1

Майор авиации не совсем понимал, что к чему. К тому, что ему приходилось быть в курсе дел лишь отчасти, он давно привык. Он подозревал, что здесь приложила руку служба безопасности. У них все предусмотрено.

Он и раньше выполнял подобные задания, и не один раз. Пилотировать самолет в самые несусветные места, с совершенно немыслимыми пассажирами, и при этом помнить, что вопросов задавать не следует — разве что самые необходимые. На этот раз он знал некоторых своих пассажиров, но не всех. Лорда Альтамаунта он узнал сразу. Тяжело больной человек, в чем только душа держится, — но какая сила воли — только ею, наверное, и жив… А этот, весь как на пружинах, с острым профилем хищной птицы — наверно, его личный телохранитель. Не столько печется о безопасности, сколько о здоровье шефа. Верный пес, от хозяина ни на шаг. Наверно, при нем целый ящик различных снадобий — укрепляющих, возбуждающих и прочих. Нужно было еще и врача приставить. Было бы надежнее. Да, старик стал похож на мумию. Благородный череп. Такой можно увидеть в музее, только там он из чистого мрамора. Генри Хоршэма майор знал отлично. Был он знаком и кое с кем из службы безопасности. С полковником Манро тоже. Только на этот раз он не такой бравый, что-то его снедает. А это что за желтолицый толстяк? Видно, иностранец. Азиат? Этому-то что понадобилось в Шотландии?

Майор почтительно обратился к полковнику Манро:

— Все сгрузили, сэр. Машина уже ждет.

— Сколько миль до места назначения?

— Семнадцать, сэр; дорога неровная, но, в общем-то, вполне сносная. В машине есть несколько пледов.

— Приказания получили? Прошу вас повторить их, майор Эндрюс.

Майор повторил полученные приказания, и полковник кивком выразил одобрение. Глядя вслед отъезжающей машине, он пытался понять: с чего бы именно этим людям вздумалось отправиться через безлюдные пустоши в старый замшелый замок, где жил отшельником дряхлый инвалид и где давно не принимали никаких посетителей. Хоршэм, должно быть, знает, ему много чего известно. «Только вряд ли он станет со мной откровенничать», — подумал майор.

Машину вел опытный, осторожный шофер. В конце концов она подкатила по усыпанной гравием дорожке к подъезду замка с башнями, сложенного из огромных камней. По обеим сторонам тяжелых дверей висели фонари. Дверь отворилась словно сама собой, прежде чем они успели позвонить или сообщить о своем приезде.

На пороге стояла старуха шотландка, лет шестидесяти с лишним, с суровым, неприветливым лицом. Шофер помог своим пассажирам выйти из машины.

Джеймс Клийк и Хоршэм помогли лорду Альтамаунту подняться по ступеням. Старая шотландка приветствовала его почтительным реверансом. Она сказала:

— Вечер добрый, ваша светлость. Хозяин вас ожидает. Мы уже и комнаты прибрали, и огонь в каминах разожгли.

В холле появилась еще одна особа. Высокая, стройная женщина лет пятидесяти пяти, еще сохранившая былую красоту. Черные волосы разделены прямым пробором, высокий лоб, нос с горбинкой, лицо загорелое.

— Вот и мисс Нойман, она вас проводит, — сказала старая шотландка.

— Спасибо, Джанет, — сказала мисс Нойман, — проверьте, затоплены ли камины в спальнях.

— Сию минуту.

— Добрый вечер, мисс Нойман, — сказал лорд Альтамаунт, пожимая протянутую ему руку.

— Добрый вечер, лорд Альтамаунт. Надеюсь, дорога не слишком вас утомила.

— Мы отлично долетели. Это полковник Манро, мисс Нойман. А это мистер Робинсон, сэр Джеймс Клийк и мистер Хоршэм, из службы безопасности.

— Я помню мистера Хоршэма — мы виделись несколько лет назад.

— Я тоже не забыл, — отозвался Генри Хоршэм. — Мы встречались в фонде Левесона. Мне кажется, вы уже тогда были секретарем профессора Шорхэма?

— Сначала я была его ассистенткой в лаборатории, потом стала секретарем. В сущности, я до сих пор выполняю секретарскую работу — когда требуется. Кроме меня здесь почти постоянно живет больничная сиделка. Иногда приходится мириться с переменами — мисс Эллис, которая находится здесь сейчас, заняла место мисс Бьюд всего два дня назад. Я велела ей быть поблизости от той комнаты, где мы соберемся. Я понимаю, что разговор предстоит приватный, но все же ей нужно быть в пределах досягаемости — на случай, если она срочно понадобится.

— Он в тяжелом состоянии, да? — спросил полковник Манро.

— Я бы не сказала, что он очень страдает, — сказала мисс Нойман, — но вы его не узнаете, если давно не видели. От него осталась лишь тень.

— Погодите минутку, еще два вопроса. Он все адекватно воспринимает? Понимает, что ему говорят?

— О да, он прекрасно все понимает, но из-за паралича не может внятно говорить, хотя бывают и улучшения. И ходить без посторонней помощи он тоже не может. А его интеллект, поверьте мне, совсем не пострадал. И потом, он очень быстро устает. Да — не хотите ли сначала чего-нибудь выпить?

— Нет, — сказал лорд Альтамаунт. — Нет, медлить не стоит. Дело у нас неотложное, так что если вы проводите нас к нему прямо сейчас… Насколько я понял, он нас ждет?

— Да-да, конечно, — сказала Лиза Нойман.

Она провела их вверх по лестнице, затем по коридору, и открыла дверь в небольшую комнату. Стены были увешаны гобеленами и головами оленей. Должно быть, прежде в этой комнате хранились охотничьи трофеи и оружие. С тех пор она почти не изменилась — та же мебель, те же украшения. У одной из стен стоял большой проигрыватель.

В кресле у камина сидел человек. Голова, как и левая рука, у него слегка тряслась. С одной стороны кожа на лице обвисла складками. Говоря откровенно, это была жалкая карикатура на прежнего профессора Шорхэма, когда-то крепкого здоровьем и полного сил. Но и сейчас у него был великолепный лоб, глубоко посаженные глаза и твердый, решительный подбородок. Глаза под тяжелыми надбровьями сверкали умом. Он что-то проговорил. Голос у него был достаточно звучным, только иногда, словно изменяя ему, фальшивил. И все же можно было вполне разобрать, что он говорит.

Лиза Нойман подошла и встала рядом с ним, глядя на его губы, чтобы растолковать при необходимости то, что он скажет.

— Профессор Шорхэм приветствует вас. Он очень рад видеть вас у себя, лорд Альтамаунт, полковник Манро, сэр Джеймс Клийк, мистер Робинсон и мистер Хоршэм. Он просит меня сказать вам, что слух у него вполне хороший. Он услышит все, что вы будете говорить. Все, что он захочет сказать вам сам, он сможет передать через меня. Если ему будет трудно говорить вслух, я смогу читать по губам; кроме того, мы отлично владеем языком жестов, так что всегда сможем продолжить беседу.

— Я постараюсь, — сказал полковник Манро, — быть кратким и по возможности не утомлять вас, профессор.

Человек в кресле склонил голову, выражая свою признательность.

— Некоторые вопросы я могу задать мисс Нойман.

Шорхэм слегка поднял руку в сторону женщины, стоящей у его кресла. С его губ слетели звуки, для остальных непонятные, но она мгновенно передала их смысл.

— Он говорит, что полностью мне доверяет.

— Я думаю, вы уже получили мое письмо, — сказал полковник Манро.

— Совершенно верно. Профессор Шорхэм получил ваше письмо и знаком с его содержанием.

Сиделка чуть-чуть приоткрыла дверь и, не входя в комнату, спросила едва слышным шепотом:

— Не нужно ли чего принести или сделать, мисс Нойман? Для кого-нибудь из гостей или для профессора Шорхэма?

— Нет, ничего пока не нужно, мисс Эллис, благодарю вас. Но я буду вам очень признательна, если вы побудете в гостиной — на случай, если нам что-нибудь понадобится.

— Да, да, конечно. — И она ушла, осторожно прикрыв дверь.

— Не будем терять время даром. — сказал полковник Манро. — Не сомневаюсь, что профессор Шорхэм в курсе последних событий.

— Вполне, — сказала мисс Нойман. — В зависимости от того, насколько они его интересуют.

— Он в курсе последних научных достижений?

Роберт Шорхэм слегка покачал головой и ответил сам:

— С этим я давно покончил.

— Но вы хотя бы примерно представляете себе, в каком состоянии находится наш мир? Что власть захватили молодые, вооруженные до зубов бузотеры?

Мисс Нойман сказала:

— Он в курсе всего происходящего — я имею в виду политику.

— Мир погряз в насилии, в юные умы внедряются дикие доктрины — что править всей планетой должна кучка анархистов.

На изможденном лице мелькнула тень недовольства.

— Он знает об этом, — неожиданно вмешался мистер Робинсон. — Нет смысла все это ему рассказывать.

Он спросил:

— Помните адмирала Бланта?

Снова наклон головы. На перекошенных губах возникло подобие улыбки.

— Адмирал Блант вспомнил о вашей работе над одним научным проектом. Над «проектом Бенво».

В глазах ученого вспыхнула тревога.

— «Проект Бенво», — повторила мисс Нойман. — Вы вспоминаете те далекие времена, мистер Робинсон.

— Но это был ваш проект, не так ли? — сказал мистер Робинсон.

— Да, это был его проект. — Мисс Нойман говорила за своего шефа совершенно свободно, как будто это было само собой разумеющимся.

— Мы не можем применить оружие массового поражения — будет слишком много невинных жертв, но ваш проект, «проект Бенво», мы могли бы пустить в ход без каких-либо пагубных последствий.

Воцарилось молчание, которое никто не осмеливался нарушить. Потом с губ профессора Шорхэма сорвались странные звуки.

— Он говорит, что «Бенво», конечно, можно было бы задействовать в тех обстоятельствах, в каких мы оказались…

Человек в кресле повернулся к ней и что-то ей сказал.

— Он хочет, чтобы я вам объяснила, в чем дело, — сказала мисс Нойман. — Он посвятил много лет работе над «Бенво», но потом по ряду причин отказался от него.

— Что-то не заладилось?

— Нет, все шло хорошо, — продолжила Лиза Нойман. — Все у нас получалось. О неудаче не шло и речи. Это был полный успех. Он был на правильном пути, провел несколько серий лабораторных экспериментов, и все было как нельзя лучше. — Она снова обратилась к профессору Шорхэму, на этот раз на языке жестов, быстро прикоснувшись пальцами к губам, к уху и снова ко рту. Они говорили словно на каком-то, одним им ведомом языке.

— Я спрашиваю, хочет ли он, чтобы я вам рассказала о том, как действует «Бенво».

— Да, это было бы замечательно.

— Но он хочет знать, откуда вам стало известно о существовании этого проекта.

— От одного вашего старого друга, профессора Шорхэма, — сказал полковник Манро. — Нет, не от адмирала Бланта — он почти ничего не мог вспомнить, а от другой особы, с которой вы когда-то об этом говорили — от леди Матильды Клекхитон.

Мисс Нойман снова обернулась к нему, посмотрела на его губы. Потом сказала с легкой улыбкой:

— Он думал, что леди Матильды давно уже нет в живых.

— Жива… и живости у нее хоть отбавляй. Она и настояла на том, чтобы мы все поподробнее узнали об этом открытии.

— Профессор расскажет вам в общих чертах о том, что вас интересует, хотя он должен предупредить, что эти сведения окажутся для вас совершенно бесполезными. Документация, формулы, расчеты и данные экспериментов — все уничтожено. Но ввиду того, что ответить на все ваши вопросы можно только ознакомив вас с «проектом Бенво», я постараюсь объяснить, в чем он, собственно говоря, заключался. Вы знаете, как и с какой целью полиция использует слезоточивый газ для разгона толпы, чтобы он вызвал обильное воспаление слизистой глаз, носа и соответствующий эффект…

— Значит, и «Бенво» — что-то в этом роде?

— Ни в коем случае, но он может служить той же цели. Ученым пришла в голову мысль, что воздействовать можно не только на реакцию и чувства человека, но и на его ментальные характеристики. Вы можете изменить характер человека. Свойства возбуждающих веществ известны с древних времен. Они повышают сексуальность, будят желания. Существует целый ряд специальных лекарств, которые могут воздействовать на ваши умственные способности, повышая жизненные силы. Этого же можно добиться хирургическим вмешательством — например, с помощью операции на щитовидной железе. Профессор Шорхэм хочет вам сказать, что существует определенное вещество — он не станет раскрывать его характеристики, — которое может изменить отношение человека к жизни — его восприятие, реакцию на окружающих его людей. Даже если это безумец, готовый в приступе ярости крушить все, что попадется ему под руку, или маньяк-убийца, одержимый страстью к насилию, под действием «проекта Бенво» он превращается в совершенно безобидного и благожелательного человека. Точнее говоря, он преображается. Ему хочется облагодетельствовать всех вокруг. Он так и светится добротой. Он приходит в ужас от одной мысли, что может причинить кому-то обиду или боль. «Бенво» можно использовать в широких масштабах, он может воздействовать на сотни тысячи людей, если его производить в достаточных количествах и успешно распространять.

— А как долго он действует? — спросил полковник Манро. — Сутки? Дольше?

— Вы не поняли, — сказала мисс Нойман. — Его действие необратимо.

— Необратимо? Вы изменяете натуру человека, вы изменяете какую-то составляющую — физическую составляющую, разумеется, в его организме, что влечет за собой необратимые изменения в его характере. И вы не можете это отменить? Не можете сделать его таким, как прежде?

— Да. Поначалу это было, вероятно, открытие, имеющее скорее медицинский интерес, но сам профессор Шорхэм хотел изобрести средство подавления агрессии на случай войн, массовых беспорядков, восстаний, революций, вспышек анархии. Он просто хотел, чтобы все вокруг были счастливы. Профессор говорит, что подобные моменты испытывает каждый — хоть раз в жизни. Потребность сделать так, чтобы кто-то был счастлив и здоров — в общем, чтобы все было хорошо. А коль скоро люди способны испытывать такие чувства, значит, как мы оба были убеждены, в человеческом организме существует какое-то вещество, вызывающее подобные чувства, и стоит только активизировать это вещество, как оно будет действовать постоянно.

— Чудеса, — сказал мистер Робинсон, скорее озадаченно, чем восхищенно. — Да, потрясающее изобретение. Какие возможности оно открывает, если… Но тогда почему?..

Голова, покоившаяся на спинке кресла, медленно повернулась к мистеру Робинсону.

Мисс Нойман сказала:

— Он говорит, что вы должны понимать это лучше других.

— Да вы же сами нашли ответ, — вмешался Джеймс Клийк. — Буквальный ответ. Это чудо. — Его лицо горело восторгом.

Мисс Нойман покачала головой.

— «Проект Бенво», — сказала она, — не чудо, но он прекратил свое существование.

— Вы хотите сказать, что ваш ответ — «нет»? — словно не веря своим ушам, спросил полковник Манро.

— Верно. Профессор Шорхэм говорит — нет. Он решил, что это будет против… — Она на несколько секунд умолкла и обернулась к человеку в кресле.

Он делал какие-то причудливые движения головой и рукой, сопровождая их гортанными звуками. Она помедлила, потом продолжала:

— Он сам вам скажет — он испугался. Испугался, вспомнив, что наделала наука в самые звездные свои часы. То, что она открыла и познала, то, что дала человечеству. Чудо-лекарства, которые далеко не всегда оказывались чудесными — пенициллин, который спасал жизнь, и пенициллин, который лишал жизни, трансплантированные сердца, которые несли с собой разочарование, отчаяние и скоропостижную смерть. А чем обернулось расщепление атома? Созданием чудовищного оружия. И понеслось: радиоактивное заражение, загрязнение окружающей среды, причиной которых стали новые способы производства. Он был напуган тем, что способна натворить наука, для которой не существует таких категорий, как «добро» и «зло».

— Но это же благо — благо для всех! — воскликнул полковник Манро.

— Так говорили о многих вещах. Каждое такое открытие превозносили как великое благодеяние для всего человечества, считали великим чудом. А потом обнаруживались побочные явления, и, что еще хуже — оказывалось, что эти чудеса несли не благоденствие, а гибель. Поэтому он принял решение: прекратить работу. Он говорит… — Она стала читать документ, который держала в руке, а профессор утвердительно кивал. — «Я удовлетворен тем, что добился желаемого, что сделал свое открытие. Но я решил не давать ему хода. Оно должно быть уничтожено. И я его уничтожил. Благоволение не будет раздаваться по первому требованию, как лекарство. Такая возможность была, но теперь все формулы, все мои заметки и результаты экспериментов, равно как и методика получения „Бенво“, уничтожены — сгорели дотла — я своими руками убил порождение своего ума».

Роберт Шорхэм невероятным усилием заставил себя заговорить — хрипло, с натугой:

— Я уничтожил свое творение, и никто в мире не знает, как мне удалось его создать. У меня был единственный помощник, но он умер от туберкулеза через год после того, как мы сделали свое открытие. Вам придется уйти отсюда ни с чем. Я ничего не могу для вас сделать.

— Но ведь ваше открытие может спасти мир!

Человек в кресле разразился странными звуками. Это был смех. Смех калеки.

— Спасти мир. Спасти мир! Звучная фраза! Ваши молодые люди считают, что именно это они и делают! Хотя по уши погрязли в насилии и ненависти, чтобы спасти мир. Только они не ведают как! Они должны узнать это сами, отыскать в своих сердцах, дойти своим умом. Мы не можем преподнести им это на тарелочке. Нет. Синтетическая добродетель? Эрзац-доброта? Только не это. Это были бы не подлинные чувства. Они ничего не стоят. Это нарушение законов природы. — Он медленно отчеканил: — И заповедей Господа Бога.

Последние слова, неожиданно для слушателей, прозвучали ясно и отчетливо.

Он обвел взглядом лица присутствующих. Казалось, он молил их о понимании, но не слишком на это надеялся.

— Я имел право уничтожить то, что создал…

— Очень в этом сомневаюсь, — перебил его мистер Робинсон, — это уже принадлежало не только вам, но всему человечеству… И вы не имели право его уничтожить.

— Думайте что хотите, но вам придется с этим смириться.

— Нет. — Мистер Робинсон сказал это с неожиданной силой.

Лиза Нойман возмущенно набросилась на него:

— То есть как это «нет»?

Ее глаза метали молнии. Красивая женщина, подумал мистер Робинсон. Должно быть, всю жизнь была влюблена в Роберта Шорхэма. Любила его, работала на него… Не оставила его и теперь, предана беспредельно, и ни намека на унизительную жалость.

— Кое-чему в этой жизни я все-таки научился, — сказал мистер Робинсон. — Не думаю, что при такой комплекции моя жизнь окажется долгой. — Он со вздохом опустил глаза, глядя на свой объемистый живот. — Но все же я успел уяснить одну истину. Поверьте мне, Шорхэм. И вам придется признать, что я прав. Вы человек чести. Вы не стали бы уничтожать плоды своего труда. Не смогли бы заставить себя пойти на это. Документы где-то надежно спрятаны. Возможно, в этом доме. А возможно, помещены в какой-нибудь банк. И девушка знает, где они. Ей вы доверяете. Она — единственный человек в мире, которому вы доверяете.

Шорхэм ответил, и на этот раз он выговаривал слова почти совсем четко:

— Кто вы? Кто вы такой, черт побери?

— Всего лишь человек, который знает толк в деньгах, — сказал мистер Робинсон, — и в том, что имеет к ним отношение. Это люди, их пристрастия, модели их поведения. Если бы вы захотели, вы хоть сейчас могли бы передать нам свою работу. Я не говорю, что вы могли бы возобновить ее в тех же масштабах, но я уверен, что в принципе она практически уже завершена. Вы изложили нам ваши взгляды, и я не рискну утверждать, что они целиком ошибочны, — сказал мистер Робинсон. — Вполне вероятно, что вы в чем-то правы. Облагодетельствовать человечество не так-то просто. Бедняга старик Беверидж[212]: свобода от нищеты, свобода от страха, свобода от чего бы то ни было — он воображал, что устроит царство небесное на земле только одними призывами, упованиями да трудами праведными. Но для того, чтобы на земле настало царство небесное, этого мало, и я не верю, что ваш «Бенво» или как там вы его окрестили (смахивает на патентованное лекарство) тоже обеспечил бы его пришествие. В благоволении таятся свои опасности, как и во всем на свете. Но тем не менее оно способно избавить множество людей от страданий, боли, беспредела анархии, насилия, наркотической пагубы, и, как знать, может быть, сохранит и что-нибудь очень важное. Может быть — повторяю, может быть — оно благотворно повлияет на людей. На молодых людей. Может, этот ваш «Бенво» — а теперь я как будто рекламирую стиральный порошок — действительно поможет людям стать благожелательными. Конечно, он вряд ли сможет сделать соглашателей, коррупционеров и мошенников приличными людьми, но ведь есть — пусть и очень небольшая — вероятность того, что многие из насильно облагороженных вами людей почувствуют, что в смирении, а не в гордыне их истинное призвание. Я хочу сказать — они действительно станут другими. Они просто не смогут освободиться от своей второй натуры.

Полковник Манро сердито сказал:

— Никак не пойму, о чем вы все тут толкуете.

Мисс Нойман сказала:

— Он городит чепуху. Вам придется принять ответ профессора Шорхэма. Своими собственными открытиями он будет распоряжаться так, как ему угодно. И вы не измените его решение.

— Да-да, конечно, — сказал лорд Альтамаунт. — Мы не собираемся уговаривать вас, Роберт. Вы поступите так, как сочтете нужным. Это само собой разумеется.

— Эдвард? — сказал Роберт Шорхэм. Речь его снова стала неясной, он сделал знак рукой, и мисс Нойман тут же пришла на помощь.

— Эдвард? Он спрашивает — вы Эдвард Альтамаунт?

Шорхэм снова заговорил, и она повторяла за ним:

— Он спрашивает, действительно ли вы, лорд Альтамаунт, с чистым сердцем и по здравом размышлении настаиваете на том, чтобы он передал «проект Бенво» в ваше распоряжение? Он говорит, — она замолчала, внимательно слушая, — он говорит, что вы — единственный из общественных деятелей, которому он когда-либо доверял. Если вы этого хотите…

Джеймс Клийк внезапно вскочил на ноги. Вне себя от волнения, он молнией метнулся к креслу лорда Альтамаунта.

— Позвольте помочь вам, сэр. Вам плохо. Вы больны. Посторонитесь, мисс Нойман, прошу вас. Я… я должен быть рядом с ним. У меня тут его лекарства. Я знаю, что делать…

Он быстро вытащил из кармана шприц.

— Если не сделать укол немедленно, будет слишком поздно… — Он схватил лорда Альтамаунта за руку, закатал рукав, схватил пальцами складку кожи и приготовился ввести шприц.

Но тут Хоршэм, оттолкнув полковника Манро, в два прыжка подскочил к креслу лорда Альтамаунта — его пальцы сомкнулись на запястье Джеймса Клийка, заставив его выронить шприц. Клийк вырывался, но Хоршэм был гораздо сильнее. Да и Манро подоспел вовремя.

— Так это ты, Джеймс Клийк! — сказал он. — Ученик, предавший своего учителя. За сколько сребреников, Клийк?

Мисс Нойман отбежала к двери — распахнула ее и громко позвала:

— Сестра! Идите скорее сюда!

Сиделка вбежала. Она бросила быстрый взгляд на профессора Шорхэма, но он отмахнулся от нее и указал в другую сторону, где Хоршэм и Манро все еще держали вырывающегося Клийка.

Шорхэм выдавил из себя:

— Это Альтамаунт. Сердечный приступ.

— Ни черта это не приступ! — зарычал Манро. — Это покушение на убийство. — Он вдруг замолк.

— Подержите-ка его, — бросил он Хоршэму и ринулся к сиделке. — Миссис Кортмэн? Когда это вы успели заделаться сиделкой? Мы как-то потеряли вас из виду с тех пор, как вы улизнули от нас в Балтиморе[213].

Милли Джин пыталась что-то вытащить из кармана. Наконец она выхватила оттуда небольшой пистолет. Она взглянула было на Шорхэма, но его заслонял Манро и Лиза Нойман.

Джеймс Клийк закричал что было сил:

— В Альтамаунта, Жуанита! Скорей — в Альтамаунта!

Она выстрелила навскидку.

— Отличный выстрел, черт побери, — пробормотал Джеймс Клийк.

Лорд Альтамаунт получил классическое образование. Он взглянул на Джеймса Клийка и слабеющим голосом прошептал:

— Джейми? Et tu, Brute?[214] — и откинулся на спинку своего кресла.

2

Доктор Мак-Калл ох смотрел на присутствующих несколько растерянно, не зная, что ему говорить или делать. Сегодняшний вечер завершился для него рядом неожиданных сюрпризов.

К нему подошла Лиза Нойман и поставила перед ним стакан.

— Горячий пунш, — сказала она.

— Я всегда говорил, что вы — редкостная женщина, Лиза. — Он с удовольствием отхлебнул из стакана.

— Должен признаться, мне было бы любопытно узнать, что тут происходит — но как я уже понял, это большой секрет и вряд ли кто собирается меня в него посвещать.

— А наш профессор? Ему это не повредило, как вы думаете?

— Профессор? Он ласково посмотрел в глаза, полные тревоги. — Он в отличной форме. Я думаю, все это пошло ему на пользу.

— Я боялась, что шок может…

— Я в полном порядке, — сказал Шорхэм. — Шоковая терапия — вот что мне было нужно. Я чувствую себя — как бы это сказать — живым, как раньше. — Он и сам был явно удивлен.

Мак-Каллох сказал Лизе:

— Заметили, как у него окреп голос? Для таких пациентов самое страшное — апатия. Хотите знать, что ему необходимо? Работа. Музыка, конечно, вещь хорошая — он мог получать от жизни хоть какое-то удовольствие. Но ведь его мозг — это такая силища! И для него нужна постоянная нагрузка. Так что дайте ему возможность работать, если сумеете.

Она смотрела на него с сомнением, и он ободряюще кивнул.

— Послушайте, Мак-Каллох, — сказал полковник Манро, — пожалуй, мы все же должны вам кое-что объяснить, хотя, как вы правильно заметили, в верхах от нас требуют-строгой секретности… Кончина лорда Альтамаунта… — Он замялся.

— Имейте в виду, что умер он не от пули, — сказал доктор. — Его убил шок.

Конечно, шприц мог бы убить наверняка — стрихнин. Тот молодой человек…

— Я едва успел его обезвредить, — заметил Хоршэм.

— Значит, он-то и был змеей подколодной?

— Да. Лорд всецело ему доверял, относился, как к собственному сыну, целых семь лет. Сын одного из ближайших друзей Альтамаунта…

— Всякое бывает. А дамочка с ним заодно, как я понял?

— Да. Устроилась сюда по поддельным рекомендациям. К тому же находится в розыске за убийство.

— За убийство?

— Именно. Убийство мужа, Сэма Кортмэна, американского посла. Застрелила его прямо у дверей посольства — и сказала, что это сделали какие-то молодые люди.

— А что ее на это толкнуло? Политика или семейные неурядицы?

— Мы думаем, что он проведал про некоторые ее дела.

— Я бы сказал, что он учуял измену, — сказал Хоршэм. — А вместо интрижки разворошил шпионское гнездо во главе с собственной женой.

Он никак не мог сообразить, что надо делать. Славный малый, но тугодум — а у нее хватило ума действовать без промедления. А какая она актриса, как разыграла сцену с рыданиями на кладбище, среди памятников!

— Памятников… — эхом откликнулся профессор Шорхэм.

Все обернулись, слегка обеспокоенные его словами.

— Трудное слово, выговорить непросто — но я должен был. И вот что, Лиза, — пора нам взяться за работу, и поскорее.

— Но, Роберт…

— Я снова живу. Спросите-ка доктора, полезно мне бездельничать?..

Лиза испытующе взглянула на доктора.

— В таком случае вы снова впадете в апатию, и жить вам останется недолго.

— Слышали? — подмигнул Шорхэм Лизе. — Ме-методи-ка — методика современной медицины. Всех — даже бедняг, которые вот-вот отдадут Богу душу — заставлять работать…

Доктор Мак-Каллох расхохотался и встал.

— Вы недалеки от истины. Пришлю вам таблетки, они помогут.

— Я не стану их пить.

— Придется.

У дверей доктор остановился:

— Еще один вопрос, если можно. Как вам удалось так быстро сообщить полиции?

— Об этом позаботился майор Эндрюс, — сказал Манро. — Прибыл минута в минуту. Мы знали, что эта женщина где-то поблизости, но не ожидали, что она уже в доме.

— Ладно — мне пора. Вы меня не разыгрываете? Мне кажется, я вот-вот проснусь, словно задремал, читая триллер. Шпионы, убийства, предатели, агенты вражеских разведок, ученые… — Он покачал головой и вышел.

Все молчали.

Профессор Шорхэм медленно, отчетливо выговорил:

— Снова за работу…

Лиза сказала, как говорят все женщины во все времена:

— Роберт, ты должен быть осторожен…

— Некогда осторожничать. Как знать, сколько мне осталось… — И задумчиво повторил: — Памятники…

— Что вы хотите сказать? Вы уже второй раз это повторяете.

— Памятник? Да. Памятник Эдварду. Его мемориал! Мне всегда казалось, что у него лицо святого великомученика.

Казалось, Шорхэм позабыл обо всем, погрузившись в глубокую задумчивость.

— Хорошо бы связаться с Готтлибом. Если он еще жив. Замечательный сотрудник, с ним будет хорошо работать. С ним и с тобой, Лиза. Достань материалы из банка…

— Профессор Готтлиб жив. Он в Фонде Бейкера, Остин, Техас, — сказал мистер Робинсон.

— Вы говорите, что собираетесь над чем-то работать? — спросила Лиза.

— Ну да — над нашим Бенво! Это будет памятник Эдварду Альтамаунту. Ведь он отдал за него жизнь.