— Когда же вы догадались, — спросил профессор Вэнстед, — что эти женщины — частные агенты, которым поручено охранять вас?

Он наклонился вперед, не сводя глаз со старой леди, сидевшей напротив него. Разговор происходил в Лондоне в соответствующем учреждении.

В комнате присутствовали еще четыре человека.

Представитель государственной прокуратуры, помощник комиссара Скотленд-Ярда, сэр Джеймс Ллойд, комендант Мэнстоунской тюрьмы, сэр Эндрью Мак-Нил. Четвертым был сам министр внутренних дел.

— Только в последний момент — когда они пришли на кофе в усадьбу, — призналась мисс Марпл. — До тех пор я ни в чем не была уверена. Мисс Кук приезжала в Сент-Мэри-Мид, и я почти сразу поняла, что с ней что-то не так — она пыталась убедить меня, что разбирается в садоводстве и приехала к своей приятельнице помочь по саду, но было очевидно, что она приехала только для того, чтобы посмотреть на меня. Когда я узнала ее среди участников тура — хотя она и перекрасила волосы — оставалось выяснить: ее и мисс Бэрроу наняли охранять меня… или… или они играли, что называется, на стороне противника?

Мои сомнения отпали лишь в последний вечер, когда мисс Кук предупредила меня, чтобы я не притрагивалась к кофе, которым меня пыталась попотчевать Клотильда Бредбери-Скотг. Она очень тонко на это намекнула, и я сразу же сообразила, что к чему. Позднее, когда они уходили, мисс Бэрроу, как бы в избытке чувств, взяла мою руку обеими руками и горячо ее пожала, незаметно вложив что-то в мою ладонь. Оказалось, что это свисток. Я потом спрятала его под подушку. После того как я отказалась от кофе, Клотильда предложила мне молока. Я, конечно, поблагодарила, стараясь ничем не выдать того, что кое о чем догадалась…

— Вы не стали пить молоко?

— Разумеется, не стала, — сухо ответила мисс Марпл.

— Прощу прощенья, — сказал профессор Вэнстед. — Но почему вы не заперли дверь?

— Специально, — сказала мисс Марпл. — Хотела посмотреть, что Клотильда предпримет дальше. Я не сомневалась, что она непременно посетит меня — удостовериться, что я выпила молоко и сплю крепким сном — таким крепким, что от него мне не суждено пробудиться.

— Вы помогли мисс Кук спрятаться в гардеробе?

— Нет. Для меня ее появление было полной неожиданностью. Полагаю, — сказала мисс Марпл, немного подумав, — полагаю, что она успела проскользнуть туда, когда я прошла… м-мм… в ванную комнату.

— Вы знали, что они находятся в доме?

— Я рассчитывала, что они будут где-нибудь поблизости, — после того, как они передали мне свисток. В этот дом проникнуть довольно просто: там нет ни ставень на окнах, ни сигнализации. Откланявшись, они еще несколько раз возвращалась — за сумочкой… за шарфиком… Должно быть, тогда им удалось открыть задвижку на одном из окон. Полагаю, они пробрались в дом почти сразу же — в тот момент, когда сестры поднимались наверх, в свои спальни.

— Вы решились на большой риск, мисс Марпл.

— Я уповала на лучшее, — сказала мисс Марпл. — Иногда в этой жизни приходится рисковать.

— Кстати, ваше предположение относительно той посылки оправдалось. Там был совершенно новый мужской пуловер в красную и черную клетку. Очень броский. А как вам это пришло в голову?

— Это-то как раз было несложно. Судя по описанию Эмлина и Джоанны, на человеке, которого они видели, был этот пуловер, — видимо, он надевал его для того, чтобы возможный свидетель его запомнил, а значит, убийце было крайне важно как можно скорее от этого пуловера избавиться. Есть один способ без особых хлопот избавиться от любой вещи — отослать ее по почте. Благо, что у нас полно благотворительных фондов. Можете себе представить, как обрадуются те, кто получит новехонький шерстяной пуловер. А мне нужно было только разузнать, кого же это так хотят обрадовать.

— Вы пошли на почту и спросили? — Министр был слегка шокирован.

— Не напрямую, конечно. Пришлось сделать вид, что я перепутала адрес — спросила, не отослали ли еще посылку, которую по моей просьбе принесли накануне. Женщина на почте — такая отзывчивая! — припомнила, что адрес действительно был не тот, по которому я собиралась ее послать, и назвала занесенный в книгу регистраций. Откуда же ей было знать, что я хочу получить именно этот адрес… Я ей конечно же показалась… в общем, выжившей из ума старушенцией, которая переполошилась из-за того, что сверток с ее старомодными кофтами послали не туда, куда бы она хотела.

— Да, — сказал профессор Вэнстед. — Я смотрю, вы не только прирожденный сыщик, но еще и актриса. А когда вы начали понимать, что именно произошло десять лет назад?

— Далеко не сразу, — сказала мисс Марпл, — ведь мне было буквально не за что зацепиться, и я совершенно не надеялась на успех. И, признаться, я была обижена на мистера Рафиля за то, что он мне ничего не объяснил. Но теперь я вижу, что это было очень мудрое решение. Что и говорить, это был человек незаурядного ума. И ничего удивительного, что он достиг таких высот в финансовой сфере. Он все блистательно умел просчитывать. Он давал мне информацию строго дозированно — небольшими порциями — именно столько, сколько нужно. На самом деле он умело меня направлял. Первым делом он нанял мне «ангелов-хранителей», затем отправил в путешествие…

— Вы, наверное, решили, что нужно искать среди ваших спутников?

— Я только присматривалась.

— И никакого запаха зла вы не почувствовали?

— Надо же, запомнили. Нет, никто из наших спутников не вызвал у меня подозрений. Мне никто не говорил, с кем я должна познакомиться, но она сама нашла меня.

— Элизабет Темпл?

— Да. Это был словно лучик света, — сказала мисс Марпл, — да, лучик света в полном мраке. До тех пор мне приходилось действовать наугад. Некоторые моменты были более или менее известны — если исходить из того, что полунамеками сообщил мне мистер Рафиль… Конечно же кто-то стал жертвой убийцы… Иначе он не стал бы просить меня об услуге… Видите ли, единственное, что связывало нас с мистером Рафилем, было убийство. В Вест-Индии. Мы с ним оба оказались замешанными в ту историю, и все, Что он знал обо мне, так или иначе касалось того трагического события. Так что речь конечно же шла об убийстве, причем не в результате несчастного случая, а о спланированном убийстве. Судя по намекам мистера Рафиля, следовало ожидать, что виновным окажется какой-то человек, решившийся на крайность и пренебрегший всеми божескими законами. Надо было искать сразу две жертвы. Во-первых, кто-то был убит, а потом, видимо, осудили невинного человека. Тоже жертву, который вынужден расплачиваться за чужое преступление. Так вот, мучительно над всем этим размышляя, я никак не могла зацепиться за что-нибудь… конкретное… До разговора с мисс Темпл. Тогда-то и обнаружилось первое звено, связывавшее нас с мистером Рафилем. Она рассказала об одной своей бывшей ученице, которая, оказывается, была обручена с сыном мистера Рафиля. Но, сказала она, девушка так и не вышла за него замуж. Я спросила, почему, и она ответила: «Потому что она умерла». Я спросила, почему она умерла, и она произнесла с невероятной болью и горечью — я до сих пор слышу ее голос, он словно похоронный колокол — она произнесла всего лишь одно слово: — Любовь. Я не сразу поняла, что она имела в виду. Признаться, я подумала, что девушка покончила с собой из-за несчастной любви. К сожалению, это случается не так уж редко. Вот и все, что я тогда узнала. Нет, еще одну важную деталь: она отправилась в эту поездку не ради развлечения. Она сказала мне, что для нее это своего рода паломничество. Она ехала в какое-то определенное место или к какому-то определенному человеку. Кто этот человек, я узнала позже.

— Архидьякон Брабазон?

— Да. Я тогда и не подозревала о его существовании. Но поняла, что главных действующих лиц этой драмы надо искать не среди пассажиров туристического автобуса. Правда, в какой-то момент у меня возникли сомнения относительно Джоанны Кроуфорд и Эмлина Прайса.

— Чем же они вам не угодили?

— Просто они молоды, — сказала мисс Марпл. — А молодость часто безрассудна. Тут вам и суицид, и внезапная агрессия, и отчаянная ревность, и, естественно, любовные трагедии. Да, я к ним приглядывалась, но убедилась, что они тут ни при чем. Очень приятные молодые люди — ни тени озлобленности, отчаяния, безысходности. Это уже потом, когда мы сидели и разговаривали в «Старой усадьбе», я, пытаясь навести на ложный след, сказала, что считаю их наиболее вероятными виновниками гибели мисс Темпл. Если я еще увижусь с этими славными молодыми людьми, — виноватым голосом сказала мисс Марпл, — непременно попрошу у них прощение за то, что оговорила их… чтобы замаскировать свои истинные догадки.

— А дальше — смерть Элизабет Темпл?

— Нет, — сказала мисс Марпл. — Дальше произошло вот что. Я попала в «Старую усадьбу». Там меня приняли очень радушно. И об этом тоже позаботился мистер Рафиль. Я понимала, что мне необходимо быть там, а вот для чего — не имела никакого представления.

Возможно, это было всего лишь место, где я должна была получить еще какую-то информацию, необходимую для порученного мне дела. Ох, простите, пожалуйста, — вдруг спохватилась мисс Марпл, — я слишком уж увлеклась. Сколько можно докучать вам своей болтовней…

— Прошу вас, продолжайте, — сказал профессор Вэнстед. — Вы не представляете, как интересно то, что вы рассказываете. Это подтверждает многие мои профессиональные наблюдения. Пожалуйста, говорите обо всем, что вы думали и чувствовали.

— Да, продолжайте, — попросил сэр Эндрью Мак-Нил.

— Скорее я это чувствовала, — сказала мисс Марпл. — Понимаете, дело не просто в логических рассуждениях. Это именно на уровне ощущений, что-то особое, что окружает вас, что можно охарактеризовать словом «атмосфера».

— Да, — сказал Вэнстед, — очень хорошее сравнение. Атмосфера в доме, в саду, в лесу, в пивном баре, в коттедже, где угодно…

— Три сестры. Вот о чем я вдруг подумала, когда шла в «Старую усадьбу». Миссис Глинн встретила меня очень приветливо. И все же в этих словах — «три сестры» — мне почудилось что-то угрожающее. Три сестры были в какой-то русской пьесе, они же были и в шекспировском «Макбете» — я имею в виду трех ведьм. Когда я очутилась в самом доме, я ощутила, что там царит атмосфера печали, глубокого, неизбывного горя, да еще ко всему этому примешивается страх. И все же скорее всего к этому причастны были две сестры, а третья как бы им противостояла.

— Весьма любопытно, — сказал Вэнстед.

— Я имею в виду миссис Глинн. Она пришла за мной — передала приглашение и объяснила, почему меня пригласили. Это была совершенно нормальная, милая женщина, к сожалению вдова. Она не казалась особенно счастливой, но и несчастной ее назвать было бы трудно — просто ей было не очень-то просто жить в атмосфере, которая не соответствовала ее характеру. На следующее утро мне довелось выслушать от старой служанки, которая принесла мне чай, давнюю историю про девушку, которую убил ее возлюбленный. И еще рассказала, что примерно в то же время, там было еще несколько подобных случаев. Мне пришлось в очередной раз все обдумать. Своих спутников я исключила, так как они к моим поискам не имели никакого отношения. Поэтому сам собой напрашивался вопрос: а что если этот самый убийца — в усадьбе? Здесь, в доме, где мне пришлось остановиться. Клотильда, Лавиния, Антея. Имена трех таинственных сестер, трех счастливых — несчастных — страдающих — живущих в страхе — что еще можно сказать?.. Мое внимание сразу привлекла Клотильда. Высокая, красивая женщина. Яркая личность. Да, ее с неменьшим основанием можно было назвать яркой личностью, чем Элизабет Темпл.

Поскольку поле моих поисков постепенно сузилось, я решила для начала вспомнить все, что я знаю о трех сестрах. Три Парки[289]. Какая из них могла стать убийцей? И до какой степени изуверства это могло дойти? И тогда я почувствовала, что меня медленно, как болотный туман, обволакивает гнетущая атмосфера этого дома. Три сестры жили в атмосфере, где совершилось какое-то злодеяние. Но кто из них мог его совершить? Я начала наблюдать за Клотильдой. Клотильда была красивая, физически сильная женщина, кроме того, на мой взгляд, она была способна на сильные чувства. Глядя на нее, я почему-то вспомнила Клитемнестру. Кстати, недавно, — вдруг сказала мисс Марпл, — меня любезно пригласили на постановку этой греческой пьесы — в довольно известной школе для мальчиков. Мне очень понравился ихний Агамемнон, но особенно меня поразила игра мальчика, игравшего Клитемнестру. Необыкновенный талант… Ну так вот, мне показалось, что Клотильде тоже ничего не стоило бы убить своего мужа прямо в ванне…

Профессор Вэнстед едва не расхохотался. Уж с очень серьезным видом мисс Марпл все это излагала. Но тут ее глаза лукаво блеснули: Конечно, звучит это все очень нелепо, верно? И все же я видела ее в этой роли, понимаете? Тем не менее, к моему глубокому прискорбию, мужа у нее не было. Никогда. Так что убить его она не могла…

Дальше я стала присматриваться ко второй сестре, к Лавинии Глинн. Она показалась мне удивительно милой, здравомыслящей и приятной женщиной. Но ведь общеизвестно, что многие убийцы были весьма обаятельными людьми. Само очарование и любезность. Я называю людей такого сорта респектабельными убийцами. Они совершают убийство из чисто практических соображений. Никаких эмоций и переживаний. Я не считала, что миссис Глинн на такое способна, и была бы крайне удивлена, будь это так, но теоретически всякое было возможно. У нее муж был. Она овдовела несколько лет назад. Да, всякое могло случиться…

Однако куда большее беспокойство мне внушала третья сестра — Антея. Совсем не приспособленная к жизни, по-моему, даже немного не в себе. Я заметила, что она чего-то боится. Ужасно боится. Это наводило на подозрения… Что она совершила какое-то преступление, которое считала давно забытым, а оно вдруг напомнило о себе. И теперь ее снова мучают опасения. Может быть, в связи с расспросами Элизабет Темпл она до смерти боится, что то преступление настигнет ее, будет раскрыто. У нее была странная манера — смотрит на вас, а потом вдруг быстро оглядывается через плечо, словно кто-то стоит у нее за спиной. Кто-то, кто нагоняет на нее страх. Так что, возможно, она и была той, кого я искала. Не совсем нормальный человек способен убить со страха, ему кажется, будто его преследуют. Примерно так же я обдумывала все возможные варианты относительно пассажиров автобуса. Но тягостная атмосфера усадьбы давила на меня все сильнее. Утром, когда я прогуливалась по саду в сопровождении Антеи, мы натолкнулись на что-то вроде холмика. Раньше на этом месте стояла оранжерея, потом из-за недостатка средств она обветшала и развалилась, превратилась в груду кирпичей, которую присыпали землей и дерном, а сверху посадили кустарник. Кустарник этот хорошо известен всем садоводам — его сажают, когда надо закрыть или спрятать от глаз людских что-нибудь неприглядное, например полуразрушенную стену или забор. Называется полигонум. Один из самых быстрорастущих кустарников, который все покрывает густой порослью, оплетая и забивая. Если задуматься, довольно страшное растение. Но цветы у него прелестные, белые, и в цвету оно просто загляденье. Тогда цветов еще не было, но бутоны уже набухли. Мы стояли там с Антеей, и она мне говорила, что ей очень жаль оранжерею. Она говорила, что там рос чудесный виноград, видимо, его лозы вызывали у нее воспоминание детства. И она мечтала достать денег, чтобы срыть холм, разровнять землю и снова построить на этом месте оранжерею. Ее мучила ностальгия по прошлому. Но не только это. Я почувствовала, что этот холмик тоже нагоняет на нее страх. Я не могла понять, в чем дело. Что случилось дальше, вы знаете. Мисс Темпл погибла, и то, что рассказали Эмлин Прайс и Джоанна Кроуфорд, не оставляло никаких сомнений. Это не был несчастный случай. Это было преднамеренное убийство.

Мне кажется, — продолжала мисс Марпл, — именно после их рассказа я поняла… Поняла, что произошло не одно, а три убийства. Я знала, что сын мистера Рафиля был испорченным юношей, что он не один раз сидел в тюрьме. Но, тем не менее, человек нечистый на руку далеко не всегда способен на убийство. Но, как бы то ни было, против него были все улики. Никто даже не сомневался, что это он убил девушку, которую, как мне к тому времени стало известно, звали Верити Хант.

Окончательно прояснил для меня все обстоятельства архидьякон Брабазон. Он знал этих молодых людей. Они пришли к нему и просили их обвенчать, и он согласился провести обряд. Он не одобрял этот брак, но отказать им не мог — он видел, что молодые люди сильно любили друг друга. Девушка любила молодого человека, как он сказал, самоотверженной и преданной любовью. И молодой человек, как он понял, тоже искренне любил Верити и готов был попытаться исправиться, избавиться от своих дурных, наклонностей. Архидьякон был настроен отнюдь не оптимистично. Он, естественно, не верил, что это будет безоблачно счастливый союз, но союз этот был неизбежен. Неизбежен потому, что, когда человек любит, он готов расплатиться за это любой ценой, даже ценой разочарования или несчастья. Я же была абсолютно уверена в одном: юноша, который любил эту девушку, не смог бы так изуродовать ей лицо. И еще я знала, что все эти слухи о попытках изнасилования не имеют основания. В этом я могла положиться на архидьякона. А потом я поняла, что слова Элизабет Темпл о том, что причиной смерти Верити была Любовь — и что это одна из самых страшных вещей на свете, — были мною неправильно истолкованы.

Наконец-то все встало на свои места, — сказала мисс Марпл. — Я смутно догадывалась об этом и раньше. По некоторым мелочам, которые казались странными… Но, вспомнив разговор с мисс Темпл, я вдруг прозрела. Я поняла в чем причина смерти Верити… Сначала она произнесла только одно слово: «Любовь», а потом добавила, что любовь — самое страшное, что может быть на свете. Именно так. Безграничная любовь, которую Клотильда питала к своей воспитаннице. А та просто преклонялась перед ней, была целиком в ее власти. Но годы шли, и естественные склонности заявили о себе. Она захотела другой Любви. Она захотела свой очаг, выйти замуж, иметь детей. И тот, кого она могла полюбить, пришел. Она знала, что на него нельзя положиться, знала, что он далеко не ангел, но подобные «мелочи», — мисс Марпл грустно улыбнулась, — никогда еще не мешали девушкам влюбляться. Молодые девушки любят вертопрахов и повес. И так было всегда. Они часто влюбляются в негодяев, втайне надеясь, что смогут их исправить. А преданные надежные молодые люди, из которых выходят прекрасные мужья, получают стандартный ответ: «Я буду вам сестрой». Итак, Верити влюбилась в Майкла Рафиля, и Майкл Рафиль вознамерился начать с ней новую жизнь и был искренне уверен, что Верити будет единственной в его жизни… Не стану утверждать, что все так бы и было… но, как меня заверил архидьякон, это была настоящая любовь. Итак, они решили пожениться. И я думаю, Верити написала Элизабет Темпл, что собирается замуж за Майкла Рафиля. Венчание должно было быть тайным — Верити, я думаю, понимала, что в общем-то она совершает побег. Побег из прежней жизни, которая ее уже тяготила, от женщины, которую она горячо любила, но любовь к которой не шла ни в какое сравнение с любовью к Майклу. Она знала, что ей под разными предлогами не разрешат за него выйти. И она обращается к архидьякону Брабазону, который готовил ее еще к конфирмации и был ее наставником и другом. Они назначили день и час для свадебного обряда, она наверняка купила себе подвенечное платье. Они уговорились о встрече. Я думаю, что он пришел в условное место, а она — нет. Должно быть, он ждал ее. А потом, наверное, пытался выяснить, почему она не пришла. Вполне возможно, потом ему передали, что она передумала, или даже прислали письмо, подделав ее почерк, а в письме говорилось, что все кончено и она на время уезжает, потому что ей надо все забыть. Не знаю. Но вряд ли он мог догадаться, по какой причине она так и не пришла, почему ни единым словом не намекнула на перемену своих чувств. Он не мог даже в самом кошмарном сне подумать, что ее уничтожили — обдуманно и жестоко. Что у убийцы, возможно, было временное помешательство. Клотильда не собиралась расставаться с предметом своей любви. Она не собиралась отдавать ее молодому человеку, которого презирала и ненавидела. Она оставит Верити себе, она найдет способ сохранить ее для себя.

Но я не могла поверить, что она могла задушить бедную девушку, а затем изуродовать ей лицо. Нет, этого она не могла сделать. Я думаю, она дала ей что-то выпить — возможно, смертельную дозу снотворного. Истинно греческая традиция. Своего рода чаша с цикутой[290]. Затем она разобрала развалины старой оранжереи, положила туда Верити и прикрыла ее сверху землей и дерном.

— Сестры так ничего и не заподозрили?

— Миссис Глинн тогда не было в усадьбе. Ее муж был еще жив, и они жили за границей. Но Антея… Я думаю, Антея что-то подозревала. Не знаю, поняла ли она, в чем дело, но она видела, что Клотильда посвящала много времени, украшая насыпанный ею холмик, посадила там необыкновенно красивый кустарник, превратила это место в самый прекрасный уголок сада.

Мне кажется, она постепенно начала догадываться. А Клотильда, единожды вступив на путь зла, уже без угрызений совести, а может быть даже с удовольствием, обдумывала очередное злодейство. Она имела определенное влияние на одну деревенскую девчонку, чересчур пылкую, буквально помешанную на кавалерах, которая иногда приходила к ней и выпрашивала какие-то мелкие подачки. Наверно, ей ничего не стоило заманить эту глупышку на пикник или просто предложила ее подвезти. За тридцать или сорок миль от «Старой усадьбы». И место она, конечно, выбрала заранее Там она задушила девушку, потом изуродовала ей лицо и спрятала труп под кучей листвы и веток. Кто бы додумался ее заподозрить? Она надела на нее платье и бросила рядом сумочку Верити, ее цепочку… Она рассчитывала на то, что тело обнаружат не сразу, а тем временем распустила слух, что Нору Броуд видели в машине Майкла, и что она «гуляет» с Майклом. Может быть, она даже пустила слух, что Верити расторгла помолвку с ним, потому что он изменил ей с этой девушкой. Я думаю, что она даже радовалась, распуская эти слухи — бедная, заблудшая душа…

— Почему вы говорите «бедная заблудшая душа», мисс Марпл?

— Потому, — сказала мисс Марпл, — что я знаю: не было муки страшнее той, которую Клотильда испытывала все эти годы — десять лет неизбывного горя. Она сама создала тот ад, в котором ей пришлось жить. Верити была рядом с ней, похороненная под холмиком в саду, она оставила ее при себе навсегда. Сначала она не понимала, на что себя обрекла — на постоянное напоминание, что любимая ее девочка, которую она убила, лежит здесь — совсем рядом. Не думаю, чтобы ее мучило раскаяние. Думаю, она была лишена даже этого утешения. Она просто страдала — год за годом.

Теперь я понимаю, что хотела сказать Элизабет Темпл. Может быть, даже лучше, чем она сама. Любовь — и вправду ужасное, устрашающее чувство. Она может толкнуть человека на величайшее зло. И вот — ей пришлось жить в муках день за днем, год за годом. Знаете, мне кажется, что Антея боялась именно этого. Со временем она все больше убеждалась в том, что именно Клотильда совершила преступление, и еще она боялась, что Клотильда может догадаться, что она знает.

Она опасалась, что Клотильда может расправиться и с ней. Клотильда велела Антее отослать посылку, ту самую, с пуловером, а затем наговаривала мне на Антею, говорила, что ее сестра сумасшедшая и что в порыве ревности или ярости Антея способна на все. Я думаю — да, — что в недалеком будущем что-то могло случиться и с Антеей — скажем, самоубийство якобы от угрызений совести…

— И вы еще жалеете эту женщину! — воскликнул сэр Эндрью. — Зло дает метастазы, как злокачественная опухоль. Оно разрастается, неся страдания.

— Разумеется, — сказала мисс Марпл.

— Должно быть, вы уже знаете, что случилось той ночью, — сказал профессор Вэнстед, — после того, как ваши ангелы-хранители спасли вас?

— Да. А вы предвидели, что это может случиться?

— Мне это не пришло в голову, во всяком случае, не в ту минуту. Возможно, по некотором размышлении, я догадался бы об этом. Никто не успел бы ей помешать. Она сделала это слишком быстро — да никто и не знал, что молоко было отравлено.

— И она его выпила.

— Вас это удивляет?

— Нет, от нее этого можно было ожидать. Настал момент, когда ей захотелось освободиться — от всего, что у нее осталось в жизни. Совсем как когда-то Верити захотелось сбросить бремя ее безоглядной и эгоистичной любви. Подумать только, как это странно: человек навлекает на себя наказание, которое так похоже на его преступление.

— Можно подумать, что вы сожалеете о ней больше, чем о девушке, которую она убила.

— Нет, — сказала мисс Марпл, — это жалость совсем другого рода. Верити мне жаль, потому что она потеряла все, когда счастье было совсем близко. Жизнь, полную любви и преданности, всецело посвященную своему избраннику, которого она любила всей душой.

Мне жаль ее потому, что она так много потеряла. Но она избежала тех мучений, которые выпали на долю Клотильды. Горе, отчаяние, страх — и зло, которое овладевало ею все больше и больше, и требовало пищи. Ей приходилось жить в этом аду. Страдание, боль отвергнутой любви, которую никогда не вернуть. Мало того, ей приходилось жить рядом с сестрой, которая подозревала, боялась ее. И еще ей приходилось жить рядом с девушкой, которую она не смогла отпустить.

— Вернее, не пожелала.

— Да. Она погребена в склепе, который приготовила ей Клотильда. Но она осталась в их доме, в их саду, и я думаю — Клотильда все время ощущала это. Может статься, она даже видела ее или ей чудилось, что она ее видит, когда выходила в сад, чтобы сорвать цветущую веточку полигонума. Должно быть, в эти минуты она чувствовала, что Верити совсем близко. Нет ничего страшнее этого наказания. Ничего страшнее…