— Я уж думал, тут никого в живых не осталось, — сварливо проворчал адмирал Блант, высказывая свое недовольство не дворецкому или еще какому-то водному слуге, которому, с его точки зрения, подобало бы отворять входную дверь, а молодой особе, чьей фамилии он никак не мог запомнить, но которую все называли Эми.

— На прошлой неделе звонил раза четыре, и мне отвечали, что все уехали за границу.

— Да, мы только что вернулись.

— И чего это Матильде неймется? В ее-то возрасте! Не боится, что шарахнет прямо в самолете. А не шарахнет, так арабы или евреи устроят фейерверк на борту — и поминай как звали. Нет, нынче летать себе дороже…

— Доктор ей рекомендовал поехать.

— Знаем мы этих докторов.

— Она вернулась в очень хорошем настроении.

— Ну и где же ее так ублажили?

— На водах — в Германии или, может быть, в Австрии. Новый курорт. Может, слышали — Золотой Отель.

— Как же, как же. Наверняка оставила там целое состояние?

— Да, но все говорят, что лечение дает прекрасные результаты.

— А может, просто помогает сыграть в ящик, — проворчал адмирал Блант. — Ну, а вам там понравилось?

— Откровенно говоря, не очень. Конечно, там неплохо — леса, горы, но…

Сверху донесся властный окрик:

— Эми! Почему ты держишь адмирала в холле? Проводи его сюда, ко мне. Я ведь жду!

— Ну что, не сидится дома? — сказал адмирал Блант, поздоровавшись со своей старой приятельницей. — Вы плохо кончите, дорогая.

— Вот еще! Сейчас все настолько просто: сел, встал — и ты в другом городе.

— А эти аэропорты? Сплошные эскалаторы, подъемники, автобусы…

— А вот и нет. Я каталась в инвалидном кресле.

— Помнится, пару лет назад вы говорили мне, что и слышать о нем не желаете. Мол, гордость вам этого не позволяет.

— Что ж, пришлось поступиться гордостью, Филип. Ну давайте-ка рассказывайте, с чего это вдруг вы решили меня проведать. В прошлом году вы меня этим не очень-то баловали.

— По правде сказать, мне и самому нездоровилось. К тому же были кое-какие дела. Как вы понимаете, на самом высшем уровне. Спрашивают еще у нас, стариков, советов… Правда, следуют им редко. Хоть бы флот не трогали. Так и норовят везде влезть, чтоб им пусто было.

— А вы прекрасно выглядите, — сказала леди Матильда.

— Вы и сами не хуже, дорогая. Глазки так и горят!

— Слышу только неважно. Еще хуже, чем в нашу прошлую встречу. Так что говорите погромче.

— Есть говорить погромче!

— Что вам — джин с тоником, виски ром?

— Похоже, что у вас есть все, на любой вкус. Давайте джин с тоником.

Эми встала и вышла из комнаты.

— Когда она принесет, отошлите ее, ладно? Мне надо с вами поговорить. Тет-а-тет.

Эми принесла напитки; леди Матильда молча махнула рукой в сторону двери, и та вышла — с таким видом, будто только об этом и мечтала. Молодая особа была на удивление тактична.

— Славная девушка, — заметил адмирал, — таких теперь и не найдешь.

— Не ради же этого вы просили ее отослать? Вот бы она слышала, какие вы ей расточаете комплименты.

— Да будет вам… Мне нужно с вами посоветоваться.

— О чем же? О том, где нанять прислугу или какие овощи посадить в этом году?

— Нет, тут дело посерьезней. Надеюсь, вам удастся вспомнить кое-что для нас полезное.

— Милый Филип! Так трогательно, что вы на это надеетесь! Но я сейчас ничего уже не могу вспомнить. И год от году помню все меньше. Хорошо лишь помню тех, с кем была знакома в ранней молодости. Помню даже самых отвратительных своих одноклассниц, хотя особенно приятного в этом нет. Между прочим, из-за этого я и поехала за границу.

— Из-за этого? Чтобы забыть отвратительных одноклассниц?

— Нет-нет, как раз наоборот! Я ездила в гости к одной старой школьной подруге, с которой не виделась тридцать — нет, сорок… или пятьдесят?.. В общем, давно не виделась.

— Ну, и как вы ее нашли?

— Поперек себя шире и куда ужаснее и уродливее, чем была раньше.

— Надо сказать, странные у вас вкусы, милая Матильда.

— Ладно, выкладывайте, что я там должна для вас вспомнить.

— Если можно, еще одного своего друга. Роберта Шорхэма.

— Робби Шорхэма? Разумеется, я его помню.

— Ученый, из самых крупных.

— Конечно же! Разве такого забудешь! Скажите, а что вас заставило о нем вспомнить?

— Интересы государства.

— Забавно, что вы это сказали, — заметила леди Матильда. — Я и сама подумала о том же совсем недавно.

— О чем вы подумали?

— Что он нужен. Или человек, который мог бы его заменить. Если такой найдется.

— Нет, второго такого нет. А теперь послушайте меня, Матильда. Люди любят с вами поговорить. Они вам много чего рассказывают. Я и сам немало вам выложил, грешен.

— А я всегда гадала — с чего бы это? Вряд ли вы ожидали, что я пойму хоть что-нибудь из того, о чем шла речь. А уж о Робби и говорить нечего — в этом смысле вам до него далеко.

— Военных секретов я вам не выдавал.

— Ну, а он мне не выдавал научных. Разве что в очень общих чертах.

— Да, но он с вами об этом часто разговаривал, верно?

— Просто он любил иногда поговорить о том, что поражало мое воображение.

— Прекрасно. Тогда к делу. Я хочу знать, говорил ли он вам когда-нибудь — в те дни, когда бедняга мог еще членораздельно говорить — о некоем проекте Б.

— Проект Б. — Матильда Клекхитон призадумалась. — Что-то знакомое, — сказала она. — Он имел обыкновение рассказывать о тех или иных проектах или о каких-то операциях. Но поймите, все они были для меня абсолютно непостижимы, и он это прекрасно знал. Ему всегда нравилось — ах, как бы это сказать — в общем, удивлять меня. Представьте себе: фокусник вам рассказывает, что умеет доставать трех кроликов из своего цилиндра, а как он это делает — не говорит. Что-то в этом роде. Проект Б.? Да, это было очень, очень давно. Тогда он был просто одержим этим проектом. Я даже иногда его спрашивала: «Как поживает ваш проект Б.?»

— Знаю, знаю, вы всегда были исключительно тактичны. Вы всегда помнили, чем человек занимается и чем в данный момент увлечен. И даже в тех случаях не имели ни малейшего понятия о предмете разговора, вы все равно проявляли живой интерес. Помню, я как-то пустился в описания нового палубного орудия… Вы, должно быть, помирали от скуки, но слушали с таким восторгом, будто всю жизнь только и мечтали, что узнать об этом побольше.

— Это верно, я умела слушать, хотя, конечно, особым умом не отличалась.

— Ну так вот — я хотел бы побольше узнать о том, что Робби вам рассказывал про свой проект Б.

— Он говорил — да, сейчас это очень уже трудно вспомнить, — он говорил о нем в связи с какими-то опытами на человеческом мозге. Речь шла о людях, впавших в глубокую меланхолию и склонных к самоубийству. О неврастениках, подверженных постоянному страху или тревоге. В общем, все эти заумные рассуждения, в которых всегда поминают Фрейда… Так вот он рассказывал, что побочные явления были просто ужасные. Понимаете, люди становились совершенно счастливыми, кроткими и милыми, всю тревогу с них как рукой снимало, никаких попыток покончить с собой, но зато… Зато у них начисто исчезало чувство страха. С ними то и дело случались аварии или другие несчастья — а все потому, что они начисто забывали об опасности, совсем ее не замечали. Я, конечно, плохо объясняю, но вы понимаете, что я хотела сказать. Во всяком случае, он сказал, что это самое слабое место проекта Б.

— А он не рассказывал вам о нем более подробно?

— Он сказал, что на эту мысль его навела я, — сказала Матильда Клекхитон совершенно неожиданно.

— Что? Вы хотите сказать, что ученый — крупнейший ученый, такой, как Робби, на самом деле говорил, что вы навели его на какую-то гениальную идею? Да вы же в этом ничего не смыслите.

— Ну, разумеется. Но я всегда старалась со всеми поделиться хоть крупицей здравого смысла. Чем умнее человек, тем больше ему не хватает здравого смысла. Понимаете — в сущности, самую важную роль в жизни играют люди, которые придумывают простые вещи — вроде перфорации на почтовых марках, или, как этот Адам — нет, Мак-Адам[203], в Америке, — который залил дороги каким-то черным веществом, так что фермеры могли вывозить свой урожай к побережью и получать хорошую прибыль. Я считаю, что от таких изобретателей куда больше пользы, чем от первоклассных ученых. Эти ученые только и думают, как бы всех нас уничтожить. Примерно так я и сказала Робби. Конечно, в шутливой форме. Он как раз мне рассказывал про всякие научные, с позволения сказать, достижения — про бактериологическое оружие, про разные эксперименты в области биологии и про то, что можно теперь сотворить с нерожденными младенцами, если добраться до них, пока они еще не появились из утробы.

О ядовитые и зловредные газы. Сказал, что даже атомные бомбы — пустячок по сравнению с изобретениями последних лет. На это я заметила, что было бы гораздо лучше, если бы Робби и ему подобные умники хоть раз придумали что-нибудь действительно полезное. Он на меня поглядел — с этаким лукавым прищуром — и говорит: «Ну-ну. И что бы вы сочли действительно полезным?» А я и говорю: «Почему бы вам вместо всех этих жутких газов и прочих гадостей не придумать что-нибудь такое, что принесло бы людям радость, чтобы они чувствовали себя счастливыми? Неужели это так трудно?» И еще я напомнила ему: «Вы рассказывали про какие-то операции на мозге, когда что-то такое удаляют и пациент просто преображается. Никаких душевных мук, никаких мыслей о самоубийстве, никаких истерик. А если, — говорю, — вы можете настолько изменить человека, удалив у него кусочек кости или мышцы или подправив железу, и раз уж вы умеете менять людям характер и настроение, почему бы вам не изобрести что-нибудь такое, отчего люди становились бы более покладистыми и менее воинственными? Вот если бы вы приготовили что-то такое… Нет, не снотворное, но такое лекарство, которое помогало бы людям просто посидеть в уютном кресле и насладиться приятными снами. А тех, кто особенно устал от неурядиц или слишком уж возбужден и агрессивен, будить только для того, чтобы напоить и накормить». Я сказала, что это было бы куда лучше.

— Так это и есть проект Б.?

— Ну, подробности он мне, конечно, не рассказывал. Но он загорелся этой идеей и сказал, что в этом что-то есть и что я никогда дурного не посоветую. Вот. Ну и на самом деле, что хорошего во всех этих ужасных изобретениях, которые уничтожают людей? Зачем причинять людям страдания? Пусть уж лучше смеются. Да, про веселящий газ я, помнится, тоже ему говорила. «Когда кому-нибудь надо вырвать зуб, говорю, ему дают три раза вдохнуть этот газ, и он начинает смеяться. Неужели, говорю, вы не можете изобрести что-нибудь похожее, но только чтобы действовало подольше?» Ведь веселящий газ, если не ошибаюсь, действует что-то около пятидесяти секунд? Помню, как моему брату удаляли зуб. Врачебное кресло стояло у самого окна, а мой брат так хохотал, — он был, конечно, в полусне, — что нечаянно разбил стекло и дантист ужасно обиделся.

— Вы всегда все приправляете какими-то странными историями, — сказал адмирал. — Однако я, кажется, понял, чем Роберт Шорхэм решил, с вашей подачи, заняться.

— Но я не могу точно сказать, что именно он в конечном итоге изобрел. То есть вряд ли это было именно какое-то снотворное или… смехотворное. И название было какое-то другое. Но как-то оно действовало.

— Какое название?

— Он упоминал пару раз. Название проекта. Что-то вроде порошка Больфо[204], — сказала тетушка Матильда, судорожно роясь в своей памяти.

— Это вроде бы порошок от блох?

— Не думаю, чтобы это имело отношение к блохам. Мне кажется, это было что-то, что надо было нюхать — а может, название какой-то железы… Понимаете, мы говорили с ним сразу про несколько вещей, и мне трудно было заметить, где кончается одна тема и начинается другая. Больфо… Нет, Бен… Да, оно начиналось на «Бен». И это было связано с каким-то очень приятным словом.

— И это все, что вы помните?

— Ну да. Понимаете, мы об этом говорили только один раз, а потом — много времени спустя — он сказал мне, что это я подала ему идею проекта Бен, или как он там назывался… А потом, когда мне случалось вспомнить об этом и я его спрашивала, как подвигается работа, он ужасно сердился и говорил, что все дело застопорилось и он больше не будет им заниматься, а затем принимался сыпать какими-то головоломными названиями, которых я, естественно, уже не помню, а если бы и помнила, вы все равно бы ничего не поняли. Но в конце концов — боже га мой, это было целых восемь или девять лет назад — он пришел ко мне и сказал: «Помните проект Бен?», а я ему: «Как же, прекрасно помню! Вы все еще над ним работаете?» И он сказал, что нет, что он решительно от него отказался. Я сказала, что мне очень жаль. А он вдруг говорит: «Понимаете, дело не в том, что я не могу добиться результата. Я знаю, что этого можно добиться. Я знаю, где я ошибся, в чем загвоздка. И даже знаю, как с этим справиться. Да, проект вполне осуществим. Потребуется серия экспериментов, но в целом результат уже налицо». — «Так что же вас беспокоит?» — говорю я ему. Он отвечает: «А то, что я себе не представляю, как все это потом обернется для людей». Я подумала, что он боится побочных эффектов, что люди станут инвалидами, а для кого-то оно вообще окажется смертельным… «Нет, — сказал он, — не в этом дело». Он сказал, что… О, вспомнила! Наконец-то я вспомнила! «Проект Бенво»! Вот как он его называл. Да. Потому что он имел касательство к благоволению, от латинского ben-valence.

— Благоволение! — воскликнул адмирал, удивленный до крайности. — Вы хотите сказать — благотворительность?

— Нет-нет. По-моему, он просто хотел вызвать у людей добрые чувства. Благожелательность.

— «На земле мир, и в человеках благоволение»?[205]

— Ну, это не совсем по Евангелию.

— Да, с этим пусть разбираются богословы. Их послушать, так стоит только сделать, как сказано в Библии, и на земле настанет тишь, гладь да божья благодать. Но, насколько я понял, Робби проповедями не занимался. Он собирался добиться того же результата чисто физическими средствами — у себя в лаборатории.

— Да, конечно. И еще он сказал, что никогда не знаешь, принесет твое открытие пользу человечеству или совсем наоборот. Что любое лекарство таит в себе опасность. И тут он начал говорить… Да, о пенициллине и сульфаниламидах, о пересадке сердца и противозачаточных таблетках — хотя тогда у нас еще и не было пресловутой «Пилюли». И ведь действительно, все это на первый взгляд совершенно безобидно, и все кричат, что это чудодейственное лекарство, а потом вдруг обнаруживается, что оно кому-то здорово навредило, и вы зарекаетесь брать в рот эти таблетки и клянете всех изобретателей. Я спросила: «Вы боитесь идти на риск?», а он ответил: «Вы совершенно правы. Я не хочу рисковать. Но в том-то и беда, что я понятия не имею, чего именно мне следует опасаться. Это вечная проблема для ученых. Открытие само по себе не опасно. Весь вопрос в том, что сделают с ним люди, к которым оно попадет в руки. Вот тут мы действительно рискуем стать причиной всяческих трагедий». А я ему на это: «Ну вот, опять вы о ядерном оружий да об атомных бомбах», а он говорит: «К черту ядерное оружие и атомные бомбы! У нас уже есть кое-что посерьезнее».

«Но вы же хотите сделать людей добродушными и благожелательными — о чем тут беспокоиться?» — говорю. А он мне в ответ: «Ничего вы не понимаете, Матильда. Вам этого никогда не понять. Скорее всего, мои коллеги тоже этого не поймут. А политиканы тем более. Так что сами видите — риск слишком велик. По крайней мере, сначала я должен все хорошенько обдумать».

«Но, — говорю я, — вы же можете регулировать действие этого вещества, как при использовании веселящего газа — разве не так? То есть можете сделать людей добродушными на какое-то время, а потом опять все исправить — или испортить — это уж как посмотреть». А он говорит: «Нет. Видите ли, его действие будет постоянным. Необратимым, потому что оно воздействует на…» — и опять перешел на длиннющие слова и цифры. Но, по-моему, имелось в виду, что какие-то изменения происходят аж на молекулярном уровне. Мне кажется, сейчас нечто подобное — только хирургическим путем — делают с кретинами. Ну, чтобы они поумнели. Просто берут и вырезают у них щитовидку или другую какую-то железу… Только вот, если проделать это с нормальным человеком, он навсегда останется…

— Благодушным? Вы уверены, что он употребил именно это слово, bene-volence?

— Ну конечно. Поэтому он и назвал проект Бенво.

— Интересно, а как отнеслись к его отступничеству другие ученые?

— Не думаю, чтобы многие знали о проекте. Лиза — не помню, как фамилия, знаю только, что она родом из Австрии, — точно над ним работала. Потом еще был молодой человек — кажется, Лиденталь или что-то похожее, — но он умер от туберкулеза. Но, мне кажется, они были только ассистентами и даже не знали, над чем работают и что должно получиться в итоге. Я понимаю, что вы хотите узнать, — вдруг сказала Матильда. — Нет, я не думаю, что он вообще кому-то об этом говорил. Он даже уничтожил все свои записи, абсолютно все, и полностью отрекся от этой затеи. А потом этот удар, и теперь он, бедняжка, даже и говорить внятно не может. У него одна сторона парализована. А слышит он хорошо. Музыку любит. Теперь в этом вся его жизнь.

— Вы полагаете, что к своей работе он уже не вернется?

— Он даже друзей видеть не хочет. Видимо, это для него мучительно. Он всегда отказывается, под любым предлогом.

— Но он жив, — сказал адмирал Блант. — Он еще жив. Адрес у вас есть?

— Где-то в записной книжке. Живет все там же. На севере Шотландии. Только — пожалуйста, поймите — это когда-то он был незаурядным человеком. Теперь все в прошлом. Сейчас он просто живой труп. Ему уже ни до чего нет дела.

— Надежда умирает последней, — сказал адмирал Блант. — Нам остается вера, — добавил он. — Вера.

— И любовь к людям, я думаю, — сказала леди Матильда.