Рауль Добрэй, напевая вполголоса незамысловатую мелодию, пересек мост через Сену[48] этого тридцатидвухлетнего француза было довольно приятное лицо, и ему очень шли небольшие черные усики. По профессии он был инженер. Дойдя до улицы Кардоне, он свернул и направился к дому номер семнадцать. Консьержка коротко бросила ему из своего закутка «Доброе утро», и он тут же бодро и приветливо отозвался. Потом поднялся в квартиру на четвертом этаже. Ожидая, пока на его звонок откроется дверь, он снова замурлыкал свою песенку. Сегодня он ощущал особенный прилив сил. Морщинистое лицо пожилой француженки, открывшей ему, расплылось в улыбке, когда она увидела, кто пришел.

— Доброе утро, мосье.

— Доброе утро, Элиз. — Он прошел в переднюю, как всегда, на ходу снимая перчатки.

— Мадам меня ждет? — спросил он, обернувшись.

— О да, конечно, мосье.

Элиз закрыла дверь и повернулась к нему.

— Если мосье пройдет в маленькую гостиную, мадам через несколько минут выйдет к нему. Она сейчас отдыхает.

Рауль пытливо на нее посмотрел:

— Она нездорова?

— Вполне здорова! — фыркнула Элиз, прошла вперед и открыла дверь в маленькую гостиную.

Он вошел, Элиз последовала за ним.

— Здорова! — продолжала она. — Как может быть здорова бедная овечка? Спиритические сеансы, сеансы, все время одни сеансы! Нехорошо это — неестественно, разве для этого создал ее всеблагой наш Господь? По мне, скажу прямо, — это самое настоящее общение с дьяволом.

Рауль успокаивающе похлопал ее по плечу.

— Ну, полно, полно, Элиз, — мягко сказал он, — не волнуйтесь и не ищите дьявола в том, чего вы просто не понимаете.

Элиз с сомнением покачала головой.

— Ну, ладно, — проворчала она тихо, — мосье может говорить что угодно, но мне все это не нравится. Вы только посмотрите на мадам — тает с каждым днем — такая худенькая и бледная, и эти головные боли!

Она воздела руки.

— Ах, как это нехорошо — общаться с душами. Тоже мне души. Все порядочные души находятся в раю, а остальные в чистилище.

— Вы до смешного упрощенно смотрите на загробную жизнь, Элиз, — сказал Рауль, опускаясь в кресло.

Старушка с гордостью ответила:

— Я добрая католичка, мосье.

Она перекрестилась и направилась к двери, но, взявшись за ручку, обернулась.

— После вашей женитьбы, мосье, — сказала она умоляющим тоном, — надеюсь, вы не станете все это продолжать?

Рауль дружелюбно ей улыбнулся:

— Вы глубоко верующее существо, Элиз, и так преданы своей хозяйке. Не бойтесь, сразу же, как только она станет моей женой, со всем этим «духовным баловством», как вы это называете, будет покончено. Для мадам Доброй спиритических сеансов больше не будет.

Элиз улыбнулась.

— Это правда? — спросила она с надеждой.

Рауль кивнул.

— Да, — сказал он скорее самому себе, чем ей. — Да, с этим необходимо покончить. Симона обладает чудесным даром, и она щедро им делилась, но теперь она свою миссию выполнила. Вы же сами заметили, что она стала совсем бледненькой и сильно похудела. Все медиумы испытывают такое напряжение… А вместе с тем, Элиз, ваша госпожа — самый замечательный медиум в Париже, да что там в Париже, во всей Франции. К ней приезжают люди со всего света, а все потому, что знают — здесь никаких трюков…

Элиз оскорбленно фыркнула:

— Трюки! Конечно же нет. Мадам не смогла бы обмануть и младенца, даже если бы и захотела.

— Она ангел, — подхватил Рауль. — И я должен сделать все, что в моих силах, чтобы она была счастлива. Вы мне верите?

Элиз выпрямилась и тоном, полным наивного достоинства, сказала:

— Я служу у мадам много лет, мосье. И очень ее люблю. Если бы я не была уверена в вашей любви к ней, eh bien[49], мосье, я бы не пустила вас и на порог этого дома!

Рауль засмеялся.

— Браво, Элиз! Вы настоящий друг, и вы должны поддержать меня — я хочу сказать мадам, чтобы она рассталась со своими духами.

Он ожидал, что Элиз оценит его шутку, но, к его удивлению, она была сама серьезность.

— А вдруг, — проговорила она нерешительно, — духи ее не оставят?

— Я думал, вы не верите в духов.

— Больше не верю, — сказала Элиз упрямо. — Глупо в них верить. И все же…

— Ну?

— Это трудно объяснить, мосье. Видите ли, я всегда считала, что медиумы, как они себя называют, — это обычные мошенники, которые обманывают бедных людей, потерявших своих близких. Но мадам вовсе на них не похожа. Мадам хорошая. Мадам честная и…

Она понизила голос и проговорила с благоговейным страхом:

— Что-то действительно происходит. Это не трюки — то, что происходит. Вот почему я боюсь. По-моему, все это нехорошо, поскольку противно природе и le bon Dieu[50], и кто-то должен за это расплачиваться.

Рауль поднялся с кресла, подошел к ней и похлопал по плечу.

— Успокойтесь, моя добрая Элиз, — сказал он с улыбкой. — Я хочу вам сообщить приятную новость. Сегодня состоится последний спиритический сеанс; и больше их не будет.

— Значит, сегодня последний? — В голосе Элиз слышалось недоверие.

— Последний, Элиз, последний.

Элиз мрачно покачала головой.

— Мадам не в состоянии… — начала она.

Фраза осталась неоконченной. Открылась дверь, и вошла высокая красивая женщина, стройная и грациозная, с лицом боттичеллиевской[51] Мадонны. Лицо Рауля засияло радостью, и Элиз тут же незаметно удалилась.

— Симона!

Он взял ее белые изящные руки в свои и по очереди поцеловал.

Она нежно прошептала:

— Рауль, дорогой мой…

Он еще и еще раз поцеловал ее руки и внимательно посмотрел ей в лицо.

— Симона, как ты бледна! Элиз сказала, что ты отдыхаешь. С тобой все в порядке, моя радость?

— Да, в порядке… — Она явно что-то недоговаривала.

Он посадил ее на диван и сел рядом.

— Тогда скажи мне, в чем дело.

Женщина слабо улыбнулась.

— Ты сочтешь меня глупой, — прошептала она.

— Я? Сочту тебя глупой? Никогда!

Симона высвободила руку и отрешенно уставилась на ковер. Потом заговорила тихим, торопливым голосом:

— Я боюсь, Рауль.

Он ждал какое-то время, что она что-то еще скажет, но она молчала, и тогда он попытался ее подбодрить:

— Чего ты боишься?

— Просто боюсь — и все.

— Но…

Он посмотрел на нее с недоумением, и она быстро ответила на его вопрошающий взгляд.

— Да, абсурд это или нет, однако я чувствую страх. Чувствую — и все. Я не знаю — чего именно я боюсь и почему, но меня все время точит одна и та же мысль: со мной должно произойти что-то ужасное, ужасное…

Она невидящим взглядом уставилась перед собой. Рауль нежно обнял ее.

— Любимая моя, — проговорил он, — ты не должна поддаваться таким настроениям. Я знаю, что это такое. Ты просто устала, Симона, устала из-за образа жизни, который ведешь. Все, в чем ты нуждаешься, — отдых и покой.

Симона благодарно взглянула на него.

— Да, Рауль, конечно же ты прав. Все, что мне нужно, — это отдых и покой.

Она закрыла глаза и откинулась на обнимавшую ее руку.

— И счастье, — прошептал Рауль ей на ухо.

Он крепче прижал ее к себе. Симона, сидя все еще с закрытыми глазами, глубоко вздохнула.

— Да, — прошептала она, — да. Когда твои руки обнимают меня, я чувствую себя в безопасности. Я забываю о той ужасной жизни, какую веду, — жизни медиума. Ты очень много знаешь, Рауль, но даже тебе не дано понять, что это такое.

Он почувствовал, как ее тело замерло в его объятиях. Ее глаза открылись, и она снова уставилась пристальным взглядом прямо перед собой.

— Находишься в кабинете, в темноте, в ожидании, и темнота эта ужасна, Рауль, ибо это темнота пустоты, небытия. Усилием воли растворяешься в этом небытие. И тогда ничего не знаешь, ничего не чувствуешь… Но наконец наступает медленное мучительное возвращение, пробуждение от сна, однако это так утомительно, ужасно утомительно…

— Я знаю, — прошептал Рауль, — я знаю.

— Так утомительно, — снова прошептала Симона.

Ее тело, казалось, становится все слабее и слабее с каждым произнесенным словом.

— Но ты изумительна, Симона.

Рауль взял ее руки в свои, стараясь взбодрить своим обожанием:

— Ты уникальна, ты — величайший медиум, какого когда-либо знал мир.

Она с легкой улыбкой покачала головой.

— Да-да, — настаивал Рауль.

Он вынул из кармана два письма.

— Взгляни-ка, вот от профессора Роше из Сальпетриера, а другое от доктора Жене из Нанси, и оба умоляют, чтобы ты хотя бы изредка продолжала с ними сотрудничать.

— О нет!

Симона неожиданно встала.

— Я не хочу! Не хочу! С этим все кончено, ты обещал мне, Рауль.

Рауль изумленно смотрел на нее. Она стояла, чуть пошатываясь, и походила на затравленного зверя. Он поднялся и взял ее за руку.

— Да-да, — сказал он. — Конечно же с этим будет покончено, само собой. Но я так горжусь тобой, Симона, вот почему я упомянул об этих письмах.

Она искоса с подозрением глянула на него.

— И ты не захочешь, чтобы я продолжала сеансы?

— Нет-нет, — ответил Рауль, — если только тебе самой вдруг не захочется, хотя бы изредка… для своих старых друзей…

Она решительно перебила его:

— Нет-нет. Никогда больше. Это опасно. Так и знай. Я чувствую ее… страшную опасность…

Она стиснула ладонями голову и направилась к окну.

— Обещай мне, что никогда больше этого не будет, — обернувшись, сказала она просительно, почти шепотом.

Рауль подошел к ней и обнял за плечи.

— Дорогая моя, — заговорил он с нежностью, — обещаю тебе, после сегодняшнего вечера ты больше никогда не будешь проводить сеансы.

Он почувствовал, как она вздрогнула.

— Сегодня, — прошептала она. — Ах да… Я забыла про мадам Экс.

Рауль взглянул на часы:

— Она придет с минуты на минуту, но, может быть, если тебе нездоровится…

Казалось, Симона едва его слушает, думая о чем-то сроем.

— Она странная женщина, Рауль, очень странная. Ты знаешь, она вызывает у меня такое ощущение… почти ужас.

— Симона!

В его голосе был упрек, она сразу почувствовала.

— Да-да, Рауль, я знаю, ты — как все французы. Для тебя любая мать — это святое, и с моей стороны нехорошо так говорить, когда она убивается из-за потери своего ребенка. Но — мне трудно объяснить тебе, она такая огромная и страшная, и ее руки — ты когда-нибудь обращал внимание на ее руки, Рауль? Большие сильные руки, такие же сильные, как у мужчины. О!

По ее телу пробежала дрожь, и она закрыла глаза. Рауль выпустил ее из объятий и проговорил почти холодно:

— Никак не могу понять тебя, Симона. По-моему, ты женщина и не должна ничего, кроме сочувствия, испытывать к другой женщине, недавно потерявшей своего единственного ребенка…

Симона сделала нетерпеливый жест.

— О, именно этого ты не можешь понять, Рауль! Никто не может помочь мне в этом. В первый же момент, как я ее увидела, я почувствовала…

Она вскинула руки.

— …страх! Вспомни, сколько времени прошло, прежде чем я согласилась проводить для нее сеансы. Я чувствовала, что она принесет мне несчастье.

Рауль пожал плечами.

— А между тем она принесла тебе прямо противоположное, — проговорил он сухо. — Все сеансы прошли с потрясающим успехом. Дух маленькой Амелии сразу же смог руководить тобой, и материализация была просто потрясающей. Профессору Роше следовало бы присутствовать на последнем сеансе.

— Материализации, — сказала Симона, понизив голос. — Скажи мне, Рауль, — ты ведь знаешь, что я ничего не осознаю, пока нахожусь в трансе, — материализации и в самом деле так поразительны?

Он восторженно кивнул.

— В начале нескольких сеансов фигура ребенка представала в виде туманной дымки, — пояснил он, — но во время последнего сеанса…

— Да?

Он старался говорить очень мягко.

— Симона, девочка, стоявшая перед нами, была по-настоящему живая, из плоти и крови. Я даже прикоснулся к ней, но, видимо, это прикосновение причинило тебе боль, и я не позволил мадам Экс поступить так же. Я боялся, что она потеряет контроль и в результате причинит тебе вред.

Симона опять повернулась к окну.

— Я была страшно измотана, когда очнулась, — прошептала она. — Рауль, ты уверен, действительно уверен, что все это правильно? Ты знаешь, что добрая старая Элиз думает, будто я общаюсь с дьяволом?

Она натянуто засмеялась.

— Ты знаешь, что я думаю, — проговорил Рауль. — Прикосновение к неизведанному всегда таит опасность, но это благородное дело, ибо движет науку. В мире всегда были мученики науки, пионеры, приносившие жертву на ее алтарь во имя того, чтобы другие могли, не страшась, следовать по их стопам. Те десять лет, что ты работала для науки, стоили тебе ужасного напряжения. Ты выполнила свою миссию, и отныне ты свободна и будешь счастлива.

Она нежно ему улыбнулась, спокойствие вернулось к ней. И тут же бросила быстрый взгляд на часы.

— Мадам Экс опаздывает, — прошептала она. — Может, она не придет?

— Думаю, придет, — возразил Рауль. — Твои часы, Симона, немного спешат.

Симона двинулась по комнате, то и дело прикасаясь к безделушкам.

— Интересно, кто она, эта мадам Экс? — проговорила она. — Откуда она появилась, есть ли у нее родные? Странно, но мы ничего о ней не знаем.

Рауль пожал плечами.

— Большинство людей, приходящих к медиуму, стараются сохранить свое инкогнито, — заметил он. — Из элементарной предосторожности.

— Должно быть, так, — равнодушно согласилась Симона.

Небольшая китайская ваза, которую она держала, выскользнула из ее рук и разбилась вдребезги о каминные изразцы. Симона резко повернулась к Раулю.

— Ты видишь, — пробормотала она, — я не хотела этого. Рауль, ты не сочтешь меня малодушной, если я скажу мадам Экс, что не в состоянии проводить сегодня сеанс?

Его изумленно-обиженный взгляд заставил ее покраснеть.

— Ты же обещала, Симона… — начал он мягко.

Она прислонилась к стене.

— Мне бы не хотелось этого делать. Мне бы очень не хотелось…

И опять его ласково-укоризненный взгляд заставил ее болезненно поморщиться.

— Ты же понимаешь, Симона, я прошу тебя не из-за денег, хотя ты сама понимаешь, какую огромную сумму предложила эта женщина за последний сеанс, невероятно огромную.

Она резко его перебила:

— Есть вещи, которые значат больше денег.

— Конечно же так, — согласился он с нежностью. — Я ведь именно об этом и говорю. Подумай, эта женщина — мать, мать, лишившаяся единственного ребенка. Если ты не больна на самом деле, если это всего лишь твоя прихоть — ты можешь отказать богатой женщине в капризе, но можешь ли ты отказать матери в последнем взгляде на своего ребенка?

Женщина-медиум в отчаянии вскинула перед собой руки.

— О, как ты терзаешь меня, — прошептала она. — И в то же время ты прав. Я исполню твою волю. Но теперь я поняла, что внушает мне ужас: это слово «мать».

— Симона!

— Существуют некие первобытные силы, Рауль. Многие из них были разрушены цивилизацией, но материнство осталось тем же, чем была изначально. Животные, человеческие существа — все едино. Любовь матери к ребенку не сравнима ни с чем в мире. Она не знает ни законов, ни жалости, готова на любые действия, сметая все на своем пути.

Она остановилась, слегка запыхавшись, и повернулась к нему с быстрой обезоруживающей улыбкой.

— Я сегодня ужасно глупая, Рауль. Я знаю.

Он взял ее за руку.

— Может, немного отдохнешь, пойди приляг, — попросил он.

— Хорошо, — улыбнулась Симона и вышла из комнаты.

Рауль оставался еще некоторое время в раздумье, затем через небольшой холл прошел в комнату, где проходили спиритические сеансы, комната очень походила на ту, которую он только что оставил, только в одном ее конце находился альков[52], где стояло большое кресло. Элиз занималась подготовкой комнаты. Она придвинула ближе к алькову два стула и маленький круглый стол. На столе лежали бубен и рог, несколько листов бумаги и карандаши.

— В последний раз, — пробормотала Элиз с мрачным удовлетворением. — Ах, мосье, как мне хочется, чтобы с этим было покончено.

Раздался пронзительный звук электрического звонка.

— Это она, эта гренадерша, — проворчала старая служанка. — Почему бы ей не пойти в церковь и не помолиться за душу ее малышки и не зажечь свечу нашей Благословенной Божьей Матери? Разве наш Господь не ведает, что для нас лучше?

— Отвори дверь, Элиз, — приказал Рауль.

Служанка бросила на него недовольный взгляд, но подчинилась. Через пару минут она вернулась вместе с посетительницей.

— Я доложу хозяйке, что вы пришли, мадам.

Рауль пожал руку мадам Экс. Слова Симоны всплыли в его памяти: «Такая огромная и страшная».

Посетительница была крупной женщиной, и тяжелое черное траурное одеяние, казалось, подчеркивало ее размеры. Она заговорила своим низким голосом:

— Боюсь, я немного опоздала, мосье.

— Всего на несколько минут, — улыбнулся Рауль. — Мадам Симона прилегла отдохнуть. К сожалению, она не очень хорошо себя чувствует, она переутомилась и очень нервничает.

Ее рука вдруг стиснула его локоть, словно тисками.

— Но она проведет сеанс? — требовательно спросила женщина.

— О да, мадам.

Мадам Экс облегченно вздохнула и опустилась на стул, обронив одну из черных вуалей, в которые была закутана.

— Ах, мосье, — тихо проговорила она, — вы не представляете, вы не можете понять то чудо, ту радость, которую приносят мне эти сеансы! Моя малышка! Моя Амелия! Видеть ее, слышать ее, даже — быть может — протянуть руку и коснуться ее.

Тут Рауль заговорил, и в его голосе слышались железные нотки:

— Мадам Экс — как бы вам объяснить? — вы ни в коем случае не должны делать ничего, кроме того, что я вам скажу. Иначе может случиться несчастье.

— Опасность ждет меня?

— Нет, мадам, — сказал Рауль, — опасность подстерегает медиума. Вы должны понять, что происходящий феномен имеет определенное научное толкование. Приведу простой пример. Дух, чтобы проявить себя, должен воспользоваться физическим телом медиума. Вы видели газообразное облачко, выходящее из губ медиума. Затем оно конденсируется и приобретает очертания физического тела, которым обладал умерший, дух которого вызывают. Но эта внешняя оболочка, по нашему убеждению, на самом деле является неотъемлемой частью субстанции медиума. Мы надеемся доказать это в самом ближайшем будущем после тщательного исследования этого феномена, и здесь мы сталкиваемся с загадочным явлением — со страданиями и болью, которые испытывает медиум при прикосновении к видимому нами феномену. Неосторожное обращение с полученным после материализации телом может вызвать смерть медиума.

Мадам Экс слушала его очень внимательно.

— Это очень интересно, мосье. Скажите, пожалуйста, а не наступит ли время, когда процесс материализации станет настолько совершенным, что образовавшиеся субстанции смогут отделиться от своей родительницы, то есть от медиума?

— Это слишком фантастическое предположение, мадам.

Она настаивала:

— Но на самом деле неужели такое невозможно?

— Сегодня абсолютно невозможно.

— Но, может быть, в будущем?

Приход Симоны освободил его от необходимости отвечать. Она выглядела вялой и бледной, но видно было, что она овладела собой. Симона подошла к мадам Экс и пожала ей руку. Рауль заметил, что по всему телу его возлюбленной в это мгновение пробежала дрожь.

— Я с сожалением услышала, мадам, что вам нездоровится, — сказала мадам Экс.

— Ничего, — ответила Симона довольно резко. — Начнем?

Она прошла в альков и села в кресло. Внезапно Рауль ощутил волну страха, нахлынувшую на него.

— Ты недостаточно здорова, — воскликнул он. — Лучше отменим сеанс. Мадам Экс поймет.

— Мосье!

Мадам Экс негодующе поднялась.

— Да-да, так будет лучше.

— Мадам Симона обещала мне последний сеанс.

— Это так, — тихо согласилась Симона, — и я выполню свое обещание.

— Я жду от вас этого, мадам, — сказала женщина.

— Я не нарушу своего слова, — холодно ответила Симона. — Не бойся, Рауль, — добавила она мягко, — в конце концов это в последний раз… Слава Богу, в последний раз.

По ее знаку Рауль задернул альков тяжелой черной занавесью. Он также задернул штору на окне, так, чтоб комната погрузилась в полутьму. Затем указал на один из стульев мадам Экс и приготовился занять другой. Мадам Экс, однако, колебалась.

— Извините, мосье, но — вы понимаете, я, конечно, полностью вам доверяю, впрочем, как и мисс Симоне, но — на всякий случай — я позволила себе кое-что принести с собой.

Из своей сумки она вынула кусок тонкой веревки.

— Мадам! — воскликнул Рауль. — Это оскорбление!

— Всего лишь предусмотрительность.

— Я повторяю, это оскорбление.

— Я не понимаю почему вы так разволновались, мосье, — холодно сказала мадам Экс. — Если все по-честному, то вам нечего опасаться.

Рауль презрительно рассмеялся.

— Могу заверить вас, что мне нечего бояться. Я ничего не боюсь, мадам. Свяжите меня по рукам и ногам, если вам угодно.

Его речь не произвела эффекта, на какой он рассчитывал, ибо мадам Экс просто бесстрастно прошептала:

— Благодарю вас, мосье, — и придвинулась к нему с клубком веревки.

Вдруг Симона из-за занавески закричала:

— Нет-нет, Рауль, не разрешай ей делать этого.

Мадам Экс зло рассмеялась:

— Мадам боится…

— Да, я боюсь.

— Помни, что ты говоришь, Симона, — воскликнул Рауль. — Мадам Экс, видимо, полагает, что мы шарлатаны.

— Я должна быть уверена, — мрачно сказала мадам Экс.

Она подошла к своей задаче весьма основательно и надежно привязала Рауля к его стулу.

— Я должен поздравить вас с успехом, мадам, — заметил он с иронией, когда она закончила свою работу. — Теперь вы удовлетворены?

Мадам Экс не ответила. Она обошла комнату, внимательно проверяя панельную обшивку стен. Затем заперла на замок дверь, ведущую в холл, и, вынув ключ, вернулась к своему стулу.

— Теперь, — сказала она не поддающимся описанию голосом, — я готова.

Прошли минуты. Из-за шторы слышалось дыхание Симоны, которое становилось все более тяжелым и затрудненным. Затем дыхание стихло, сменившись стонами. Потом воцарилось молчание. Внезапно оно было прервано стуками тамбурина. Рог был сброшен со стола на пол. Донесся иронический смех. Занавес алькова, казалось, слегка раздвинулся, и в проеме показалась поникшая фигура медиума. Вдруг мадам Экс шумно вздохнула. Струйка тумана вытекала изо рта медиума. Он сгущался и начал постепенно принимать определенные очертания — очертания маленького ребенка.

— Амелия! Моя маленькая Амелия! — хриплым шепотом вскричала мадам Экс.

Туманная фигура продолжала конденсироваться. Рауль не верил своим глазам. Никогда прежде не достигалась столь успешная материализация. Сейчас перед ними несомненно стоял реальный ребенок, настоящий ребенок из плоти и крови.

— Maman! — раздался нежный детский голосок.

— Мое дитя! — вскрикнула мадам Экс. — Мое дитя!

Она приподнялась со своего стула.

— Осторожнее, мадам, — воскликнул Рауль.

Девочка нерешительно прошла сквозь штору. И теперь стояла перед ними, протягивая руки.

— Maman!

— О! — застонала мадам Экс.

Она опять приподнялась со своего места.

— Мадам, — встревожился Рауль, — медиум…

— Я должна коснуться ее, — хриплым голосом твердила мадам Экс.

Она сделала шаг вперед.

— Ради Бога, мадам, не делайте этого! — закричал Рауль. Сейчас он был действительно напуган. — Сядьте немедленно.

— Моя малышка, я должна коснуться ее.

— Мадам, я приказываю вам, сядьте!

Он отчаянно боролся с опутывавшими его веревками, но мадам Экс постаралась от души, он был беспомощен. Ужасное ощущение надвигающейся беды охватило его.

— Именем Господа, призываю, мадам, сядьте! — зарычал он. — Помните о медиуме.

Мадам Экс не обращала на него внимания. Она совершенно преобразилась. Ее лицо сияло экстазом. Ее протянутая рука коснулась маленькой фигурки, которая стояла в просвете занавеса. Женщина-медиум издала мучительный стон.

— Боже мой! — вскинулся Рауль. — Боже мой! Это ужасно. Медиум…

Мадам Экс повернулась к нему с грубым смехом.

— Какое мне дело до вашего медиума? — крикнула она. — Мне нужен мой ребенок!

— Вы сумасшедшая!

— Мое дитя, говорю я вам. Мое! Мое собственное! Моя плоть и кровь! Моя малышка вернулась ко мне с того света, она живая, она дышит…

Рауль разжал губы, но язык не слушался его. Она была ужасна, эта женщина! Безжалостная, дикая, вся поглощенная своей страстью. Губы ребенка раскрылись, и в третий раз разнеслось эхом:

— Maman!

— Подойди ко мне, моя малышка, — звала мадам Экс.

Резким движением она схватила девочку в свои объятия. Из-за занавеса раздался дикий вопль.

— Симона! — кричал Рауль. — Симона!

Он смутно видел мадам Экс, стремительно пронесшуюся мимо него и отперевшую дверь, слышал удаляющиеся вниз по ступеням шаги.

За шторой все еще звучал ужасный пронзительный вопль — ничего похожего Рауль в своей жизни не слышал. Затихая, он перешел в какой-то всхлипывающий звук. Затем из алькова донесся стук падающего тела…

Рауль с маниакальной силой старался освободить себя от пут. В своем неистовстве он сделал невозможное, разорвав зубами веревку. Как только ему удалось встать на ноги, в комнату ворвалась Элиз с криком: «Мадам!».

— Симона! — закричал Рауль.

Вместе они бросились к сцене и отдернули занавес.

Рауль отшатнулся.

— Боже мой! — прошептал он. — Боже мой!.. Какой ужас…

Позади него раздался резкий, вздрагивающий голос Шиз:

— Мадам мертва. Все кончено. Но скажите, мосье, что случилось? Почему мадам так съежилась, почему ее тело уменьшилось вдвое? Что здесь произошло?

— Не знаю, — сказал Рауль.

Его голос перешел в истошный вопль:

— Не знаю! Не знаю! Но чувствую — я схожу с ума… Симона! Симона!