Герр Генрих Шписс был крайне озабочен и даже не пытался скрыть своего беспокойства. Более того, он прямо заявил, что ситуация очень серьезная. Тем не менее он сумел ободрить присутствующих, уверяя, что все уладится. Умение ободрить в обострившейся за последнее время политической обстановке в Германии делало его поистине незаменимым человеком. Его солидность и обстоятельность успокаивали даже самых отчаявшихся. Он вовсе не производил впечатление блестящего дипломата, что само по себе было утешительно, поскольку именно блестящие дипломаты довели до политического кризиса не одну страну. Но и откровенные бездари, обнаружившие прискорбное отсутствие не только здравого смысла, но, говоря начистоту, вообще каких бы то ни было мыслительных способностей, тоже сослужили своему отечеству не лучшую службу. У герра Шписса здравого смысла, слава Богу, было достаточно.

— Как вы понимаете, мой визит ни в коей мере не следует считать официальным, — заявил канцлер.

— О, разумеется, разумеется.

— Я получил ряд любопытных сведений, которые, полагаю, заинтересуют и вас. Они проливают свет на некоторые события, которые… Которые внушают нам серьезные опасения. Позвольте представить: доктор Рейнхардт.

Доктор Рейнхардт был крупный, спокойный, добродушный человек, время от времени произносивший, видимо, по привычке: «Ах да!»

— Доктор Рейнхардт возглавляет большую клинику, расположенную неподалеку от Карлсруэ[183]. Его специальность — сложные психические заболевания. Если не ошибаюсь, у вас проходят лечение от пятисот до шестисот пациентов одновременно, не так ли?

— Ах да, — сказал доктор Рейнхардт.

— Насколько я понял, у вас есть пациенты с самыми разнообразными отклонениями?

— Ах да. В моей клинике есть самые разнообразные случаи, но лично я специализируюсь на вполне конкретном заболевании. — Здесь он перешел на немецкий, и repp Шписс тут же вкратце перевел сказанное — на случай, если кто-то из его английских коллег чего-то недопонял. Его тактичность была оценена, ибо двое из присутствующих едва уловили смысл, остальные же трое выглядели явно озадаченными.

— Доктор Рейнхардт добился больших успехов в лечении так называемой мании величия, — уточнил repp Шписс. — Это когда человек воображает себя гением и что его поэтому преследуют.

— Ах нет! — воскликнул доктор Рейнхардт. — Мания преследования — нет-нет, этого я не лечу. В моей клинике нет ни одного случая мании преследования. Во всяком случае, среди моих подопечных. Мои-то, напротив, никого не боятся. И совершенно не желают избавляться от своих бредовых идей только потому, что хотят быть счастливыми. Я помогаю им. Но если я их вылечу, понимаете ли, они уже не будут такими счастливыми. Поэтому мы пытаемся вернуть им разум и в то же время не лишить их радости. И кое-что в этом направлении нам удалось сделать. Это специфическое состояние мы называем… — Он произнес длиннейшее восьмисложное немецкое слово, звучавшее весьма угрожающе.

— Если позволите, для наших английских друзей я буду по-прежнему пользоваться термином «мания величия», — поспешно перебил его герр Шписс, — хотя я знаю, что теперь вы употребляете другое название, доктор Рейнхардт. Итак, как я уже сказал, у вас в клинике шестьсот пациентов.

— А в тот период, о котором мы собираемся говорить, у меня их было восемьсот.

— Восемьсот!

— Да, и у каждого — своя история болезни.

— В том числе…

— В том числе у нас есть Господь Бог, — пояснил доктор Рейнхардт. — Улавливаете?

Мистер Лазенби слегка растерялся.

— О… э-э… да, э-э… да. Исключительно интересно, честное слово.

— Есть парочка молодых людей, которые считают себя Иисусом Христом. Но они не пользуются такой популярностью, как Всевышний. Ну, земных кумиров, разумеется, побольше. В то время, о котором пойдет речь, у меня было двадцать четыре Адольфа Гитлера. Учтите, что Гитлер в то время был еще жив.

Да, двадцать четыре или двадцать пять Гитлеров… — Он вытащил из кармана небольшую записную книжечку и заглянул в нее. — И пятнадцать Наполеонов[184]. Наполеон всегда пользовался огромной популярностью. Еще с десяток Муссолини[185], пятеро Юлиев Цезарей[186] и множество других деятелей прошлого и настоящего. Но не буду утомлять вас всякими медицинскими подробностями. Перейдем к тому, что непременно вызовет ваш интерес.

Доктор Рейнхардт начал свой рассказ, который герр Шписс тут же перевел.

— Однажды клинику посетило некое официальное лицо. Член правительства, пользовавшийся в то время огромным авторитетом — тогда, заметьте, шла война. Назовем его Мартин Б. Вы конечно догадываетесь, о ком я говорю. Он привез с собой своего шефа. Собственно говоря — что тут ходить вокруг да около — он привез самого фюрера.

— Да. Это была очень большая честь — понимаете? — сам фюрер приехал нас инспектировать, — продолжал доктор Рейнхардт. — Он отнесся к нам благосклонно, mein Furer[187]. Он сказал, что до него дошли слухи о моих успехах, и посетовал, что в последнее время в армии творится что-то непонятное. Несколько раз объявлялись Наполеоны или наполеоновские маршалы. Самое неприятное, во время боевых операций они вели себя соответственно — понимаете? — и несли чудовищные потери. Я был бы счастлив объяснить ему в общих чертах, почему такое случается и каковы симптомы, но сопровождавший его Мартин Б. сказал, что в этом нет надобности. Наш великий фюрер, — сказал доктор Рейнхардт, опасливо поглядывая на герра Шписса, — не пожелал вникать в такие мелочи. Он сказал, что будет лучше, если опытные психиатры соберутся на консилиум. Ему же просто хочется — ах, ему просто хотелось бы все осмотреть. И вскоре я понял, кого именно он хочет видеть. Это меня не удивило, нет. Ведь кое-какие симптомы можно заметить сразу… Стресс, который ему было суждено пережить, уже стал сказываться на его здоровье.

— Должно быть, к тому времени ему стало казаться, что он — сам Господь Бог, — неожиданно сказал полковник Пайкэвэй и усмехнулся.

Доктор Рейнхардт был шокирован.

— Он попросил меня рассказать о некоторых больных. Дело в том, что Мартин Б. сообщил ему, что многие мои пациенты искренне полагают, будто они и есть настоящие Адольфы Гитлеры. Я объяснил, что ничего из ряда вон выходящего тут нет. При том уважении и восхищении, которые они к нему испытывают, у некоторых особо впечатлительных людей возникает естественное стремление походить на него, и в конце концов они начинают себя с ним отождествлять. Я боялся, что мои слова прогневят его, но, слава Богу, он был очень доволен. Мне было отрадно видеть, что ему это польстило: что кто-то жаждет быть им. Затем он спросил, нельзя ли ему повидать пациентов, одержимых именно этим недугом. Мы это обсудили. Мартин Б. немного сомневался, но потом отозвал меня в сторону и сказал, что герр Гитлер действительно хочет с ними познакомиться. Но сам он должен получить твердые гарантии того, что с герром Гитлером… короче говоря, что герр Гитлер не подвергнется ни малейшему риску. Что, если кто-то из этих самозваных Гитлеров вдруг начнет проявлять агрессивность… Я его заверил, что нет никаких причин для беспокойства, пообещав отобрать среди пациентов самых дружелюбных фюреров. Герр Б. сказал, что фюрер настаивает на том, чтобы беседа происходила с глазу на глаз. Пациенты не смогут чувствовать себя раскованно в присутствии директора клиники, и коль скоро никакой опасности нет… Я еще раз заверил его, что опасности нет ни малейшей, но лучше все-таки герру Б. при этих беседах присутствовать. В общем, мы договорились. К нашим фюрерам послали санитара с просьбой собраться для встречи с очень важным гостем, который хочет с ними посоветоваться.

Ах да. Мартина Б. и фюрера представили собравшимся. Я вышел, закрыл за собой дверь и разговорился с двумя адъютантами, сопровождавшими высокое начальство. Как я уже сказал, фюрер был необычайно возбужден и взволнован. Без сомнения, в последнее время у него было много огорчений. Он приехал к нам чуть ли не перед самой капитуляцией, когда все, честно говоря, шло хуже некуда. Сам фюрер, сообщили мне собеседники, был близок к отчаянию, но совершенно уверен, что одержит победу в этой войне, если только его не подведет Генеральный штаб и все его приказы будут правильно поняты и, главное, исполнены.

— Полагаю, — сказал сэр Джордж Пэкхэм, — к тому моменту он был… уже не совсем… несомненно, он был в состоянии, близком…

— Нам нечего тут играть в прятки, — сказал герр Шписс, — он был уже абсолютно невменяем. В ряде случаев приходилось решать за него. Вы и сами это отлично знаете из донесений ваших агентов.

— Помнится, на Нюрнбергском процессе…

— Нет никакой надобности вспоминать Нюрнбергский процесс, — решительно вмешался мистер Лазенби. — Это все в далеком прошлом. Мы должны надеяться на взаимодействие наших правительств и на сотрудничество наших стран. Прошлое осталось в прошлом.

— Вы совершенно правы, — сказал герр Шписс. — Но сейчас мы говорим именно о прошлом. Мартин Б. и герр Гитлер пробыли с пациентами очень недолго. Ровно через семь минут они вышли оттуда. Герр Б. выразил доктору Рейнхардту благодарность за эту встречу. Машина ждала, и они с герром Гитлером без промедления отбыли. Уехали они очень поспешно — у них была с кем-то назначена встреча.

Все молчали.

— Что дальше? — спросил полковник Пайкэвэй. — Потом что-нибудь случилось? Или успело случиться до их отъезда?

— Один из наших Гитлеров стал вести себя несколько необычно, — сказал доктор Рейнхардт. — Это был пациент, поразительно похожий на герра Гитлера, что придавало ему особую уверенность в его заблуждении. С того самого дня он еще более неистовствовал, утверждая, что он и есть сам фюрер и что ему надо немедленно ехать в Берлин председательствовать на заседании Генерального штаба. В общем, от того небольшого улучшения, которого нам удалось добиться, не осталось и следа. Он стал просто неузнаваем, и я никак не мог понять, почему с ним произошла такая внезапная перемена. Признаться, я почувствовал большое облегчение, когда два дня спустя за ним приехали родственники и увезли домой, чтобы лечить частным образом.

— И вы его отпустили, — сказал герр Шписс.

— Разумеется, отпустил. К нам этот больной попал по собственной воле, принудительное лечение ему показано не было, так что он имел полное право покинуть клинику. И он уехал.

— Я не совсем понимаю… — начал сэр Джордж Пэкхэм.

— У герра Шписса есть одна любопытная версия…

— Это не версия, — сказал герр Шписс. — Это факт. Русские его скрыли, мы тоже. Но сейчас набралось достаточно свидетельских показаний и доказательств.

Гитлер, наш фюрер, в тот день остался в психиатрической клинике по собственному желанию, а пациент, больше других похожий на настоящего Гитлера, уехал с Мартином Б. Впоследствии в бункере нашли труп этого несчастного. Настоящий же фюрер… Впрочем, теперь это уже не важно.

— Но мы должны знать правду, — сказал Лазенби.

— Настоящего фюрера переправили заранее подготовленным маршрутом в Аргентину, где он и прожил несколько лет. Там у него родился сын от красавицы арийского происхождения. Кстати, она, кажется, англичанка, из хорошей семьи. Болезнь Гитлера прогрессировала, и он умер в полнейшем безумии, воображая, что отдает приказы войскам на поле боя. Тогда, в сорок пятом, он мог уехать из Германии только согласившись на такой маскарад. И он согласился.

— И вы утверждаете, что за все эти годы об этом так никто и не узнал? Никакой утечки информации?

— Ходили разные слухи, но кто бы им поверил? Может, вы помните молву, что одна из дочерей русского царя уцелела после расстрела?

— Ну, уж там все было очевидно… — Джордж Пэкхэм запнулся. — Доказательства, представленные ею — грубая фальшивка.

— Одни считали, что это фальшивка. Другие признавали доказательства истинными — а ведь спор вели те, кто знал ее лично. Была ли вдруг объявившаяся Анастасия великой княжной или всего лишь дерзкой крестьянской девчонкой? Чему верить? Молва! Чем дольше она существует, тем меньше ей верят, пока в конце концов она не остается лишь в сердцах романтиков. Слухи о том, что Гитлер остался жив, никогда не затихали. Собственно, никто и никогда не заявлял о том, что его труп был освидетельствован. Русские об этом сообщили, но никаких доказательств, однако, не представили.

— Вы что, всерьез полагаете… Доктор Рейхардт, вы согласны с этим невероятным предположением?

— Ну вот, — сказал доктор Рейхардт, — зачем вы меня спрашиваете — я же вам сказал все, что знаю. Ко мне в клинику приехал Мартин Б. — это бесспорно. Мартин Б. привез с собой фюрера. Что касается меня, то я повидал на своем веку сотни фюреров, Наполеонов и Юлиев Цезарей. И почти все эти Гитлеры были очень похожи на оригинал, и каждый из них вполне мог его заменить. Я прежде никогда не встречался с герром Гитлером. Видел, конечно, на фотографиях в газетах, но ведь это были лишь те фотографии, которые он разрешал публиковать. Посетитель был мне представлен как фюрер, а кому в этом случае верить, как не Мартину Б.? Нет, сомнений у меня не было. Я повиновался приказу. Герр Гитлер не хотел, чтобы я сопровождал его в комнату, где собрались его — как бы это сказать? — копии. Он вошел вместе с Мартином Б. Потом вышел. За это время ему ничего не стоило обменяться одеждой со своим двойником. Так что кто оттуда вышел — он сам или один из моих пациентов, — известно только Мартину Б. Потом они спешно уехали. Короче говоря, настоящий Гитлер вполне мог остаться в клинике и не без удовольствия играть свою роль. Он ведь все-таки был не настолько болен, чтобы не понимать, что только таким путем, и никак иначе, ему удастся покинуть страну, которая вот-вот подпишет капитуляцию. Должно быть, он чувствовал, что потерял реальную власть. В то же самое время горстка верных ему людей разработала план переправки его на другой континент, где он стал бы знаменем, под которым могли сплотиться его многочисленные последователи. Мог ли он устроить подобную мистификацию и с блеском сыграть эту роль? Вполне. Это явно отвечает его состоянию. Уж он покажет этому сброду, кто самый лучший Адольф Гитлер! Наверное, при этом он от души смеялся как над пациентами нашей клиники, так и над обслуживающим персоналом. Многие отмечали как его чрезмерное возбуждение, так и нездоровый блеск глаз. С другой стороны — подобные изменения так часто наблюдались у Наполеонов и Цезарей, что все к этому давно привыкли. Ну вот, наверное, и все, что я вам могу сказать. А теперь передаю слово герру Шписсу.

— Фантастика! — воскликнул министр внутренних дел.

— Фантастика, — смиренно подтвердил герр Шписс, — но в принципе такое вполне возможно. Иногда действительность даст фору любым, самым неправдоподобным фантазиям, уверяю вас. Вспомните историю.

— Неужели ни у кого так и не возникло сомнений?

— Все было продумано до мелочей. Детали нам неизвестны, но все, кто тем или иным образом были связаны с этой операцией, довольно быстро перешли в мир иной.

— Боялись, что они могли проболтаться?

— СС быстро улаживала подобные проблемы — обещание наград, высоких постов — а потом смерть, как самое простое решение. Для СС это дело привычное. Они умеют это делать как никто другой. Мы потратили много сил и средств, чтобы раздобыть хоть какие-то сведения, — пытались найти людей, посылали запросы, изучали документы, так что теперь нам известно все. Гитлер действительно оказался в Южной Америке. Говорят, что там он женился — и от этого брака родился ребенок. Мальчику на ножке поставили клеймо — свастику[188]. Наши агенты видели ее собственными глазами. И там, в Южной Америке, младенца, точно далай-ламу[189], готовили к великой миссии. Планируется не только возрождение нацизма, но и нечто более грандиозное. Создание высшей расы юных суперменов почти во всех странах Европы. Молодые фанатики под знаменем анархии должны смести с лица земли старый мир, мир чистогана и здравого смысла, и создать новый союз, братство убийц, громил и насильников. И, главное, у них есть вождь — истинный ариец, необыкновенный красавец, совсем не похожий на своего почившего отца Белокурый юноша нордического[190] типа, — возможно, внешне он похож на мать. Золотой мальчик. Юноша, у ног которого будет лежать весь мир. Он уже вырос и теперь встанет во главе народов и поведет их в страну обетованную. Нет, не туда, куда вел свой народ Моисей[191]. Евреям вообще нечего делать на Земле. Их планируется истребить в газовых камерах. Это будет великая страна, всецело принадлежащая юным фанатикам и завоеванная их доблестью. Все страны Европы сольются в единый союз со странами Южной Америки. У тех, кто это затеял, уже подготовлены свои многочисленные, хорошо организованные отряды насильников и убийц. И после «Варфоломеевской ночи» их ждет роскошная жизнь. Свобода. Все они станут властителями Нового мира, великого и непобедимого.

— Сущий бред, — сказал мистер Лазенби. — Как только всем этим братаниям и шествиям будет положен конец, вся затея рухнет. Да это просто смешно. Что они могут? — Вопрос Седрика Лазенби прозвучал слегка пренебрежительно.

Герр Шписс покачал своей массивной головой.

— Что они могут? Думаю, на этот вопрос есть только один ответ: они не знают и сами. Они не ведают, что творят. Равно как и того, что сотворят с ними.

— Вы хотите сказать, что на самом деле от них ничего не зависит?

— Они — молодые герои, шагающие дорогой славы. У них есть союзники не только в Южной Америке и Европе. Этот культ успел распространиться и севернее. В Соединенных Штатах тоже бредят Юным Зигфридом. Молодым людям внушают заповеди Гиммлера, учат убивать и наслаждаться страданиями других. В общем, тренируют и зомбируют[192]. Они не знают, что это только начало пути. Но мы-то знаем — по крайней мере, некоторые из нас. Как с этим у нас, в Англии?

— У нас… в Англии — человек пять в курсе, не больше, — сказал полковник Пайкэвэй.

— В России уже кое-кто знает, в Америке тоже начинают догадываться… Знают, конечно, что существуют хорошо обученные и вооруженные отряды и что у них есть вождь — по имени Юный Зигфрид… И это — их новая религия…

— Однако, — сказал герр Шписс, — переходя на менее торжественный тон, — в сущности, это лишь то, что лежит на поверхности. За всем этим стоят определенные силы, предпочитающие оставаться в тени. Крупные финансисты, индустриальные магнаты, владельцы шахт, нефтяных разработок, выдающиеся ученые. Именно они всем этим заправляют. Именно они калечат юные души, одних — с помощью зомбирования превращая в насильников и убийц, других — с помощью наркотиков — в рабов.

— Полагаю, что и сексуальная распущенность играет свою роль?

— Несомненно, но этим они очень быстро пресыщаются и ударяются в другую крайность — аскетизм. Другое дело — наркотики. От этого практически невозможно избавиться. Еще наслаждение от того, что причиняешь кому-то боль… Их заставляют упиваться страданиями жертвы. Это такое чувство, что те, кто почувствовал к нему вкус, обречены и никогда уже не станут прежними.

— Друг мой, конечно, такое имеет место и с этим надо бороться самым кардинальным образом, но, честное слово, нельзя же без конца рассуждать о подобных вещах. Надо наконец занять твердую позицию — непримиримую позицию…

— Прекрати, Джордж. — Мистер Лазенби вытащил было курительную трубку, но, взглянув на нее, положил обратно в карман. — На мой взгляд, мне необходимо срочно лететь в Россию, — сказал он, вновь поддаваясь своей idee fixe[193]. — Насколько я понимаю, это… в общем, все эти проблемы известны русским.

— Знают они достаточно, — сказал герр Шписс. — Но вы же знаете русских… Они, как всегда, будут темнить… — Он пожал плечами. — Русские это обожают… К тому же им сейчас не до этого — они никак не могут найти общего языка с китайцами. И вообще, насколько мне известно, они считают, что причин для паники пока нет.

— Я все равно должен принять на себя эту миссию, это мой долг.

— На вашем месте я бы счел своим долгом остаться здесь, Седрик, — раздался усталый голос лорда Альтамаунта. — Вы нужны нам здесь, Седрик, — повторил он, не отрывая головы от спинки кресла. Он говорил мягко, но настойчиво. — Вы глава нашего правительства и должны оставаться здесь. В конце концов вы же не агент, прошедший специальную подготовку.

— Агенты? — с сомнением в голосе переспросил сэр Джордж Пэкхэм. — Что могут агенты сделать на этой стадии? Нам необходимо заслушать отчет… А, Хоршэм, вот вы где… Я вас не заметил. Скажите — что в силах сделать наши агенты?

— У нас прекрасные агенты, — спокойно ответил Генри Хоршэм. — В последнее время мы получили массу информации. Кроме того, мы сотрудничаем с разведками других стран. Вот и герр Шписс нам также передал кое-какие сведения, полученные его агентурой. Беда в другом: часто мы просто не придаем значения донесениям наших агентов.

— Однако Интеллидженс сервис…[194]

— Что значит «однако»… Они рискуют жизнью, а многие наши чиновники просто отказываются им верить… А ведь в девяти случаях из десяти их сообщения подтверждаются.

— Послушайте, Хоршэм, не могу же я…

Хоршэм повернулся к немцу:

— У вас ведь тоже такое бывает, не так ли, сэр? Что вы пренебрегаете важной информацией? Люди просто закрывают глаза на очевидное — если очевидное не слишком утешительно.

— Конечно, бывает и, боюсь, будет повторяться и впредь, ведь природа человеческая везде одинакова — люди до самого последнего момента надеются на лучшее.

Мистер Лазенби снова вынул из кармана трубку.

— Ну, хватит об этом. Теперь поговорим о деле: что именно нам следует предпринять, учитывая, что это не просто локальный кризис, а кризис поистине мирового масштаба. Я считаю, пора задействовать войска. Герр Шписс, надеюсь, ваше правительство разделяет эту точку зрения…

— Разделять-то разделяет, но время упущено, и ситуация вышла из-под контроля. В распоряжении мятежников заводы, оружие, ресурсы…

— А у нас ядерные ракеты! Малейшая угроза атомной войны, и, думаю, они тут же пойдут на попятную…

— Перед нами не просто взбунтовавшиеся школьники. В их армии есть высококлассные специалисты… Никаких опрометчивых шагов, иначе здесь такое начнется… — Герр Шписс покачал головой. — У нас уже есть неприятности: едва удалось предотвратить попытку заразить сеть водоснабжения в Кёльне…

— Положение критическое… — Седрик Лазенби с надеждой обвел взглядом присутствующих. — Четвинд — Манро — Блант?

К немалому удивлению Лазенби, откликнулся только адмирал Блант.

— Не пойму, при чем тут Адмиралтейство — мне кажется, это дело не нашей епархии. Я бы вам посоветовал, Седрик, с вашей маниакальной страстью к бомбардировкам, прихватить побольше табачку и отправиться куда-нибудь в Антарктиду. Глядишь, там последствия подобной аферы вы ощутили бы не сразу… Вы слышали, что говорил профессор Экштейн?