какой ролью?» И Алистер ответил: «Она должна выдавать себя за Молли, а мы скажем, что это Доротея бродила во сне и, оступившись, упала с обрыва».

Нам ничего не оставалось, как пойти на риск. Мы переселили Долли в пустой коттедж, и я пробыла там с ней несколько дней. Алистер сказал слугам и соседям, что Молли отвезли в больницу, так как она была в шоковом состоянии из-за гибели сестры. Потом мы привели Долли обратно — уже в платье Молли и в ее парике. Я приобрела еще два парика — в том числе один с кудряшками, они еще больше делали ее похожей на Молли. Славная старушка, Джанет, не отличалась хорошим зрением. А Долли и Молли были очень похожи друг на друга, даже голосами. Никто не усомнился в том, что это Молли. Правда, она вела себя немного странно, но это выглядело вполне естественным — будто она никак не может оправиться от горя. Видеть весь этот маскарад было просто невыносимо…

— Но как ей удалось не выдать себя? — спросила Селия. — Это же ужасно трудно.

— Нет — ей это было не трудно… Понимаете, она получила то, что хотела, — то, о чем мечтала всю жизнь. Она получила Алистера…

— Но Алистер — как он вынес это?

— Он мне сказал, как и почему — в тот день, когда провожал меня обратно в Швейцарию. Он сказал мне, что должна сделать я, а потом сказал, что намерен сделать он.

Он сказал… Что ему осталось только одно. Что он обещал Маргарет не выдать Долли полиции, что никто никогда не узнает, что она — убийца, что дети никогда не узнают, что их тетя убийца. Никому не надо знать, что это сделала Долли. Долли блуждала во сне и упала с обрыва — это был просто несчастный случай. А Молли похоронили в освященной земле, возле церкви, под именем ее сестры.

«Как вы можете допустить это?» — спросила я — для меня даже мысль об этом была невыносима.

Он сказал: «Могу, потому что я решился… Видите ли, Долли должна уйти из жизни. Если она окажется рядом с детьми, она может опять кого-то убить. Ей нельзя доверять. Бедная заблудшая душа… она просто не годится для жизни. Но вы должны понять, Зели, что раз я решился на такое, то обязан заплатить за это и своей жизнью — поживем здесь еще недельку-другую — как можно незаметнее, Долли будет изображать мою жену — а потом случится еще одна трагедия…»

Я не понимала, о чем он говорит, и переспросила: «Еще одна трагедия? Кто-то опять сорвется с обрыва?» А он сказал: «Нет, просто я и Молли покончим с собой — а по какой причине — какая разница… Может, подумают, что у нее неизлечимая болезнь, а может, еще что-то… Но вы, Зел и, — вы должны знать. Вы — единственный человек, который искренне любит и меня, и Молли, и наших детей. Если Долли должна уйти, то именно я должен привести приговор в исполнение — больше некому. Она ничего не поймет и даже не успеет испугаться… Я выстрелю в нее, потом — в себя… На револьвере будут отпечатки ее пальцев — она недавно брала его в руки. И мои, конечно, тоже. Да, это будет правый суд, а я только исполню приговор. Но я хочу, чтобы вы знали: я всегда любил — и сейчас люблю — обеих. Молли была мне дороже жизни. А Долли мне смертельно жаль — потому что она родилась вот такой… — И добавил: — Помните об этом всегда…»

Зели встала и подошла к Селии.

— Теперь вы знаете правду, — сказала она. — Я обещала вашему отцу, что вы никогда об этом не узнаете, и… нарушила слово. Я не собиралась рассказывать, но мосье Пуаро удалось меня переубедить. Такая ужасная трагедия…

— Я понимаю, — сказала Селия, — и будь на вашем месте, наверно, ничего бы не сказала. Но я… я очень благодарна вам. Вы как будто сняли камень с моей души.

— Мы оба вам благодарны, — уточнил Десмонд, — и никогда не будем жалеть о том, что узнали. Что же на самом деле произошло? Они так любили друг друга… Так любили, что даже после смерти одного из них, другой выполнил его волю и не стал отдавать убийцу полиции. Но он конечно же не мог все оставить как есть. Тем более что его детям грозила опасность. Если он и нарушил закон, то не нам его судить, а лично я считаю, что он поступил справедливо.

— Я с детства ее боялась, — сказала Селия, — хотя сама не знала почему. Теперь наконец узнала. Мой отец был мужественный человек, он сделал то, что надо было сделать, то, о чем перед смертью его просила мама. И мне… мне отрадно сознавать… может быть, глупо, что я вам это говорю… — И она бросила вопросительный взгляд на Эркюля Пуаро. — Может быть, вы со мной не согласитесь… Вы ведь католик. Но очень правильно, что на их могиле написано: «И смерть их не разлучила». Мама очень любила свою сестру, а папа любил… их обеих… и теперь они вместе, я знаю. Я уверена — они будут там вместе. Мама и папа, очень сильно любившие друг друга, и моя несчастная тетка… Теперь мне ее жаль, хотя раньше я терпеть ее не могла. Бедняжка, она ведь не ведала, что творит… Конечно, она была не сахар, — продолжила Селия уже более строгим голосом, — с ней было очень трудно, только и трепала всем нервы… Но по-другому она, видимо, не могла… ее так и надо воспринимать, — как тяжело больного человека. Между прочим, в старину, когда в деревне кто-то заболевал чумой, его не выпускали из дому, мало того, не носили ему пищу и запрещали даже приближаться к другим людям. Жестоко, но разумно, иначе вымерла бы вся деревня. Вот и тут что-то в этом роде… Но я постараюсь не держать на нее зла. Главное, я теперь знаю, что мои родители крепка любили друг друга, и ее тоже — несчастную, убогую Долли, которая платила за это ненавистью…

— А знаешь что, Селия, — сказал Десмонд, — давай-ка побыстрее поженимся. А матушка моя пусть ничего не узнает. Такие тайны можно доверить только очень близким людям.

— Ваша приемная мать, видимо, пыталась внушить вам, что Селия могла унаследовать от своих родителей опасные склонности. А знаете… нет, я не вижу причин скрывать это от вас… вам известно, что не так давно умерла ваша родная мать и завещала вам все свое состояние? Довольно большую сумму, которую вы получите, как только вам исполнится двадцать пять лет.

— Здорово! — сказал Десмонд. — Теперь мне все понятно. Моя матушка недавно предлагала мне зайти к адвокату. Тебе, говорит, уже двадцать один, напиши-ка, пожалуйста, завещание, а то ведь в жизни всякое бывает… А теперь я конечно же напишу на Селию и… Да, то-то она так старалась настроить меня против нее.

— Полагаю, вы абсолютно правы, — сказал Пуаро. — Но в глубине души она, возможно, была уверена, что старается уберечь вас от опрометчивых поступков, что вам действительно необходимо все знать о семье Селии….

— Да ладно, — сказал Десмонд. — Сам знаю, что часто бываю к ней несправедлив. В конце концов, она меня вырастила. И я с удовольствием с ней поделюсь. Ведь не в деньгах счастье. А жить мы будем счастливо. Мы, конечно, будем вспоминать о родителях Селии, но теперь прошлое никогда больше не будет довлеть над нами, верно, дорогая?

— Да, — сказала Селия, — больше никаких мучений. Мои родители… я их так люблю. Они были такие замечательные. Мама всю жизнь пыталась уберечь Доротею — но ведь это было безнадежное дело.

— Дорогие мои дета, — сказала Зели. — Простите, что называю вас так — ведь вы уже совсем взрослые. Я так рада, что повидала вас. И счастлива, что смогла…

— Я тоже ужасно рада, что мы встретились, Зели. — И Селия обняла ее. — Я вас всегда ужасно любила, — добавила она.

— Я вас тоже очень любил, — подхватил Десмонд. — С вами было всегда так весело. Ведь вы знали столько игр!

Молодые люди как по команде посмотрели на другую даму.

— Спасибо вам, миссис Оливер, — сказал Десмонд. — Вы столько для нас сделали… И вам спасибо, мосье Пуаро.

— Да, огромное спасибо, — сказала Селия. — Я всем вам так благодарна.

Они пошли к калитке, а Пуаро и дамы с чувством смотрели им вслед.

— Что ж, — сказала Зели. — И мне пора. — Она взглянула на Пуаро: — А вы теперь расскажете обо всем этом своим коллегам?

— Разве что одному, и то под большим секретом. Отставному офицеру полиции. Он уже давно отошел от дел и вряд ли сочтет своим долгом ворошить столь давнее прошлое. Вот если бы он сейчас служил, то как знать…

— Ужасная история, — сказала миссис Оливер, — ужасная. И ведь все, кого я расспрашивала, до сих пор ее помнят. Кто одно, кто другое, но именно благодаря им мы сумели докопаться до правды, хотя сложить эту головоломку было ужасно сложно. Если бы не мосье Пуаро, который может извлечь рациональное зерно из, казалось бы, совершенно бессмысленных деталей вроде париков и близнецов…

Пуаро взглянул на Зели, которая стояла поодаль и смотрела на море.

— Вы не сердитесь на меня за то, что вам пришлось нарушить обет молчания?

— Нет. Я очень рада. Вы были абсолютно правы. Эти двое — они просто созданы друг для друга. Они непременно будут счастливы. Это место освящено любовью. Я не осуждаю генерала. Наверное, он не должен был этого делать, но я его не осуждаю. Это был мужественный поступок.

— Ведь вы его тоже любили, правда? — спросила миссис Оливер.

— Да. Всегда. С того самого дня, как переступила порог его дома. Я любила его всем сердцем. Он об этом конечно же не догадывался. Он мне просто доверял и очень хорошо относился. А я любила их обоих. И его и Маргарет.

— А можно еще один вопрос? Долли ведь он тоже любил, да?

— До самой смерти. Он любил их обеих. Поэтому Молли и решилась попросить его, чтобы он не отдавал ее в руки полиции. Которую из них он любил больше? Не знаю. И теперь уж об этом никто не узнает, — сказала Зели.

Пуаро подошел к миссис Оливер:

— Пора возвращаться в Лондон, к привычной жизни.

— Слоны помнят все, — задумчиво произнесла миссис Оливер, — но мы с вами люди — а люди, слава Создателю, умеют забывать.