— Ой, как интересно! — взвизгнула миссис Эверсли, в прекрасных глазах которой, настежь распахнутых теперь от удивления, мысль угадывалась с большим трудом. — А вы, сэр Эйлингтон вы верите что женщины наделены шестым чувством?

Знаменитый психиатр, люто ненавидевший таких вот хорошеньких дурочек, ядовито усмехнулся. Эйлингтон Уэст знал себе цену и старался, чтобы другие ее тоже не забывали.

— Чем-чем, миссис Эверсли? — переспросил он с некоторой брезгливостью. — Каким, вы сказали, чувством?

— Ой, ну какие вы ученые все-таки нудные! Ведь это так интересно! Сколько случаев, когда люди безошибочно угадывали будущее! Ну, предвидели события, которые еще только должны были произойти! По мне, так это самое настоящее чудо. Вот Клер меня понимает. Правда, дорогая?

С минуту напрасно подождав ответа, миссис Эверсли пожала плечами и обиженно надула губки.

Кроме Вайолет Эверсли за ужином присутствовали хозяйка дома Клер Трент, ее муж Джек Трент, специально приглашенный сэр Эйлингтон Уэст и его племянник Дермут — старый друг семьи.

— Да будет вам, Вайолет! — рассмеялся румяный, толстый и добродушный Джек Трент. — Знаю я эти чудеса! Кто-то из ваших знакомых погибает в автомобильной катастрофе, и вы туг же припоминаете, что на прошлой неделе видели во сне черного кота и еще ломали голову, к чему бы это.

— О нет, Джек, это совсем другое! Сэр Эйлингтон, ну не будьте таким букой! Скажите нам, существует предчувствие или нет?

— Ну, в какой-то мере это возможно, — недовольно отозвался тот. — Но каждый подобный случай нуждается в тщательном изучении. Практика показывает, что большинство из них все же придуманы, причем придуманы, так сказать, постфактум[7].

— А я ни в какие предчувствия не верю, — решительно сказала Клер Трент. — В интуицию, кстати, тоже. Все эти шестые чувства — обычная игра воображения. Я вообще сравнила бы нашу жизнь с ночным экспрессом. За окнами темно и станция назначения неизвестна.

— И сравнение было бы совсем уже мрачным, — поднял голову, впервые вступая в разговор, Дермут Уэст, — если бы не станционные огни.

Его ясные серые глаза, светившиеся ровным внутренним светом, резко выделялись на смуглом лице.

— Огни?

— Ну да. Зеленый — все в порядке, красный — опасность.

— О, красный сигнал! — выдохнула Вайолет Эверсли. — Понимаю.

Дермут Уэст обреченно вздохнул.

— Это, конечно, всего лишь образ. Красный свет как символ опасности. Что-то вроде предупреждения.

— Тебя послушать, — заинтересованно взглянул на него Трент, — такое впечатление, что ты их получаешь пачками.

— Нет, конечно. Хотя, однажды…

— Что однажды? Давай уж выкладывай.

— Ладно. Это случилось в Месопотамии[8], вскоре после заключения перемирия. Как-то вечером, вернувшись в свою палатку, я почувствовал сильнейшее, хоть и беспричинное беспокойство. Ощущение, надо сказать, не из приятных. Пытаясь от него отделаться, я обошел весь лагерь, придираясь ко всем и вся и принимая такие меры предосторожности, какими не пользовался даже в период военных действий. Снова возвращаюсь в палатку — и что же? Ощущение опасности еще сильнее, чем прежде. Клянусь вам, это просто висело в воздухе! В конце концов я вынес спальный мешок наружу и спокойно заснул.

— И что же?

— Первое, что я увидел, вернувшись в палатку утром, — это здоровенный, чуть не в пол-ярда[9], нож, воткнутый в матрас, на котором я спал. Это должно было стать расплатой за то, что я приказал расстрелять за шпионаж сына одного из моих слуг-арабов. Ну, что скажете, дядя Эйлингтон? По-моему, прекрасный пример того, что я называю Красным Сигналом.

Сэр Эйлингтон кисло улыбнулся.

— Что ж… На редкость поучительная история.

— И только?

— Меня, по крайней мере, она совершенно не убедила. Дорогой мой, я нисколько не сомневаюсь, что в тот момент ты действительно чувствовал опасность, но следует хорошенько разобраться, было ли это предчувствием. Ты ведь сам говоришь, что это исходило откуда-то извне — иными словами, было вызвано внешним источником. Сегодня можно с уверенностью говорить, что первопричина почти всех таких неосознанных страхов лежит в нашем подсознании.

— Ну, приехали! — воскликнул Джек Трент. — Старое доброе подсознание… И что бы ученые без него делали?

Сэр Эйлингтон привычно пропустил критическую реплику мимо ушей.

— Думаю, — невозмутимо продолжал он, — твое подсознание уловило в поведении этого араба нечто странное. Возможно, взгляд. На сознательном уровне, ты, конечно, ничего не заметил. Но подсознание не упускает ничего! Кстати сказать, последнее время в научных кругах прослеживается тенденция к качественной переоценке роли бессознательного. Допускается, что рассудочные процессы в подсознании имеют место не только независимо от сознательного мышления, но и наряду с ним. Таким образом, зародившееся в твоем подсознании подозрение о возможном покушении могло самостоятельно пробудить физиологическую защитную реакцию.

— Звучит, должен признать, убедительно, — улыбнулся Дермут. — Сдаюсь.

— Ну, так слишком скучно! — разочарованно протянула миссис Эверсли.

— Возможно также, что ты — опять же подсознательно — почувствовал направленную на тебя ненависть, — продолжал сэр Эйлингтон. — Так называемая телепатия, безусловно, существует, хотя условия, при которых она проявляется, еще слишком мало изучены.

— А больше ничего такого с вами не случалось? — спросила Клер.

— Почему же? Только не таким романтическим образом. И, думаю, большинство этих случаев действительно можно объяснить с чисто реалистических позиций. Однажды я отказался от приглашения своих хороших знакомых только потому, что внутренний голос сказал мне: «Не надо!» Все тот же Красный Сигнал. Вскоре их загородный дом сгорел. Кстати, дядя, попробуйте-ка объяснить, как сработало подсознание в этом случае?

— А никак, — усмехнулся сэр Эйлингтон.

— Но объяснение-то у вас, конечно, есть? Не стесняйтесь. Мы, как-никак, родственники.

— Вот именно. И, зная тебя, могу догадаться, что тебе просто не хотелось туда ехать, а пожар стал настолько прекрасным оправданием твоей лени, что ты убедил себя в дурных предчувствиях, помешавших этой поездке.

— Нет, с вами решительно невозможно спорить! — расхохотался Дермут. — У вас на все готов ответ.

— Не смейте так легко сдаваться, мистер Уэст! — возмутилась Вайолет Эверсли. — Я, например, верю в ваш Красный Сигнал безоговорочно. А после пожара он больше вас не тревожил?

— До…

— Что вы сказали?

— Нет-нет, ничего.

Дермут замолчал. «До сегодняшнего вечера, нет», — чуть было не сказал он. Эти слова возникли — как сказал бы его дядя — совершенно неосознанно, выражая не вполне оформившуюся еще мысль, и, однако, — он почувствовал это сразу — в них была истина. Мрак, окутывающий будущее, рассеивался. Теперь там тревожно мерцал Красный Сигнал, предвещая близящуюся опасность.

«Но какую? — недоумевал Дермут. — Какая, к черту, опасность может угрожать ему здесь, среди друзей? Хотя…»

Он взглянул на Клер Трент. Тонко очерченное бледное лицо… грациозный изгиб шеи… золото волос… Но с этим он давно уже привык справляться. Джек Трент был его лучшим другом. Больше даже, чем просто другом. Когда-то Джек спас ему жизнь во Фландрии[10] за что был даже представлен к Кресту Виктории[11]. Дермут всегда это помнил, и — точно судьба хотела испытать его силы — безумно полюбил его жену. Дермут надеялся, что когда-нибудь это пройдет. Невозможно было все время страдать так, как сейчас. Он покончит с этим. Возьмет себя в руки. Хорошо хоть сама Клер ни о чем не догадывается. А если бы и догадывалась… Безнадежно… Статуя, прекрасная статуя из золота, слоновой кости и бледно-розового коралла… Игрушка для королей, а не живая женщина…

Клер… Даже мысленно произнося ее имя, он ощущал страдания… Нет, он должен с этим справиться! Всегда справлялся. «Да, но тогда все было иначе», — тут же возразил он себе. Вот именно: «иначе». В этом все дело.

Так что тут опасности не было. Боль — да, но не опасность. Во всяком случае, не та, о которой предостерегал его Красный Сигнал. Снова оглядев сидевших за столом, он только теперь сообразил, что общество подобралось довольно странное. Ну как, например, сюда попал его дядя? Он вообще редко обедал вне дома, тем более, в таком узком кругу. И это при том, что Тренты вовсе не относились к числу его друзей. До сегодняшнего вечера Дермут и не подозревал, что они знакомы. Нет, объяснение этому, конечно, существовало. После ужина ожидалась довольно известная дама — медиум[12], которая должна была провести спиритический сеанс[13]. Дядя как будто интересовался спиритизмом. Да, это, конечно, повод.

Повод… Или предлог, убедительно объясняющий присутствие психиатра? Но если так, что же в действительности привело сюда его знаменитого дядюшку? Память тут же услужливо подсказала ему множество подробностей, ранее незаметно проскользнувших мимо сознания.

Сэр Эйлингтон несколько раз как-то странно посмотрел на Клер… Изучающе — вот, пожалуй, точное слово. И, несомненно, Клер тоже это заметила. Слишком уж она была оживлена, слишком беспокойна. Ее руки явно не находили себе места. Она словно чего-то боялась. Но чего? Ведь не его же дяди?

Усилием воли он заставил себя прислушаться к разговору. Миссис Эверсли как раз упрашивала сэра Эйлингтона рассказать какой-нибудь интересный случай из его практики.

— Но ведь к вам приходят, наверное, и сумасшедшие? — боязливо спросила она.

— Милая моя, — вздохнул тот, — ну что такое, по-вашему, сумасшествие? Поверьте мне, чем больше изучаешь это явление, тем меньше, как это ни парадоксально звучит, понимаешь, что именно следует изучать. Например, каждому в той или иной мере присуща склонность к самолюбованию. Когда эта склонность приобретает гротескные черты и доходит до абсурда, заставляя пациента возомнить себя, скажем, самодержцем всея Руси, его тем или иным образом изолируют от общества. Однако, прежде чем дойти до такой крайности, человек проходит долгий и сложный путь, и поставить в каком-либо месте этого пути указатель с табличкой «Здесь началось безумие» решительно невозможно. Мало того, если бы он сумел держать язык за зубами, его, скорее всего, и не отличили бы от нормального человека. Кстати, поразительный феномен: душевнобольные, как правило, очень умны.

Сэр Эйлингтон отпил вина и, смакуя его, лучезарно улыбнулся.

— Я слышала, что они очень хитрые, — заметила миссис Эверсли, — эти сумасшедшие.

— Так оно и есть. Однако необходимость постоянного подавления своей мании часто приводит к губительным последствиям. Психоанализ учит, что подавление опасно в любой его форме. Именно поэтому выраженная эксцентричность поведения позволяет рассчитывать на положительный прогноз, и, напротив, мужчина… — сэр Эйлингтон запнулся, — или женщина, которые кажутся вполне нормальными, в действительности могут быть крайне опасны для общества.

Его взгляд снова скользнул вдоль стола и остановился на Клер. Несмотря на то, что сэр Эйлингтон тут же отвел глаза и снова пригубил вина, Дермута охватил едва ли не панический страх. Неужели то, о чем он смутно догадывался, правда? Но тогда…

— Как хорошо, что вы все это объяснили, — воскликнула миссис Эверсли. — Никогда больше не буду подавлять свое «я». Господи! Только подумать, какая страшная опасность мне угрожала. Вот уж поистине: всегда нужно оставаться собой.

— Милая миссис Эверсли, — поморщился сэр Эйлингтон, — вы неверно меня поняли. Истинная причина болезни кроется все же в физиологии. Скажем, болезнь мозга, зачастую наследственная, проявившаяся под действием какого-либо внешнего фактора.

— Наследственность — это ужасно, — поддакнула миссис Эверсли. — Туберкулез и вообще…

— Туберкулез по наследству не передается, — сухо заметил сэр Эйлингтон.

— Разве? Вот странно. А что же тогда передается?

— Подагра[14],— усмехнулся сэр Эйлингтон. — И еще дальтонизм[15]. Тут, кстати, мы сталкиваемся с очень интересным явлением. У женщин, в отличие от мужчин, эта болезнь способна присутствовать в скрытой форме и проявляется только тогда, когда ею страдали и мать и отец одновременно — явление, как вы понимаете, крайне редкое. Ограниченная наследственность, зависимая от пола…

— Как интересно! Но с сумасшествием все по-другому, не так ли?

— Да. Вот это наследуется совершенно независимо от пола, — серьезно ответил сэр Эйлингтон.

Неожиданно послышался грохот упавшего стула: Клер, поднимаясь, отодвинула его слишком резко. Она была очень бледна, ее руки заметно дрожали.

— Может, пора уже переменить тему? — сказала она, Изо всех сил стараясь выглядеть непринужденно. — Все-таки мы собрались здесь по другому поводу. Вот-вот должна прийти миссис Томпсон.

— Это все ваш портвейн, — заявил сэр Эйлингтон. — Он настолько восхитителен, что я даже забыл о таинственной миссис Томпсон. А ведь, положа руку на сердце, только ею меня сюда и заманили.

Клер поблагодарила его вымученной улыбкой и, оперевшись на плечо миссис Эверсли, вышла из комнаты.

— Вот так всегда, стоит мне оседлать любимого конька, — смущенно проговорил сэр Эйлингтон, усаживаясь на место. — Прошу меня извинить.

— Пустяки, — небрежно бросил Трент.

Он казался уставшим, озабоченным, и Дермут вдруг почувствовал себя здесь чужим. В этом доме явно была какая-то тайна. Тайна, которую Трент не посчитал возможным доверить ему даже несмотря на долгие годы дружбы. Дермут постарался отбросить эти мысли. Ведь, собственно, ровным счетом ничего не случилось. Дядя не так посмотрел на Клер… Она опрокинула стул… Да он просто все себе выдумал!

Они посидели еще немного, в тишине потягивая вино, потом с общего молчаливого согласия поднялись и перешли в гостиную. Не успели они расположиться в креслах, как было объявлено о прибытии миссис Томпсон.

Миссис Томпсон оказалась дородной дамой неопределенных лет с громким и грубоватым голосом. С головы до пят она была закутана в какой-то уродливый балахон темно-красного бархата.

— Надеюсь, я не опоздала, миссис Трент? — бодро осведомилась она. — Насколько я помню, мы договаривались на девять?

— Вы очень пунктуальны, миссис Томпсон, — ответила Клер своим приятным приглушенным голосом. — А вот и наше небольшое общество.

Дав понять, что в персональном представлении гостей она не нуждается, медиум обвела собравшихся оценивающим взглядом.

— Думаю, сеанс пройдет плодотворно, — подвела она итог своим наблюдениям. — А то, знаете, бывает страшно обидно, когда все мои усилия пропадают, так сказать, впустую. Меня это буквально выбивает из колеи. Надеюсь, Широмако (мой знакомый дух из Японии) доберется сегодня без приключений. Что до меня, я всегда в отличной форме, а сегодня, вдобавок, отказалась от гренок с сыром. Для меня это большая жертва.

Дермут, поначалу слушавший ее с интересом, почувствовал к ней отвращение. Какая гадость! Или это просто предубеждение? В конце концов, спиритизм еще слишком мало изучен, чтобы так вот с ходу отказывать ему в праве на существование. Хотя, конечно, аналогия забавная… Точно хирург перед операцией…

Когда слуги принялись расставлять стулья и передвигать лампы, Дермуту пришло в голову, что все это вполне можно было сделать и заранее. И потом, его дядя наблюдал за приготовлениями С откровенной скукой. Он явно пришел сюда совсем с другой целью. Дермут снова оглядел собравшихся. Походило на то, что, кроме самой миссис Томпсон, да еще пожалуй, миссис Эверсли — но с той что и взять, — предстоящий сеанс не интересовал никого. А ведь мать Клер умерла за границей. И никто толком не знает, от чего. Наследственность?

Усилием воли он заставил себя вернуться к действительности.

Все расселись, лампы — кроме одной под красным абажуром, стоящей в дальнем конце комнаты, — были потушены, и комната погрузилась в красноватый полумрак. Слышалось только мерное дыхание медиума. Постепенно оно становилось все более затрудненным. Вдруг где-то в дальнем углу комнаты раздался тихий стук. От неожиданности Дермут вздрогнул. Стук повторился — теперь уже с другой стороны комнаты, и вдруг на собравшихся обрушилось настоящее крещендо[16] гулких ударов. Потом все разом стихло, и по комнате прокатился раскат визгливого смеха, сменившегося высоким и чистым голосом. Это никак не могло быть голосом миссис Томпсон.

— Я здесь, господа, — сказал голос. — Можете задавать вопросы.

— Вы… Широмако?

— Да, я Широмако, — подтвердил голос. — Задавайте вопросы. Ответы мне известны. Я здесь уже давно… очень давно…

Затем дух счел необходимым посвятить их в некоторые подробности загробной жизни. Ничего нового и оригинального, впрочем, он так и не сообщил. Все это Дермут слышал уже много раз. Все были счастливы, счастливы и еще раз счастливы. Передавали приветы оставшимся на земле родственникам, но выбирали почему-то такие выражения, что решительно невозможно было понять, кто же, собственно, и каким родственникам их передает. Потом какая-то пожилая дама, представившаяся матерью одного из присутствующих, долго потчевала их прописными истинами, преподнося их как величайшее откровение.

— И последнее сообщение, — неожиданно объявил Широмако. — Думаю, одному из джентльменов это будет особенно интересно.

Последовала пауза, и комната вдруг наполнилась раскатами демонического хохота. Отсмеявшись, голос, явно звучавший на сеансе впервые, сообщил:

— Лучше вам не ходить сегодня домой! Уж поверьте моему слову: лучше не ходить!

— И кому предназначается сей совет? — невозмутимо осведомился Трент.

— Одному из вас. И на его месте я бы прислушался. Опасность! Кровь! Не так много, но достаточно. Не ходите домой!

Голос начал стремительно удаляться.

— Не хо-оди-и-те до-о-о-мой!

Все стихло. Дермут почувствовал, как на лбу у него выступили капли пота. Он был уверен, что предостережение предназначалось ему. Теперь он больше не сомневался: этот вечер таил в себе смертельную опасность.

Послышался тяжелый вздох медиума, потом стон — она постепенно приходила в себя. Включили свет. Миссис Томпсон сидела, неестественно выпрямившись, ее глаза холодно поблескивали.

— Надеюсь, все прошло успешно?

— О да, просто изумительно. Мы так вам благодарны, миссис Томпсон!

— Мне? Благодарите лучше Широмако.

— О да, конечно, и его, и всех других.

Миссис Томпсон зевнула.

— Смертельно устала. Чувствую себя как выжатый лимон. Рада, что все прошло хорошо. Я, честно говоря, чего-то побаивалась. Атмосфера тут какая-то… — Она огляделась и, передернув плечами, закончила: — Тревожная атмосфера. Нехорошая. Может, здесь кто-то недавно умер?

— Здесь?

— Ну, я имею в виду: среди близких родственников или друзей присутствующих. Нет? Ну и хорошо. А то, как ни скверно это звучит, смерть здесь просто витает в воздухе. Впрочем, возможно, это у меня с голоду фантазия разыгралась. Что ж, всего доброго, миссис Трент. Рада, что смогла угодить.

Миссис Томпсон подобрала складки своего нелепого одеяния и чинно удалилась.

— Надеюсь, сэр Эйлингтон, вы не разочарованы? — тихо спросила Клер.

— Ну что вы, дорогая! Чрезвычайно интересный вечер, просто чрезвычайно. Искренне благодарен вам за представление. А теперь позвольте пожелать приятного вечера. Бели не ошибаюсь, теперь все общество пойдет на танцы?

— Может, и вы с нами?

— О нет. Я, знаете ли, давно уже взял за правило встречать полночь в постели. Так что… доброй всем ночи. Доброй ночи, миссис Эверсли. Дермут, мне нужно с тобой поговорить. Может, прокатишься со мной? Присоединишься к остальным чуть позже.

— Конечно, дядя. Встретимся на танцах, Джек.

До особняка сэра Эйлингтона на Харли-стрит[17] было совсем недалеко. По дороге они почти не разговаривали. Сэр Эйлингтон только извинился, что потащил Дермута с собой и заверил, что отнимет у него лишь несколько минут.

— Оставить тебе машину, мой мальчик? — спросил он, когда они приехали.

— О нет, дядя, не беспокойтесь, я возьму такси.

— Ну и прекрасно. Не люблю задерживать Чарлсона дольше, чем это необходимо. До свидания, Чарлсон. Но куда же, черт побери, я задевал ключ?

Машина давно уехала, а они все еще стояли на ступенях парадного.

— Наверно, оставил в другом пальто, — вздохнул сэр Эйлингтон, тщетно обследовав свои карманы. — Что ж, придется звонить. Впрочем, Джонсон наверняка еще не ложился.

Как всегда невозмутимый, Джонсон действительно отпер им меньше чем через минуту.

— Потерял где-то ключ, — пожаловался ему сэр Эйлингтон. — И вот еще что, Джонсон… Принесите нам в библиотеку два виски с содовой.

— Слушаюсь, сэр.

Включив в библиотеке свет, сэр Эйлингтон жестом пригласил племянника войти и прикрыть дверь.

— Не стану тебя задерживать. Хочу только кое о чем спросить. Так вот, чтобы не тянуть кота за хвост: ты действительно испытываешь определенные чувства к миссис Трент или мне это только показалось?

Кровь бросилась в лицо Дермуту.

— Джек Трент — мой лучший друг.

— Знаю, но это, согласись, не ответ. Возможно, ты считаешь мои взгляды на разрушение семьи устаревшими и излишне строгими, но не забывай, пожалуйста, что ты единственный мой близкий родственник и к тому же наследник.

— О разводе не может идти и речи, — упрямо сказал Дермут.

— Не может. И поверь мне, на то есть очень веские причины. К сожалению, открыть их тебе сейчас я не могу. Но предостеречь должен. Забудь эту женщину, Дермут!

Молодой человек посмотрел дяде в глаза.

— Я вам верю. Потому что знаю о цели вашего сегодняшнего визита к Трентам.

— Знаешь? — удивился тот. — Но это невозможно.

— Считайте, что я догадался, дядя. Я ведь не ошибусь, предположив, что вы были там как врач?

Сэр Эйлингтон прошелся взад и вперед по комнате.

— Не ошибешься, Дермут. И хотя, боюсь, скоро это все равно перестанет быть тайной, большего я тебе сейчас сказать не могу.

Дермут побледнел.

— То есть ваши подозрения подтвердились?

— Да. Наследственность со стороны матери. Конечно, все это очень печально, очень.

— Я этому не верю, дядя.

— Естественно. Для непосвященных пока слишком мало признаков. Собственно говоря, их нет вообще.

— А для специалиста?

— А для специалиста это очевидно. Необходима полная и немедленная изоляция.

— Господи! — выдохнул Дермут. — Вы только что сами сказали, что нет решительно никаких признаков, а теперь говорите об изоляции. Если называть вещи своими именами, то о сумасшедшем доме.

— Но, дорогой мой, ты же не будешь спорить, что когда человек представляет собой опасность для общества, его следует изолировать? В данном случае опасность более чем реальная. Возможно даже, это особая форма мании убийства. Как у матери.

Дермут закрыл лицо руками. Клер! Его Клер! Он застонал.

— Учитывая обстоятельства, — мягко продолжал его дядя, — я считал своим долгом предупредить тебя.

— Клер, — простонал Дермут. — Бедная Клер!

— Да. Ей можно только посочувствовать.

Дермут вскинул голову.

— Я этому не верю.

— Что?

— Вы слышали, дядя. Я не верю. Врачи слишком часто ошибаются. Они делят мир на здоровых и больных и всегда рады перевести человека из первой категории во вторую.

— Дермут! — возмутился сэр Эйлингтон.

— Я не верю вам, слышите? А если даже вы и правы, пусть! Мне все равно. Я люблю ее. И, если только она согласится, мы уедем вместе. Туда, где ее не достанут назойливые докторишки. И там я буду заботиться о ней и оберегать ее.

— Ничего подобного ты не сделаешь. Да ты в своем ли уме?

— Ну вот, опять, — усмехнулся Дермут. — Это, похоже, превращается у вас в навязчивую идею.

Сэр Эйлингтон побледнел от гнева.

— Да как ты смеешь! Ты опозоришь не только себя, но и меня тоже. Только сделай это, и я тут же лишу тебя всякого содержания, равно как и наследства. Да я лучше раздам все больницам!

— Да хоть чертям, если вам так хочется, — раздельно выговорил Дермут. — У меня, по крайней мере, останется женщина, которую я люблю.

— И которая…

— Еще слово, и, клянусь, я убью вас! — проговорил Дермут с такой решимостью, что сэр Эйлингтон отшатнулся.

Тихий звон бокалов заставил их оглянуться. Стоявший в дверях дворецкий, как и подобает прекрасно вышколенному слуге, невозмутимо ждал с подносом в руках, когда на него обратят внимание. Дермут подумал, что так он мог стоять здесь уже давно.

— Виски, сэр, — спокойно сказал дворецкий.

— Хорошо, Джонсон, — сквозь зубы проговорил сэр Эйлингтон. — Поставьте и можете быть свободны.

— Благодарю вас, сэр. Спокойной ночи, сэр.

Джонсон вышел. Сэр Эйлингтон и Дермут старались не глядеть друг на друга. Внезапное появление Джонсона привело их в чувство.

— Дядя, — заговорил Дермут первым, — признаюсь, я не должен был так говорить. Поверьте, я прекрасно понимаю и в чем-то даже разделяю вашу точку зрения… Но я давно уже люблю Клер. До сих пор дружба с ее мужем связывала мне руки. Теперь, думаю, это уже не важно. Признаться, я удивлен, насколько плохо вы меня знаете. Иначе вы не пытались бы остановить меня таким способом. Это просто смешно. Думаю, впрочем, мы оба сказали то, что должны были сказать друг другу. Доброй ночи.

— Дермут…

— Не будем спорить, дядя. Мне очень жаль. Прощайте.

Хлопнув дверью, он быстро вышел из комнаты, пересек темный холл и вышел на улицу. Парадная дверь с грохотом захлопнулась за его спиной. У соседнего дома как раз освободилось такси, и, окликнув его, Дермут отправился в Галерею Графтона.

Из дверей танцевального зала на него обрушились пронзительные звуки джаза и женский смех. Дермут в нерешительности замер на пороге. Казалось, он попал в совершенно иной мир, где нет места заботам и печали. Недавнее казалось сном. Он уже с трудом мог поверить, что чуть ли не насмерть разругался с дядей. Улыбаясь, мимо проплыла Клер, похожая в своем белом с серебристыми блестками платье, плотно облегавшем ее тонкую грациозную фигуру, на лилию. Лицо ее было спокойным. Дермут уже с трудом различал, где сон, а где реальность. Танец окончился, и Клер, улыбаясь, тут же подошла к нему. Точно во сне, он пригласил ее на следующий, и, бережно сжимая в объятиях, закружил в такт знакомой мелодии… Наконец-то вместе!

Но что-то было не так. Слишком уж тяжело Клер опиралась на его плечи, слишком устало…

— Клер! Что с вами? Может, вы устали? Хотите отдохнуть?

— Да-да, пожалуй. Пойдемте куда-нибудь, где потише. Мне нужно поговорить с вами.

Эти слова тут же вернули Дермута на землю. Нет, все это не было сном. И как только ему могло показаться, что лицо ее спокойно? Как мог он не заметить этой смертельной тревоги и страха? Неужели она обо всем догадывается?

Они нашли тихий уголок и уселись.

— Так я слушаю, — беззаботным тоном напомнил Деризо всех сил стараясь не выдать своих чувств. — Вы ведь хотели мне что-то сказать?

— Да, — тихо ответила она, опустив глаза и нервно теребя кисточку на поясе. — Но не знаю, как это сделать.

— Просто скажите, Клер, и я все пойму.

— Это не совсем то… Видите ли… Я хотела бы… хочу… В общем, я прошу вас на какое-то время уехать.

Дермут ожидал чего угодно, только не этого. Он почувствовал, как у него темнеет в глазах.

— Уехать? Но почему? — словно со стороны услышал он свой голос.

— Вы мой друг, Дермут, и джентльмен. Я знаю, что могу быть откровенна с вами. Дело в том… В общем… Я прошу вас уехать потому… Потому что имела неосторожность полюбить вас!

— Клер! — Он не мог больше вымолвить ни слова.

— Прошу вас, не осуждайте меня. Я не настолько самоуверенна, чтобы надеяться на взаимность. Просто я… не совсем счастлива и… О, прошу вас! Уезжайте!

— Клер! Неужели вы не видите, что я люблю вас, люблю страстно — с первой нашей встречи?

Она недоверчиво подняла глаза.

— Вы? Меня?

— Да. Я полюбил вас с первого взгляда.

— Господи! — вскричала она. — Но почему вы не сказали этого раньше? Почему только теперь? Когда уже слишком поздно! Боже мой, что я говорю? Мы никогда не могли бы быть вместе.

— Слишком поздно? Клер, о чем вы? Это… Это из-за моего дяди? Из-за того, что он знает? То есть думает?

Она молча кивнула. По ее щекам текли слезы.

— Клер, любимая, не верьте этому. Не думайте об этом больше. Мы уедем вместе. Я увезу вас далеко на юг, где острова похожи на изумруды и где мы будем счастливы. Я буду заботиться о вас и всегда вас оберегать…

Дермут прижал ее к себе и почувствовал, что она вся Дрожит. Внезапно она высвободилась из его объятий.

— О нет, ради Бога, нет! Как вы не понимаете? Теперь уже слишком поздно… Я не могу. Так нельзя… Нельзя! Моя честь, мое достоинство… Нельзя, слышите? Нельзя!

Он отпрянул, не зная, что делать. Клер смотрела на него умоляющим взглядом.

— Прошу вас, не нужно… Нельзя…

Ему нечего было возразить. Он молча поднялся и пошел прочь. Уже подходя к гардеробу, он столкнулся с Трентом.

— Дермут! Уже уходишь? Это на тебя не похоже.

— Настроения нет.

— Настроения? — угрюмо переспросил Трент. — Тебе бы мои заботы!

Почувствовав, что за этим последует продолжение, Дермут весь сжался. Только не сейчас! Что угодно, только не это и только не сейчас!

— Ну, пока, — заторопился он. — Я домой.

— Гмм… Домой? А духи не советуют…

— Я все же рискну. Спокойной ночи, Джек.

Дермут жил неподалеку и решил прогуляться, чтобы подышать свежим воздухом и хоть немного прийти в себя. Подойдя к дому, он отпер дверь, вошел, включил свет и едва не зажмурился от нестерпимого красного света, вспыхнувшего в его мозг. Красный Сигнал! Ощущение было настолько сильным, что на какую-то минуту он даже забыл о Клер. Сейчас опасность грозила ему, и таилась она где-то здесь, в этой самой комнате.

Дермут и рад был бы посмеяться над своими страхами, но ему было совсем не до смеха. Однажды Красный Сигнал уже спас ему жизнь… И, стыдясь самого себя, он обошел и тщательно осмотрел всю квартиру. Нигде никого не было. Милсон, его единственный слуга, давно ушел домой. Дермут был совершенно один.

Вернувшись в спальню, он медленно разделся. Ощущение опасности становилось все сильнее. Он открыл комод, чтобы достать чистый носовой платок… и застыл как вкопанный. Белье в ящике приподнималось покатым холмиком — под ним, на дне ящика, явно что-то лежало. Дрожащими пальцами Дермут откинул простыни и тупо уставился на находившийся под ними револьвер.

Потом он нехотя протянул руку, взял его и осмотрел. Единственное, что он мог сказать, это то, что марка револьвера ему незнакома и что совсем недавно из него стреляли. Еще чувствовался слабый запах пороха. Кроме того, Дермут готов был поклясться, что, когда он одевался к обеду, револьвера в ящике не было. Значит, его положили туда вечером.

Он уже хотел вернуть его на место, но раздавшийся звонок в дверь заставил его замереть на месте с оружием в руке. Казалось, этот звонок заполнил собой всю квартиру. Он звенел и звенел. Дермут, стиснув зубы, ждал. Наконец звонок стих, но тут же раздался снова. В мозгу Дермута оглушительно завыла сирена: «Опасность! Опасность! Опасность!»

Он машинально выключил свет, накинул лежавшее на стуле пальто и открыл дверь.

На пороге стояли двое мужчин в штатском. Чуть поодаль Дермут заметил третьего. Тот был в форме.

— Мистер Уэст?

Дермуту показалось, что прошла вечность — в действительности это были секунды, — прежде чем он услышал свой голос, с бесстрастностью хорошего слуги сообщивший:

— Мистер Уэст еще не вернулся, сэр. Кроме того, у него нет привычки принимать гостей в столь позднее время.

— Еще не вернулся? Что ж, мы подождем, разрешите пройти.

— Боюсь, сэр, что никак не могу вам этого позволить.

— Послушайте, любезный… Ладно. Я инспектор Вэролл из Скотленд-Ярда. Вот ордер на арест вашего хозяина.

Дермут долго рассматривал переданную ему бумагу, потом тупо спросил:

— Арест? Он что же, набедокурил где?

— Вроде того. Убил своего дядю, сэра Эйлингтона Уэста.

У Дермута закружилась голова. Он пропустил незваных гостей и, пройдя в гостиную, включил свет. Полицейские не отставали от него ни на шаг.

— Обыскать здесь всё! — приказал инспектор и повернулся к Дермуту. — А ты, дружище, побудешь пока с нами. Сдается мне, тебе не терпится предупредить хозяина. Тебя как зовут?

— Милсон, сэр.

— Хорошо, Милсон. Так когда, говоришь, вернется хозяин?

— Не знаю, сэр. Он сейчас на танцах. В Галерее Графтона, если не ошибаюсь.

— Он уже с час как ушел оттуда. Ты уверен, что его здесь не было?

— Не думаю, сэр. Я бы услышал.

Из соседней комнаты появился мужчина, производивший обыск, и молча протянул инспектору револьвер. Тот довольно ухмыльнулся.

— Ясно. Значит, он все-таки здесь был. Я, пожалуй, пойду, Каули, а ты на всякий случай побудь здесь. И приглядывай за этим парнем. Сдается мне, что он темнит.

Когда инспектор ушел, Дермут постарался выведать у Каули подробности. Это оказалось нетрудно. Тот явно скучал и охотно поддержал разговор.

— Идиот твой хозяин, — пренебрежительно бросил он. — Вот только уйти и сумел. Само-то убийство обнаружили сразу. Джонсон, слуга, как раз собирался лечь, а тут выстрел. Ну, он спустился, только глянул на своего хозяина — а тому пуля угодила прямехонько в сердце — и давай названивать нам. Мы приехали, послушали его, и все стало ясно.

— Что же это все? — осмелился спросить Дермут.

— Да все. Вечером дядя пришел домой со своим племянничком. Когда Джонсон принес им выпивку, они как раз ссорились. Старик угрожал лишить этого молодца наследства, а тот орал, что убьет его за такие штуки. Сказано — сделано. И пяти минут не прошло, как он его застрелил. Ну не идиот ли?

У Дермута упало сердце. Все действительно было предельно ясно. Подброшенный в его шкаф револьвер означал смертный приговор. С такими уликами не поспоришь. Ему оставался единственный выход — бежать. Но как?

Когда он предложил приготовить чай, Каули, как он и рассчитывал, охотно согласился. Еще бы! Он сам осматривал квартиру и прекрасно знал, что другого выхода нет. Получив согласие, Дермут прошел на кухню, поставил на огонь чайник и, стараясь производить побольше шума, достал из шкафа посуду. Потом он шагнул к окну и бесшумно поднял раму. Тремя этажами ниже тускло поблескивал асфальт, на котором стоял маленький подъемник, которым пользовались разносчики товаров. От него вдоль стены к крыше тянулся тонкий стальной трос.

Мгновением позже Дермут уже скользнул по нему вниз. Трос до крови содрал кожу, но ему было не до того. Минутой позже он уже оказался на земле. Он осторожно свернул за угол и тут же наткнулся на поджидавшего его там человека. К величайшему его облегчению, им оказался Джек Трент. Он уже знал о свалившемся на друга несчастье.

— Бог ты мой! Это ты, Дермут? Быстрее! Нельзя терять ни секунды!

Схватив приятеля за руку, Джек чуть не волоком протащил его какими-то переулками и впихнул в первое попавшееся такси. Назвав таксисту свой адрес, он пояснил:

— Это теперь самое безопасное место. Сможешь там отсидеться, пока мы не решим, что делать дальше. Хотел предупредить тебя, да, как видишь, не успел.

— Значит, ты уже все знаешь? Но ты… ты ведь не поверил?

— Бог мой, дружище, конечно же нет. Я тебя слишком хорошо знаю. Но со стороны, признаюсь, все это выглядит чертовски скверно. Представляешь? Они заявились в Галерею Графтона и начали всех выспрашивать… Когда пришел? Когда ушел? Как выглядел? Все такое… Черт, но кому понадобилось убивать старика?

— Понятия не имею. Уж наверное, тому, кто подбросил мне револьвер. Похоже, он был в курсе всего, что мы сегодня делали.

— Вот-вот, — согласился Трент. — И в этом свете затея со спиритическим сеансом кажется мне особенно подозрительной. «Не ходите домой!» Выходит, это предназначалось твоему дяде. Поневоле поверишь во всякую чертовщину. Ведь, не пойди он домой, может, был бы сейчас жив.

— В какой-то мере предупреждение относилось и ко мне, — заметил Дермут. — Только меня дома ждал подброшенный револьвер и полиция.

— Ну, будем надеяться, меня оно не касалось, — рассмеялся Трент. — Приехали.

Он расплатился по счетчику, и они вышли. Открыв дверь парадного, Трент провел Дермута по темной лестнице, толчком распахнул еще одну дверь и впустил его в свой кабинет — маленькую комнатку на втором этаже. Потом включил свет и вошел следом.

— Тут ты в полной безопасности. Давай-ка теперь подумаем, как нам быть дальше.

— Черт! Раньше надо было думать! — взорвался вдруг Дермут. — Ну чего я, скажи на милость, испугался? Все эти улики против меня шиты белыми нитками. А вот этим побегом я действительно подписал себе приговор. Чего ты смеешься?

Трент откинулся на спинку стула, трясясь от неудержимого смеха. В его смехе было что-то жуткое, глаза странно блестели. Во всем его облике проступало что-то мрачное и нездоровое.

— Подписал! — подтвердил он, задыхаясь от смеха. — Дермут, дружище, тебе конец!

Он потянулся к телефону.

— Куда это ты собрался звонить? — насторожился Дермут.

— Как это куда? В Скотленд-Ярд, конечно. Сказать им, что птичка здесь, в надежном месте, под замком. Да-да, дверь заперта, а ключ у меня в кармане. И та, что у меня за спиной, заперта тоже. Только изнутри. Она, понимаешь ли, ведет в комнату Клер. Она всегда заперта. Бедняжка, представь себе, боится. Давно уже боится, что однажды я возьму вот этот нож… Такой длинный, такой острый… Лучше не стоит, дружище!

Увидев направленный на него револьвер, Дермут медленно сел на место.

— Их у меня было два, — жизнерадостно пояснил Трент. — Первый я подбросил тебе, предварительно застрелив из него старого Уэста. Ты куда там смотришь? Опять на эту дверь? Брось! Даже если Клер ее и откроет — а ради тебя, подозреваю, она это может, — я подстрелю тебя прежде, чем ты сделаешь первый шаг. Убивать я тебя не буду — зачем? Но бегать ты уже не сможешь, это точно. Я ведь метко стреляю, кому это знать, как не тебе. Господи, каким же идиотом я был, когда спасал твою шкуру! Видишь нож? Ну так можешь его не бояться. А знаешь, почему? Потому что ты умрешь иначе. Тебя повесят, дружище. Повесят-повесят, можешь не сомневаться. А нож мне нужен для Клер, для моей маленькой Клер. У нее такая нежная белая кожа… Старый Уэст знал в этом толк. Для того и приходил нынче: поглядеть, совсем я уже спятил или еще нет. Хотел упрятать меня за решетку! Ничего себе! Как бы это я резал мою беленькую Клер из-за решетки? Я был оч-чень осторожен. Выкрал у него ключ — да и твой, кстати, тоже — и выскользнул из танцевального зала, как только все мы туда вошли. Навестил старика — сразу после тебя — и тут же вышел. Потом еще заглянул к тебе, оставил револьвер и вернулся в Галерею почти одновременно с тобой. Кстати, ключ я положил в карман твоего пальто, когда мы прощались. Видишь, я совершенно с тобой откровенен, а знаешь почему? Во-первых, потому, что нас никто не услышит, а во-вторых, я хочу, чтобы, когда тебя будут вешать, ты помянул добрым словом старого доброго Джека. Господи, до чего смешно! Задумался, братец? Ну на что ты там опять уставился, скажи на милость?

— Знаешь, Трент, а ведь тебе тоже не стоило возвращаться домой.

— Это еще почему?

— Оглянись.

Трент медленно повернул голову. На пороге соседней комнаты стояли Клер и инспектор Вэролл…

Мгновением позже прозвучал выстрел, и Трент тяжело повалился на стол. Пока инспектор, склонившись над ним, обследовал безжизненное тело, Дермут, словно во сне, смотрел на Клер. В его мозгу пронесся целый рой отрывочных мыслей и образов. «Ей можно только посочувствовать», «Прошу вас, не нужно… Нельзя…», сцена ссоры, возникшей из-за страшного недоразумения: английский закон о разводе, навеки приковывавший Клер к сумасшедшему мужу; взгляды, которыми они обменивались за столом…

Да, но теперь…

Инспектор выпрямился.

— Мертв, — сказал он с досадой.

— Конечно, — услышал свой голос Дермут. — Он всегда метко стрелял. Кому это знать как не мне.