— Что он сделал, Джин? — воскликнул Питер. — Ты ведь видела.

— Я не уверена, но, кажется, он куснул перстень, который у него на правой руке, и что-то проглотил: это совершенно определенно.

Хэнк насмешливо приподнял бровь.

— Умненькая девочка, — беззаботно сказал он. — Именно это я и сделал. Видите?

Он протянул к ним свои связанные руки. В оправе перстня зияло отверстие, под которым на пальце виднелись едва заметные следы какого-то белого порошка.

— Это у меня было приготовлено на случай крайней необходимости. Не думаете же вы, чтобы я согласился закончить такой замечательный вечер поездкой в полицейском автомобиле. А какова перспектива торчать неделя за неделей в зарешеченном клоповнике, выслушивая бесконечные споры кучи адвокатов и утешительные речи светских дам? Друзья мои, вы, безусловно, не настолько глупы, чтобы считать, что я, замыслив прелестную смерть для каждого из вас, забыл придумать что-то не менее приятное для себя на случай своего проигрыша.

Питер и Джин смотрели на него, не в силах произнести ни слова. Наконец Джин выпалила:

— Хэнк! Но ведь твой голос совершенно не похож на голос хозяина!

Хэнк невозмутимо посмотрел на нее, откровенно забавляясь:

— Конечно же, нет, деточка. Неужели ты думаешь, что я допустил бы, чтобы наш хозяин говорил моим голосом?

— Хэнк, — не сдавалась она, — но откуда же взялся этот голос?

— А тебе не терпится узнать?

— Черт, — невольно вырвалось у Питера.

— Послушай, Питер, — тихо сказал Хэнк, — а с какой стати ты злишься? Разве ты не имел удовольствия побывать на самой оригинальной вечеринке за всю историю Нового Орлеана? Разве тебе не удалось спасти свою драгоценную жизнь, несмотря на столь тщательно разработанный план твоего убийства? Разве ты не спас одну из самых знаменитых звезд американского театра и кино? И разве ты только что не был свидетелем того, как твой неудавшийся убийца проглотил порошок, который через пару часов оборвет его жизнь? Правда, — продолжал Хэнк с явным удовольствием, — когда тебя и Джин наконец отыщут здесь среди трупов моих гостей, одним из которых будет и мой труп, я не знаю, удастся ли вам убедить полицию, что эта столь пикантная вечеринка была устроена не вами.

Питер буквально потерял дар речи от изумления.

На несколько мгновений вновь воцарилась ужасающая мертвая тишина. Джин и Питер смотрели на Хэнка, который с довольным видом наблюдал за ними. Наконец он заговорил.

— Мне совершенно безразлично, — сказал Хэнк, — что будет с вами после того, как я умру. Я уже получил достаточное удовольствие от нашей вечеринки, наблюдая за происходящим. И хотя, к моему сожалению, в то время, когда я так славно развлекался, вы вмешались в ход событий и все испортили, я все же не хочу ставить вас в неудобное положение.

— Что ты собираешься сделать? — выпалила Джин. — Хэнк, перестань нас мучить!

Хэнк улыбнулся ей.

— Было бы очень обидно оставлять мир в неведении о том, какого гения он теряет в моем лице. Поэтому с вашего любезного позволения я оставляю вам письменное признание в том, что это я совершил все эти убийства. Боже мой, какую же это произведет сенсацию! Как жаль, что меня уже не будет на этом свете и я не смогу этого увидеть. Я объясню всему свету, как были совершены самые оригинальные убийства современности. Я докажу, что я был лучшим актером, чем Джин, лучшим мыслителем, чем Рид, лучшим стратегом, чем Слеймон, лучшим лжецом, чем Сильвия, лучшим собирателем сплетен, чем Мэгги, лучшим мастером поторговаться, чем Осгуд, и едва ли не лучшим драматургом, чем Питер.

— Куда ты положил это признание? — прервал его Питер, энергично поднимаясь.

— Никуда. Не волнуйся так, Питер. Неужели ты думаешь, что я заранее приготовил такую бумагу? Я ведь не рассчитывал, что кто-то из моих гостей переиграет меня в мою же игру. Но сейчас я такое признание напишу.

Он замолчал, и в наступившей паузе было что-то дразнящее.

— Ты ведь не собираешься меня развязывать?

— Конечно, нет, — сказал Питер.

— У тебя нынче просто отвратительное настроение. А я не представляю, как же мне написать признание, если у меня связаны руки. Давайте, решайте, как быть, а то ведь теперь я долго не протяну.

Он злобно ухмыльнулся. Джин и Питер взглянули на Хэнка, сидящего на краю кровати, и его нелепо устрашающий вид в безукоризненном смокинге, обмотанном белой липкой лентой пластыря, и с полоской пластыря на лбу заставил их содрогнуться. Питер примотал ему руки к бокам до локтей, и теперь он был похож на нищего, протягивающего кружку за подаянием. Ноги его, перехваченные у щиколоток, были спущены на пол. Джин, сжавшись в комок и обняв колени руками, сидела в кресле, стоявшем рядом с кроватью, и нервно покусывала губы.

Хэнк насмешливо фыркнул.

— Пожалуй, мне следовало бы записать формулу яда, который был у меня в перстне, и рекомендовать его всем умным молодым людям, для которых стали невыносимы связи с миром, в котором они вынуждены жить. Действие его весьма приятно. Мне никогда в жизни не было так хорошо. Однако примерно через час я свернусь перед вами калачиком и тихо засну. Чудесный способ показать длинный нос этому миру, напрочь лишенному воображения…

— Может быть, ты помолчишь? — с отчаянием в голосе вскричал Питер.

— Ну уж нет. Я уже сказал тебе, что хочу оставить будущим поколениям подробный отчет о своих достижениях. Ты не желаешь развязывать мне руки, чтобы я мог собственноручно изложить все на бумаге. Но я могу продиктовать свое последнее послание миру. Ты можешь записать его, а я надеюсь, что сумею взять в руку авторучку и подписаться под ним.

— Что ж, хорошо. Есть здесь где-нибудь бумага?

— Да, вот на том столике позади меня. Бумага и авторучка. Я думал, что кто-нибудь, возможно, захочет оставить предсмертную записку для своих друзей.

Питер взял стопку писчей бумаги и ручку и вернулся с ними к своему креслу около кровати.

— Я готов, — мрачно сказал он.

— Господи! — сказал Хэнк. — До чего же мне не хочется это делать.

Он немного помолчал.

— Мне и хочется, и не хочется об этом рассказывать.

Я мог бы унести свой секрет с собой и навсегда озадачить весь свет, но, с другой стороны, я хотел бы, чтобы вы, держа в руках мое признание, услышали, как я смеюсь над вами с того света! Я так хорошо вас знаю. Я могу, сидя здесь, ^; предсказать, как вы поступите с этим признанием, когда наконец получите его. Ведь я же на протяжении всего вечера знал, что и когда будет делать каждый из моих гостей. Как же хорошо я всех вас знал! Всех вас, по-детски убежденных в том, что вы в любой момент можете поступить, как вам заблагорассудится, всех вас, сбитых с толку мифом о свободе воли, о которой так любят разглагольствовать теологи! Однако же вы вели себя так, как должны были себя вести. Делая каждый ход в сегодняшней игре, я знал, кто из вас как поступит, потому что предвидел, какой будет реакция каждого на те или иные обстоятельства в зависимости от вашего темперамента. Разумеется, вы поступали так, как хотели, потому что никто из вас не мог захотеть ничего, что не было бы предопределено вашей психологией. Как же я вас ненавидел и как я сегодня над вами смеялся, видя, как вы поступаете в точном соответствии с моими расчетами, потому что просто не можете поступить иначе!

Джин слушала его, нервно сплетая и расплетая пальцы.

— Послушай, Хэнк! — воскликнула она, когда он ненадолго замолчал. — Почему ты нас так ненавидишь?

Он горько рассмеялся, затем внезапно заговорил снова — торопливо, неистово, как будто наконец получил возможность высказать то, что уже давно хотел, но не мог.

— Потому что вы наслаждались успехом, а меня не желали и близко к нему подпускать. Только не надо меня прерывать! Если бы не ты, кого я заманил сюда, чтобы убить, я бы не был сейчас Хэнком Абботом, шутом Французского квартала. Ты ведь не желала меня слушать. Ты считала, что мое призвание — всех забавлять. Я написал для тебя сценарий, а ты его так и не удосужилась прочитать. Как же, этот забавный Хэнк Аббот пытается что-то там сочинить для утонченной Джин Трент! Тогда я сказал Питеру, что у меня есть неплохая идея, и в общих чертах пересказал ему сценарий, а он взял и написал на этой основе рассказ и даже не сказал «спасибо». Подумаешь, ведь этот забавный старина Хэнк даже и не поймет, что у него украли замысел! Я разбираюсь в современной экономике лучше, чем кто-либо в этом узколобом университете доктора Рида, однако должность, которую я там занимал, была на содержании у Джейсона Осгуда, а он не мог допустить, чтобы я разоблачил трюки, при помощи которых финансисты грабят публику. Я мог бы подать в суд на университет. Я сказал об этом Сильвии, а она в ответ рассмеялась, потрепав меня за ухо, и посоветовала продолжать рисовать фонтаны. Она рассказала об этом Тиму, и они вместе превратили эту историю в убийственную светскую сплетню. Ох, уж этот забавный старина Хэнк! А между тем у этого главного городского забавника голова умнее, чем у всех вас вместе взятых. Я даже не мог бывать на светских вечеринках, потому что, по мнению Маргарет Чизолм, я не заслуживал такой чести. Будьте же вы прокляты — все вы, кто смеялся надо мной! «Хэнк, ты прелесть, но согласись, уж очень ты легкомысленный малый». Сколько раз я слышал от всех вас подобные фразы, полные издевательской снисходительности высших существ по отношению к низшему, чье назначение — их развлекать. Вы хотели, чтобы я отпускал остроты, в то время как вы делаете свои карьеры. Я знаю, вы были бы очень добры ко мне, если бы я не забывал, где мое место. Да идите вы все к черту! Все вы семеро, кого я собрал здесь сегодня, вечно меня притесняли. Вы меня топтали, вы низводили меня до уровня серой посредственности. Вы знали, что я этого не заслуживаю, но вам очень хотелось, чтобы я выше этого уровня не поднимался.

— Боже мой, Хэнк… — попытался было вставить слово Питер, но Хэнк с жаром продолжал:

— Не прерывай меня! Раз уж я начал об этом говорить, я должен выложить все до конца. Боже, какое же это облегчение — сказать это вам в лицо. Как жаль, что остальные меня не услышат! Я знал, что ума у меня больше, чем у всех вас. И ненавидел вас. Как же я вас ненавидел! Я знал, что если бы все мы оказались на равных, я бы смог показать вам, на что способен. Вот я и собрал вас здесь и лишил вас всякой возможности выйти отсюда. Я затеял игру, в которой решающую роль играло врожденное превосходство. И я был в этой игре победителем. Я устроил состязание умов, в котором одерживал победы одну за другой до тех пор, пока ты не заметил единственное слабое место в моем великолепном плане. Ты сделал кое-какие весьма умные выводы. Должен сказать, что ты был прав относительно Гейлорда Чизолма. Джимми Викерс подставил голову под вражескую пулю вскоре после того, как он рассказал Чизолму все, что знал, но ни тот, ни другой и не подозревали, что я слышал их разговор. Ты был прав и тогда, когда сказал, что голос был приготовлен заранее. Да, я готовился к этому не один год. Сейчас я проиграл, но как же повеселился, пока шла игра! Ты лишил меня плодов моего эксперимента, но до чего же все это было…

— Плодов эксперимента? — Хриплым голосом повторил за ним Питер. — Каких плодов?

И он, и Джин слушали Хэнка как зачарованные.

— Ох, и глупец же ты! Подумать только: мою игру прекратил болван, который не в состоянии понять, что значит для любого человека знать заранее — за целые сутки! — о предстоящей смерти этих людей. Ведь я же мог бы сейчас, еще до наступления рассвета, завладеть содержимым сейфа Сильвии Инглсби и тогда получил бы возможность шантажировать добрую половину лучших граждан нашего города. Вы, разумеется, не знали, что Сильвия и Тим, куда бы они ни отправлялись, всегда носили с собой по половине цифровых комбинаций от кодовых замков ее и его сейфов, но я-то постарался это выяснить. Бумаги из сейфа Тима, наверное, ничуть не менее забавны, чем те, что хранятся у Сильвии. Подумать только, что можно было бы сделать с муниципалитетом, заполучив все эти бумаги. Если бы я до рассвета вычистил досье, которые были у Джейсона Осгуда, к четвергу я стал бы миллионером. Он был мелкой сошкой в местном хлопковом поле, на планы которого его смерть никак не повлияет. А без Маргарет Чизолм с ее надменным мнением о том, что я не заслуживаю чести быть принятым в свете… — Он на мгновение остановился, но тотчас же с новой страстью продолжил свою гневную речь. — Я мог бы держать в руках весь город. Мне бы ни в чем не было отказа. Достаточно было бы протянуть руку, чтобы получить то, что я хочу. Переиграв всех вас за один-единственный вечер, я получил бы в наследство от вас плоды ваших многолетних трудов, и тогда в Новом Орлеане для меня не было бы ничего невозможного. Весь город стоял бы передо мной на коленях.

— Какой ужас! — воскликнула Джин.

— Но нет, — с горечью сказал Хэнк, — теперь меня ждет смерть. Меня ждет смерть, и никто никогда уже не приберет этот город к рукам, потому что к тому времени, когда станет известно, что наши друзья мертвы, будет слишком поздно пытаться этим воспользоваться, если, конечно, вы сами не захотите это сделать.

— Нет, — тихо сказал Питер, — мы не захотим.

— Разумеется, не захотите. Для настоящего злодейства нужна смелость, Питер. Ой! — внезапно вздрогнул он.

— Что с тобой, Хэнк? — спросила Джин.

— На мгновение почувствовал холод. Ничего, ничего, еще немного я протяну. Питер, так мы будем записывать мое признание или нет?

Питер встряхнул авторучку, чтобы оживить ее засохшее перо:

— Я готов. Только говори помедленнее.

— Я буду диктовать не спеша. А ты пиши. Давай, болван, записывай и слушай, как замечательно я всех вас обвел вокруг пальца!

— Начинай, — сказал Питер, и, несмотря на его старания держать себя в руках, в голосе его прозвучали напряжение и страх. Он повернул кресло, в котором сидел, и положил бумагу на туалетный столик, затем взглянул на Хэнка.

Хэнк начал медленно и с циничной самоуверенностью диктовать текст своего признания:

— «Кончая жизнь самоубийством, я хочу сделать следующее признание. Я задумал и сегодня, в субботу 15 марта, осуществил убийство мужчин и женщин, тела которых вместе с моим телом будут обнаружены в особняке на двадцать втором этаже Бьенвиль Билдинг. Я один виноват в этих убийствах. Ни один человек не знал о моих намерениях и не помогал мне в их осуществлении». Записал?

— Да, — сказал Питер. Голос его прозвучал не слишком уверенно. Записывать это признание оказалось для него весьма тяжелым делом. Хэнк между тем невозмутимо продолжал:

— «Утверждая, что никто не помогал мне осуществить мои намерения, я имел в виду, что никто не оказывал мне сознательной помощи. Однако осуществление моих намерений стало возможным лишь благодаря тому, что убитые мною лица приняли участие в собственном убийстве, или, точнее, убили себя сами при помощи приготовленных мною устройств. Я уже давно убежден, что люди реагируют на внешние обстоятельства в соответствии с неизменными особенностями своей индивидуальной психологии и что, внимательно изучив поведение своих друзей, можно с поразительной для непосвященного определенностью предвидеть их реакцию на любой ряд событий. Таким образом, очевидно, что, заранее организовав некоторую комбинацию обстоятельств, которые воздействовали бы лишь на группу людей, чья психологическая реакция на эти обстоятельства известна, можно было бы с высокой степенью точности предсказать, что произойдет. Именно это я сегодня и сделал. Мой расчет был нацелен на то, чтобы мои гости сами пошли навстречу своей смерти. Лежащие здесь тела принадлежат людям, которые пришли сюда на вечеринку, причем каждый из них считал, что эта вечеринка устроена в его честь неизвестным лицом, приславшим ему анонимную телеграмму с поздравлением, но без указания повода для этого поздравления. Я знал, что они придут, потому что я выбрал гостей с сильно развитым самомнением, каждый из которых был уверен в том, что он постоянно заслуживает поздравлений. И они пришли. Дверь за ними была заперта, и каждый из них пошел навстречу своей смерти под влиянием той или иной особенности своей личности, будучи не в силах поступить иначе даже перед лицом смертельной опасности. Я тоже пришел сюда под видом гостя, послав самому себе телеграмму, аналогичную тем, которые были получены остальными. Лишь после того, как дверь была заперта, они поняли, что за вечеринка им предстоит. Пока они гадали, кто же мог быть отправителем телеграмм, некий голос из радиоприемника пожелал им приятного вечера и сообщил, что они слышат голос пригласившего их хозяина».

— Все верно, — сказал Питер. Хэнк кивнул. Когда он продолжил диктовать, в голосе его появилась насмешливая нотка.

— «Это был мой собственный голос, измененный и передаваемый при помощи исключительно простых приспособлений, и мне было весьма забавно видеть, что самые изощренные умы Нового Орлеана не могли догадаться, что это были за приспособления. Но я знал, что они не догадаются, потому что в качестве гостей я выбрал людей, которые настолько привыкли к утонченным интригам, что просто не в состоянии были увидеть очевидное. Я заранее записал реплики хозяина на пластинки и поставил эти пластинки на несколько граммофонов, соединенных с радиоприемником, который находится здесь, в особняке. Голос этот их раздражал, он действовал им на нервы, выводил их из себя, потому что они не могли его узнать. Он не был похож на мой голос и звучал насмешливо, презрительно и в целом не слишком приятно. Чтобы добиться этого, я использовал простейшее приспособление, которым пользуются дети: говорил в стакан. Если говорить в стакан, прижав его ободком к уголку рта, а с другой стороны оставить небольшой зазор между ним и ртом, голос зазвучит надменно и угрожающе. Вот так у меня и получился голос хозяина».

Хэнк снова остановился.

— Какая прелесть, — заметил он. — Даже не до конца удавшееся, но великолепно задуманное преступление в воспоминаниях выглядит красиво, правда? Продолжать, Питер?

— Я готов, — сказал Питер, боясь произнести хоть одно лишнее слово.

— «Под именем Роджера Калверта, взятым наугад с надгробного камня, я снял апартаменты, расположенные под особняком, и установил там граммофоны, на которых предстояло проиграть мои пластинки. Вы, читающие это признание, можете, если хотите, еще раз проиграть их. Там же вы увидите три микрофона, окруженные граммофонами. Для управления граммофонами здесь, в особняке, установлены выключатели, и каждый граммофон автоматически меняет установленные на нем пластинки. Один из микрофонов включен, два других его дублируют. На граммофоне, который работал сегодня, пластинки установлены в точном соответствии с планом преступления. Разработка этого плана была для меня довольно простой задачей; куда сложнее было расположить реплики в нужной последовательности подобно тому, как это делает драматург. Проигрывая пластинки, я подыгрывал записанному на них голосу, и таким образом он точно вписывался в каждую ситуацию. На всякий случай на двух граммофонах стояли пластинки с записями, которые помогли бы мне с успехом справиться с любой непредвиденной ситуацией. У меня были приготовлены реплики на тот случай, если бы потребовалось избавиться от доктора Рида несколько раньше. Если бы кто-нибудь погиб, пытаясь открыть наружную дверь раньше, чем было задумано, за этим также последовала бы соответствующая реплика. Все эти граммофоны находятся в офисе с надписью на двери „Южная музыкальная фирма. Оптовая продажа граммофонов и радиоприемников“. Гробы были привезены из Сент-Луиса в ящиках, в которых обычно перевозят граммофоны. Доставил их сюда я сам. Электрическая часть оборудования — самая простая, кроме выключателей, потому что в их работе не должно было быть никаких сбоев. Для установки этих выключателей я пригласил специалиста по электротехнике из Нью-Йорка и объяснил ему, что мне это нужно для розыгрыша, который я собираюсь устроить нескольким своим друзьям. Электрический ток к входной двери подвел я сам, сделав отвод от высоковольтной линии. Когда электротехник закончил свою работу, я попросил его открыть дверь. Этим же вечером, переодетый в вечерний костюм, он стал моим девятым гостем, выпавшим из стенного шкафа, когда дверцу этого шкафа открыли заранее приготовленным ключом».

Он посмотрел на Питера рассеянным взглядом, вспоминая нужные эпизоды и выстраивая их в нужной последовательности.

— О чем же мне рассказать теперь? Ах да, записывай, Питер. И поторопись: у меня уже холодеют руки.

Питер нервно встряхнул авторучку, обрызгав чернилами юбку Джин.

— Извини, — пробормотал он.

— Ничего страшного, — тихо сказала Джин.

— «Дворецкому, повару и официанткам, которые были наняты по телефону через агентство, на кухонном столе были оставлены инструкции, отпечатанные на машинке. Отпечатал я их, используя давно известную хитрость: я прошелся по нескольким магазинам, делая вид, что выбираю себе машинку. Благодаря этим инструкциям было исключено всякое вмешательство прислуги в события сегодняшнего вечера: в записке сообщалось, что в качестве дополнительного вознаграждения за труды для дворецкого, повара и официанток оставлена бутылка старого коньяка, которую они могут распить за ужином. Дворецкий был обязан проследить за тем, чтобы прислуга ничего не пила до тех пор, пока не закончат ужинать гости. В этот коньяк и в прочие напитки, оставленные для прислуги, было добавлено снотворное; таким образом, прислуга попросту проспала оставшуюся часть вечера».

— Постой! — внезапно оборвал его Питер. — Ты ведь собираешься выпустить их отсюда. А как же мы?

— А что, если не выпущу? В конце концов кто-нибудь взломает дверь снаружи.

— Хэнк, скажи нам, где находится выключатель! — воскликнула Джин. — Не заставляй нас сидеть и ждать здесь час за часом!

— Вы можете подождать хотя бы до тех пор, пока я не закончу диктовать? — раздраженно сказал Хэнк. — Питер, пожалуйста, продолжай записывать. Разве я не согласился сделать все, чтобы не быть для вас помехой? Продолжай записывать, Питер. Я вам все скажу, когда мы с этим закончим.

Он нетерпеливо продолжил диктовку:

— «После прибытия последнего из моих гостей я незаметно включил выключатель, через который электрический ток поступал к наружной двери. Я был готов воспрепятствовать любой их попытке вырваться отсюда. Первым из нас должен был умереть финансист Джейсон Осгуд, который в отчаянной попытке спасти свою жизнь ценой жизни всех остальных гостей получил дозу яда из пробки флакона, где, как сообщил гостям голос хозяина, содержалась синильная кислота. Разумеется, я предвидел, что кто-то из гостей, более наблюдательный, чем остальные, поймет, что убийца, объявивший по радио о своем намерении лишить жизни всех собравшихся, наверняка находится среди них и наблюдает за происходящим, и что он попытается разделаться с возможным убийцей, уничтожив всех присутствующих. Вероятность того, что этим человеком окажется мистер Осгуд, была наиболее высока, поскольку он был известен стремлением любой ценой обеспечить свою безопасность. Однако у меня были приготовлены пластинки с соответствующими записями и на тот случай, если это сделает кто-то другой. Яд был буквально у него под рукой. Он постарался удалить всех нас из комнаты на то время, пока будет готовить коктейли. Когда я от двери увидел, как он пошел на кухню и вернулся оттуда с уставленным бокалами подносом, я понял, что мой психологический расчет оказался верным. Когда же я взял бокал, который он мне подал, и почувствовал легкий запах яда, я окончательно убедился, что не ошибся. Следующей из нас откликнуться на зов смерти должна была миссис Гейлорд Чизолм. Миссис Чизолм умерла потому, что однажды допустила ошибку, выбрав в жизни единственную цель. Когда эта цель, которая уже казалась ей достигнутой, вдруг оказалась недосягаемой, жить дальше ей стало незачем. Целых двадцать лет миссис Чизолм отдавала все свои таланты, все деньги и всю энергию сооружению величественного здания своего превосходства. Когда же я прошептал ей на ухо кое-что, из чего следовало, что здание это покоится на исключительно шатком фундаменте, жизнь для миссис Чизолм потеряла всякий смысл. Конечно, у нее было слабое сердце, однако никакой шепот не заставит даже слабое сердце остановиться, если только этот шепот не сообщает нечто ужасающее. Я сообщил Маргарет Чизолм…»

— Не надо подробностей, Хэнк, — сказала Джин. — Ведь родственники ее мужа еще живы.

— «…ужасный секрет, — закончил фразу Хэнк, пожав плечами. — Миссис Чизолм почувствовала, как под ней рушится та высочайшая вершина, на которую она себя вознесла. Она представила себе, как над ней будут смеяться ее друзья, как ее имя появится на первых полосах газет. Она поняла, что великолепной, недостижимой миссис Гейлорд Чизолм пришел конец. И она умерла, потому что не хотела больше жить. Тим Слеймон и мисс Сильвия Инглсби, так же как и мистер Осгуд, приняли смерть от своей собственной руки без какого-либо непосредственного вмешательства с моей стороны. Мистера Слеймона, как и многих задиристых смельчаков, можно было без труда испугать, правда, ненадолго; его здравый рассудок позволял достаточно быстро проанализировать ситуацию и без особых трудностей выпутаться из угрожающего положения, но только после того, как он переживет момент сильнейшего испуга. Помня об этой черте его характера, а также о его привычке обвивать ногами ножки кресла в моменты сильного волнения, я установил иглы для подкожных впрыскиваний в подлокотниках и ножках аляповатого кресла, настолько похожего на кресла, стоящие в гостиной мистера Слеймона, что я был совершенно уверен, что рано или поздно он в него сядет. Ведь когда человек находится в состоянии сильного стресса, даже привычного вида мебель действует на него успокаивающе. Я дождался момента, когда мистер Слеймон сядет в это кресло, а затем включил пластинку, на которой голос хозяина извещал мистера Слеймона, что он следующий, кто должен умереть, после чего неожиданно выключил свет. Мистер Слеймон вздрогнул, сделал привычное движение, и иглы впрыснули ему в кровь дозу яда. Я включил свет, увидел, что он мертв, и запустил пластинку с соответствующей репликой хозяина. После смерти мистера Слеймона мисс Инглсби, как ни странно, потеряла голову, чего никогда прежде на всем протяжении ее блестящей карьеры с ней не бывало. Это, однако, вполне объяснимо: ведь чем дольше человек подавляет свою естественную реакцию на тяжелейшие обстоятельства, тем выше вероятность того, что в момент крайнего напряжения плотина будет прорвана. События вечера основательно потрясли мисс Инглсби; когда умер мистер Слеймон, я увидел, что она находится на грани срыва, и добавил напряжения, притворившись, что сам теряю рассудок, и обвинив ее в том, что это она его убила. Я напомнил ей о некоторых ее сомнительных делах и в нужный момент включил запись с голосом хозяина. В результате она на мгновение потеряла контроль над собой и бросилась к наружной двери, которая, как ей было известно, представляла смертельную опасность для всякого, кто к ней прикоснется. Таким образом, как я и ожидал, мисс Инглсби совершила самоубийство».

— Это ужасно! — содрогнулась Джин.

— Почему? — удивился Хэнк. — Именно так все и произошло. Продолжим, Питер. «Доктор Марри Чеймберс Рид со свойственной ему самоуверенностью заявил, что он нашел способ помешать планам хозяина. Должен заметить, что доктор Рид к этому времени уже сделал несколько выводов, настолько близких к истине, что мне впору было бы затрястись от страха, если бы я не был уверен в том, что мышление доктора Рида не в состоянии свернуть с проторенной дороги и пойти по незнакомому пути, который в итоге привел бы его к решению загадки. Доктор Рид сказал, что он заметил некоторую закономерность в том, как происходили убийства: каждый раз жертва каким-нибудь образом помогала убийце. Поэтому он решил до утра оставаться на месте. Убийство доктора Рида у меня уже было спланировано, а это его глупое заявление подсказало точное время для него. Я выключил свет и достал пару пистолетов из тайника позади кресла, в котором сидел. Держа по пистолету в каждой руке, я в темноте направил один на доктора Рида, а другой — в сторону окна, которое было у меня за спиной, и одновременно выстрелил из обоих. У обоих пистолетов было длинное дуло, а также глушитель, поэтому вспышки от выстрела не было видно. Один из пистолетов был заряжен патроном с алюминиевой пулей и небольшим количеством пороха. Этот пистолет я взял в левую руку и направил его таким образом, чтобы алюминиевая пуля оставила у меня на голове лишь легкую царапину и затем пробила стекло в окне. Выстрелив, я протер пистолеты носовым платком, чтобы удалить отпечатки пальцев, снова убрал их в тайник и включил свет. Разумеется, создалось впечатление, что доктор Рид убит выстрелом, сделанным с наружной стороны окна. Обратите внимание: доктор Рид умер, как и жил, — не двигаясь с места».

Он остановился.

— Боже мой! — воскликнула Джин.

Питер дрогнувшей рукой оторвал ручку от бумаги:

— Это все?

— Пожалуй. Да, это все. Я доказал свою гениальность при помощи Питера, который сыграл роль пробного камня. А разве ты…

— Хватит! — вскричал Питер, терпение которого внезапно иссякло. — Замолчи! Будь я проклят, если стану дальше слушать твой кошмарный бред! Подпиши этот жуткий документ, и закончим на этом.

Хэнк хрипло рассмеялся в ответ:

— Какой же ты торопливый, Питер!

— Да, я спешу! Я хочу поскорее закончить эту историю. Подписывай признание, Хэнк, пока я не проткнул тебя этой рапирой!

Он протянул Хэнку бумагу с признанием и ручку, но так и застыл в этой позе, видя, что Хэнк, обмотанный пластырем и потому напоминавший забинтованную мумию, буквально покатился со смеху:

— Вот идиот! Неужели ты всерьез подумал, что я стану это подписывать? Черта с два! Какой же ты болван, и к тому же доверчивый! Ведь я проглотил всего-навсего чуточку талька, а вот ты через тридцать секунд умрешь, держа в руке признание, написанное твоим собственным почерком!