Просто как во сне, подумала Джоан. Да, все было как во сне.

Она зашла за загородку из колючей проволоки вместе с арабским мальчиком, который тащил ее чемоданы и визгливо что-то кричал по-турецки высокому толстому подозрительного вида мужчине, который оказался начальником станции.

А дальше ее уже ожидал такой знакомый спальный вагон и проводник в униформе шоколадного цвета.

И табличка «Халеб — Стамбул»[322].

Связующая нить между этим забытым Богом местом в пустыне и цивилизацией!

Вежливое приветствие по-французски, ее купе открыто настежь, постель готова — есть и подушка, и простыни…

Возвращение к цивилизации…

Внешне Джоан снова казалась спокойной и уверенной в себе путешественницей, той самой миссис Скьюдмор, что покинула Багдад меньше недели назад. И лишь она знала о поразительных, пугающих переменах, которые происходили у нее внутри.

Поезд, как она и сказала, подоспел вовремя. Как раз в тот миг, когда последние барьеры, старательно возведенные ею самой, были сметены волной страха и одиночества.

Ей явилось видение — как случалось с другими людьми в давние времена. Видение. Собственное видение… И хотя сейчас она снова могла показаться со стороны вполне заурядной путешествующей англичанкой, которая погружена в мелкие дорожные заботы, ее ум и сердце все еще находились в смятении, вызванном тишиной и солнечным светом.

На вопросы индуса она отвечала односложно.

— Почему мемсаиб не приходить к ленчу? Ленч быть готов. Ленч такой хороший. Я выходить и не видеть мем-саиб. Уже скоро пять часов. Поздно для ленча. Мемсаиб пить чай?

Да, сказала Джоан, она выпьет чаю.

— Но где гулять мемсаиб? Я выходить и нигде не видеть мемсаиб. В какую сторону ходить мемсаиб?

Она зашла далеко, объяснила Джоан. Дальше, чем обычно.

— Туда опасно ходить. Очень опасно. Мемсаиб заблудиться. Не знать, в какую сторону ходить. Можно ходить не туда.

Да, подтвердила Джоан, она ненадолго сбилась с дороги, но, к счастью, потом пошла в нужном направлении. А теперь она выпьет чаю и отдохнет. В котором часу отправится поезд?

— Поезд отправляться восемь тридцать. Иногда ждать, пока подходить конвой. Но сегодня никакой конвой не приходить. Вади совсем плохой — много-много воды течь вот так — ух-хх!

Джоан кивнула.

— Мемсаиб очень устать. Может быть, у мемсаиб лихорадка?

Нет, сказала Джоан, лихорадки у нее нет — сейчас.

— Мемсаиб выглядеть другой.

Что ж, подумала она, мемсаиб стала другой. Возможно, это отразилось на ее внешности. Она пошла к себе в комнату и посмотрела на себя в засиженное мухами зеркало.

Заметны ли какие-то изменения? Она определенно выглядела старше. Под глазами круги. Потное лицо покрыто желтоватой пылью.

Джоан умылась, провела гребенкой по волосам, попудрилась, подкрасила губы и посмотрела на себя снова.

Да, она определенно изменилась. Чего-то не хватало в лице, которое так серьезно смотрело на нее. Чего-то… может быть, самодовольства?

До чего же нестерпимо самодовольным существом она была. Она все еще ощущала непередаваемое отвращение к себе, впервые испытанное там, в пустыне, духовное опустошение.

Родни, подумала она, Родни…

Только это имя повторяла она про себя с нежностью…

Она цеплялась за него, как утопающий. Высказать Родни все-все, что накопилось в душе. Только это, казалось ей, и имело смысл. Вместе они начнут все заново, насколько это возможно по прошествии стольких лет. Она скажет: «Я глупая и неудачница. Ты, с твоей мудростью и добротой, научи меня, как жить».

И еще попросит прощения. Потому что Родни многое должен ей простить. И вот что еще удивительно в нем — он не возненавидел ее. Ничего странного, что он был так всеми любим, что дети обожали его (даже Аврелия, прятавшая с некоторых пор любовь за показной неприязнью), что слуги готовы были разбиться в лепешку, чтобы ему угодить, что у него повсюду были друзья. Родни, подумала она, ни разу в жизни не обошелся ни с одним человеком дурно…

Джоан вздохнула. Она ужасно устала и ощущала боль во всем теле.

Она выпила чаю и пролежала в постели до тех пор, пока не пришло время пообедать и пойти к поезду.

Сейчас она не чувствовала ни волнения, ни страха, ни желания чем-то занять себя или отвлечься. Ящерицы перестали выскакивать и пугать ее.

Она встретилась с собой и узнала себя…

И теперь ей хотелось только отдохнуть, полежать, не напрягая воображения, но чтобы оно пускай нечетко, но неустанно рисовало добродушное загорелое лицо Родни…

И вот она наконец в поезде и уже выслушала многословный рассказ кондуктора о происшествии на ветке, протянула ему паспорт и билеты, а он уверил ее, что телеграфирует в Стамбул и закажет для нее другое место в Симплонском Восточном экспрессе. Еще Джоан поручила ему отправить из Алеппо телеграмму Родни.

ЗАДЕРЖАЛАСЬ ДОРОГЕ ВСЕ ХОРОШО ЦЕЛУЮ ДЖОАН

Родни получит телеграмму прежде, чем поймет, что она запаздывает.

Итак, все устроилось, и больше ей не о чем хлопотать, не о чем беспокоиться. Она может отдыхать, точно утомившийся ребенок.

Пять дней тишины и покоя, пока «Тавр»[323] и Восточный экспресс спешат на запад, с каждым днем приближая ее к Родни, который простит ее.

В Алеппо они прибыли утром. Поскольку сообщение с Ираком было прервано, Джоан до сих пор была единственным пассажиром в поезде, но теперь он заполнился до отказа. Предварительные заказы на спальные места отменяли, переносили, путали. Звучали резкие слова, закипало возмущение, велись споры — и все на разных языках.

Джоан ехала первым классом, а в экспрессе «Тавр» купе были старыми, двухместными.

Дверь скользнула в сторону, и вошла высокая женщина в черном. За ее спиной кондуктор, свесившись из окна, принимал чемоданы из рук носильщиков.

В купе набралось много чемоданов — дорогих чемоданов с монограммами[324].

Высокая женщина говорила с проводником по-французски. Она указывала ему, куда уложить вещи. Наконец он ушел. Женщина, повернувшись к Джоан, улыбнулась ей заученной, не имеющей национальности улыбкой.

— Вы англичанка, — сказала она.

Говорила она с едва уловимым акцентом. У нее было бледное, исключительно подвижное лицо и удивительные светло-серые глаза. Ей, должно быть, лет сорок пять, решила Джоан.

— Прошу простить меня за шумное вторжение. Отправлять поезд в такую рань настоящее зверство, и я помешала вам отдыхать. Эти вагоны старые, в новых — купе одноместные. Но что поделаешь, — она опять улыбнулась, и улыбка у нее стала очень милой и почти детской, — мы не станем друг другу особо досаждать. До Стамбула всего два дня, а я легкий попутчик. Если буду слишком много курить, вы мне скажете. А теперь поспите, а я пойду в вагон-ресторан, его как раз прицепляют, — в подтверждение этих слов женщину слегка качнуло, — и дождусь там завтрака. Еще раз прошу меня извинить за причиненное беспокойство.

— Ничего страшного, — ответила Джоан. — К этому надо быть готовой, когда отправляешься в путешествие.

— Мне кажется, вы симпатичная, это хорошо, значит, мы наверняка поладим.

Женщина вышла, и, пока она задвигала дверь, Джоан услышала, как друзья кричат ей с платформы: «Саша, Саша!» — и обрывки разговора на каком-то языке, который ей не удалось распознать.

Джоан тем временем окончательно проснулась. Проспав ночь, она чувствовала себя отдохнувшей. Ей всегда хорошо спалось в поездах. Она встала и оделась. Когда поезд покинул Алеппо, она уже почти привела себя в порядок. Собравшись, она вышла в коридор, мимоходом кинув быстрый взгляд на наклейки, прилепленные к чемоданам соседки.

Княгиня Хохенбах Салм.

В вагоне-ресторане она увидела, как ее новая знакомая завтракает, оживленно беседуя с маленьким толстым французом.

Княгиня приветливо помахала ей и указала место рядом с собой.

— А вы энергичная, — заметила она. — Я бы на вашем месте еще поспала. Итак, месье Бодье, продолжайте. То, что вы рассказываете, весьма интересно.

Княгиня беседовала по-французски с месье Бодье, по-английски с Джоан, достаточно бойко по-турецки с официантом и, время от времени, не менее бегло по-итальянски с меланхолического вида офицером.

Вскоре толстый француз покончил с завтраком и, вежливо откланявшись, удалился.

— Как хорошо вы владеете языками, — восхитилась Джоан.

На продолговатом бледном лице опять промелькнула улыбка, на этот раз грустная.

— А почему бы и нет? Знаете, я сама русская. Была замужем за немцем, много жила в Италии. Я говорю на восьми, девяти языках — на одних хорошо, на других — не слишком. Ведь общаться приятно, вы не находите? Все люди интересны, а мы живем на этой земле так недолго! Надо обмениваться идеями, опытом. В мире не хватает любви, я всегда это говорю. Саша, уверяют меня друзья, есть люди, которых невозможно любить — турки, армяне, ливанцы. А я не согласна. Я люблю всех, garson, Taddition![325]

Джоан слегка вздрогнула, потому что последняя реплика практически слилась с предыдущей.

Служащий вагона-ресторана явился без промедления и был необыкновенно учтив, поэтому Джоан решила, что ее спутница, должно быть, важная персона.

Все утро и первую половину дня их поезд полз по долинам, а потом медленно забирался на Тавр.

Саша сидела в своем углу, читала, курила и время от времени отпускала неожиданные, а порой шокирующие замечания. Джоан пришла в восхищение от этой необычной женщины, принадлежавшей к совсем другому миру, мыслившей совершенно иначе, чем все, с кем она встречалась прежде.

Сочетание сдержанности и доверительности произвело на нее неотразимое впечатление.

Неожиданно Саша сказала:

— Вы не читаете. И не занимаетесь рукоделием. Не вяжете. Это не похоже на англичанку. И тем не менее вы очень похожи на англичанку, да, выглядите совершенно по-английски.

Джоан улыбнулась.

— Вообще-то мне нечего читать. Я застряла в Тель-Абу-Хамиде из-за аварии на линии и перечитала все, что захватила с собой.

— Но вас это не беспокоит. Вы не попытались раздобыть что-нибудь в Алеппо. Нет, вы готовы просто сидеть и смотреть в окно на горы и при этом не видите их, — вы смотрите на что-то, что видите только вы, разве не так? Вы сильно переживаете что-то или уже пережили. У вас горе? Или большая радость?

Джоан, смутившись, нахмурилась.

Саша захохотала.

— Ой, это так по-английски. Вы считаете неприличными вопросы, которые совершенно естественны для русских. Невероятно! Если бы я спросила у вас, где вы были, в каких отелях жили, какими любовались пейзажами, чем занимаются ваши дети, если они у вас есть, много ли вам приходилось путешествовать и знаете ли вы в Лондоне хорошего парикмахера, — то на эти вопросы вы бы с удовольствием ответили. Но если я спрошу о чем-то, что вдруг придет мне в голову: не случилось ли у вас горя, верен ли вам муж, со многими ли мужчинами вы спите, какой самый красивый поступок вы совершили в жизни, сознательно ли верите в Бога, — все это испугает вас и возмутит, а они ведь куда интереснее других, nicht war?[326]

— Я думаю, — медленно сказала Джоан, — что мы очень сдержанный народ.

— Да-да. У англичанки, недавно вышедшей замуж, даже нельзя поинтересоваться, намерена ли она рожать. То есть, во всяком случае, нельзя поинтересоваться за столом во время ленча. Нет, ее следует отвести в сторонку, чтобы спросить об этом шепотом. И тем не менее если ребенок уже родился и лежит в колыбельке, то осведомиться о нем вполне прилично.

— Видите ли, это ведь очень личное, правда?

— Нет, не нахожу. Позавчера я встретилась с подругой, которую ле видела много лет. Она венгерка. Митци, говорю я ей, ты замужем, не так ли, причем несколько лет, и у тебя нет ребенка, почему? Она отвечает мне, что не может понять, почему! Пять лет они с мужем стараются изо всех сил! Что, спрашивает она, можно тут поделать? И поскольку мы находимся на званом обеде, все начинают давать советы. Да, и поверьте, много весьма дельных. Кто знает, может быть, какой-то поможет?

Джоан сочла пример не слишком убедительным.

Однако внезапно она ощутила, что в ней нарастает желание открыть свое сердце этой дружелюбной забавной иностранке. Она смертельно захотела поделиться с попутчицей недавно пережитым опытом. Словно должна была сама себя убедить в его реальности…

— Вы правы, — начала она неторопливо, — я прошла через очень тяжкое испытание.

— Ах вот как? Какое именно? Мужчина?

— Нет, нет, ни в коем случае.

— Я рада. Чаще всего виновником бывает мужчина и, честно говоря, это в конце концов надоедает.

— Я оказалась совершенно одна — в гостинице в Тель-Абу-Хамиде, местечко гадкое — мухи, консервные банки, кругом колючая проволока, а внутри темно и мрачно.

— Так кажется из-за жары, но я понимаю, о чем вы.

— Мне было не с кем поговорить, я быстро прочитала все книги и пришла… пришла в очень странное состояние.

— Да-да, такое случается. То, что вы рассказываете, очень интересно. Продолжайте.

— Мне стали открываться всякие вещи — о себе самой. То, чего я не знала раньше. Или, скорее, то, что знала, но в чем не хотела себе признаваться. Я не смогу вам точно объяснить..

— Наверняка сможете. Это просто. Я пойму.

Сашин интерес был естествен, неподделен, и Джоан вскоре совершенно разоткровенничалась. Поскольку для Саши разговоры о личных отношениях были чем-то совершенно обыденным, то и она чувствовала себя легко.

Она, все реже умолкая, описывала свое напряжение, страхи и охватившую ее в итоге панику.

— Вероятно, вам это покажется нелепым, но я решила, что окончательно заблудилась, что я осталась одна, что Господь покинул меня…

— Да-да, такое бывает, я сама это испытала. Темнота, страх…

— Нет, не темнота, свет — слепящий свет и негде скрыться.

— И все же мы с вами имеем в виду одно и то же. Вас испугал свет, потому что вы долго скрывались в глубокой тени. А меня — темнота, помешавшая мне найти собственный путь, я заблудилась в ночи. Но страх один — сознание собственной ничтожности и опасение, что Господь лишил тебя своей любви.

— А потом, — продолжала Джоан, — это случилось… будто чудо. Я все увидела. Себя и то, какой я была. Все мое глупое притворство, все предрассудки исчезли. Было так… так, словно я родилась заново…

Она с беспокойством посмотрела на собеседницу. Саша опустила голову.

— И я поняла, что должна делать. Я должна вернуться домой и начать все сначала…. Построить новую жизнь…

Наступила тишина. Саша задумчиво смотрела на нее и что-то в выражении ее лица насторожило Джоан. Вспыхнув, она сказала:

— О, я понимаю, мои слова звучат слишком мелодраматично и высокопарно…

Саша перебила ее:

— Нет, вы меня не поняли. Ваш опыт был настоящим, такое переживали многие, святой Павел[327], другие святые и простые смертные и грешники. Это очищение. Озарение. Когда душа познает собственную горечь. Да, все это реально, так же реально, как пообедать или почистить зубы. Но я не знаю… я все равно не знаю…

— Я чувствую, что была очень несправедлива, причиняла зло тем… тем, кого люблю..

— Да, вы раскаиваетесь.

— И я не могу дождаться возвращения, возвращения домой, я имею в виду. Мне так много надо сказать ему, объяснить.

— Объяснить кому? Мужу?

— Да, он всегда был так добр, так терпелив. Но не был счастлив. Я не сделала его счастливым.

— И вам кажется, что сейчас у вас это получится?

— Мы, по крайней мере, могли бы объясниться. Он должен знать, как я перед ним виновата. Он может мне помочь сделать… даже не знаю, как объяснить… — Слова богослужения зазвучали у нее в голове. — «Начать с этой минуты новую жизнь».

— Так поступали святые, — сказала Саша серьезно.

Джоан посмотрела на нее.

— Но я… я не святая.

— Да, именно это я и имела в виду. — Саша помолчала, а потом продолжила уже другим тоном: — Простите, что я так сказала. Возможно, я не права.

Джоан была немного озадачена.

Саша зажгла очередную сигарету и жадно курила, глядя в окно.

— Не знаю, — сказала Джоан растерянно, — почему я вам все это рассказываю…

— Ну разумеется потому, что вам надо с кем-то поделиться — облегчить душу, вы ведь об этом думаете и поэтому хотите поговорить.

— Обычно я очень сдержанная.

— И очень этим гордитесь, как все англичане, — с довольным видом заметила Саша. — О, вы такой своеобразный народ, очень своеобразный. Такие скромные, так стыдитесь своих достоинств, готовы признать, подчеркнуть свои недостатки.

— По-моему, вы немного преувеличиваете, — возразила Джоан.

Она вдруг ощутила себя истинной уроженкой Британии, не имеющей ничего общего с этой экзальтированной бледнолицей женщиной, которая сидела в противоположном углу купе и с которой всего несколько минут назад она поделилась своими самыми сокровенными переживаниями.

— Вы пересаживаетесь на Симплонский Восточный экспресс? — поинтересовалась она светским тоном.

— Нет. Я ночую в Стамбуле, а затем еду в Вену. Не исключено, что там и умру, но, возможно, и нет, — объяснила Саша беспечно.

— Вы хотите сказать, — удивилась Джоан, — что у вас предчувствие?

— Ни в коем случае. — Собеседница расхохоталась. — Ничего подобного! Мне должны там сделать операцию. Очень сложную. Такие операции заканчиваются успешно не слишком часто. Но в Вене хорошие хирурги. Тот, к кому я еду, — очень знающий, еврей. Я всегда говорила, что глупо уничтожать всех евреев в Европе. Они прекрасные доктора и хирурги и весьма одарены творчески.

— О Господи, — охнула Джоан, — мне так жаль.

— Что я могу умереть? Но какое это имеет значение? Когда-то все равно придется умереть. А может, и не умру. Я решила: если выживу, уйду в один монастырь, о котором я слышала, с очень строгими порядками. Там не разрешено говорить, надо все время думать и молиться.

Воображение Джоан отказывалось рисовать углубленную в себя, навеки умолкнувшую Сашу.

— Скоро, когда начнется война, всем нам придется много молиться, — вдруг сказала Саша угрюмо.

— Война? — изумилась Джоан.

Саша утвердительно кивнула.

— Ну да, война обязательно будет. В следующем году или через год.

— Ну что вы, — удивилась Джоан, — мне кажется, вы ошибаетесь.

— Да нет, у меня есть очень хорошо осведомленные друзья, это они мне сказали. Все решено.

— Но где война — против кого?

— Везде. Все народы будут втянуты в нее. Мои друзья думают, что Германия победит быстро, но я с ними не согласна Победа не будет молниеносной. Я знакома со многими англичанами и американцами и знаю, что их голыми руками не возьмешь.

— На самом деле, — сказала Джоан, — никто не хочет войны.

Она произнесла это неуверенно.

— А почему же тогда существует «Гитлер югенд»?[328]

— Но многие из моих друзей бывали в Германии, и им показалось, что в нацистском движении есть много положительного, — простодушно призналась Джоан.

— О-ля-ля! — воскликнула Саша. — Посмотрим, как они заговорят через три года.

Она выглянула в окно, потому что поезд, постепенно сбавив ход, остановился.

— Смотрите, мы подъехали к Киликийским воротам[329]. Красиво, правда? Давайте выйдем.

Они вышли из вагона и остановились, глядя вниз, сквозь громадную прореху в горной цепи на голубые, окутанные дымкой долины…

Близился закат, и воздух был удивительно свежим и неподвижным.

«До чего красиво…» — подумала Джоан.

Ей захотелось, чтобы Родни оказался рядом и тоже любовался всем этим великолепием.