— Партеногенез?

— Размножение без оплодотворения. Непорочное зачатие, по вашей терминологии. Правда, в отличие от евангельской истории, реальный партеногенез приведет к тому, что на Земле будут жить одни женщины. Но лучше уж это, чем полное исчезновение людей. И не смотрите на меня скорбно и осуждающе! Я прекрасно знаю, что церковь всегда осуждала вторжение науки в человеческую природу. Вы предпочитаете сочувствовать голодному, нежели дать ему хлеба.

— Не хлебом единым…

— Да плевать я хотел на ваши цитаты! Наука не нуждается в церковном благословении. Но мы не знаем, увенчаются ли успехом наши исследования. Мы слишком ограничены в средствах и во времени.

— Я буду молиться за успех ваших опытов — в той мере, в какой они послужат исправлению сделанного людьми зла, а не искажению творения Божьего.

— Молиться… — Координатор невесело усмехнулся. — Когда я говорю об ограниченности во времени, то имею в виду не продолжительность человеческой жизни. Нам нужен успех гораздо скорее, ибо люди уже чуют неладное. Советник по безопасности доносит о ползущих по Колонии слухах. Необходимо как можно скорее предъявить колонистам здоровых детей, иначе на нас снова обрушится хаос, и мы уже не сможем его сдержать.

— Я сделаю все, чтобы успокоить отчаявшихся. Если надо, я готов пожертвовать жизнью. Но нарушить обет…

Досадливая гримаса исказила лицо Координатора, но в этот момент загудел селектор.

— Советник по информации, — раздался в динамике голос охранника.

— Идите и подумайте, священник, — сказал Координатор. — Я не могу тратить на вас все свое время. Но я пришлю Советника по культуре.

И в самом деле, через несколько часов после того, как отец Петр вернулся в свое новое жилище, в его дверь постучали, и в комнату вошел невысокий, совершенно лысый — как и многие в Колонии — человек лет шестидесяти, некогда, вероятно, довольно полный, но сильно похудевший впоследствии, отчего щеки его свисали, как у породистой собаки; и в глазах его было что-то собачье, мудрое и безнадежно-печальное. Это и был Советник по культуре.

— Вы тоже собираетесь уговаривать меня? — спросил священник. Кажется, его вопрос прозвучал излишне резко, о чем он тут же пожалел, тем более что гость почувствовал эту резкость.

— Не знаю, что наговорил вам Координатор, — поспешно сказал Советник, — может, он даже угрожал вам, но вы должны его понять. Убеждение — это не его ремесло. До Войны он был начальником городской полиции. И, надо сказать, только такой человек и мог всех нас спасти. Именно такой, который способен действовать быстро и решительно, без всех этих наших интеллигентских рассусоливаний… Вам кажется странным, что я, полжизни находившийся в оппозиции властям, теперь защищаю откровенно диктаторские методы? — Советник печально улыбнулся. — Но вы не видели, что здесь творилось. Это был ад, настоящий ад… Озверевшая толпа, перекошенные лица, вопли… Повсюду огонь, пожары и факелы… Небо багрово-черное от дыма и копоти, днем темно, как ночью. Клубится пыль, трещат выстрелы, где-то осыпаются разбитые стекла. На главной улице баррикада из горящих машин, на нее лезет какой-то полуголый тип, размахивающий оторванной человеческой рукой. С крыш Университета по толпе бьют пулеметы. Штурм библиотеки, кого-то вышвыривают из окон… — Советник сжал виски ладонями, словно пытаясь выдавить, как гной, кошмарные воспоминания. Затем он вдруг резко поднял голову. — Но мы прошли через это. Вы понимаете? Мы справились. Мы обуздали анархию, отстроили убежища, наладили жизнь. Мы завоевали человечеству еще один шанс. Но мы, к сожалению, слишком дорого за это заплатили. И теперь только от вас зависит, воплотится ли этот шанс.

— Вы совершенно уверены, — спросил священник, — что из всех этих сотен тысяч мужчин… ни один…

— Увы, — покачал головой Советник, — у нас слишком хорошая медицинская аппаратура. Сомнений быть не может.

Отец Петр помолчал. — Я молился, — сказал он наконец. — Молился все время, как пришел от Координатора, надеясь, что ясность и покой снизойдут на меня, и я пойму, как должен поступить. Но Господь не даровал мне ни ясности, ни покоя.

— Покой для всех нас теперь недоступная роскошь, — произнес Советник, — но с ясностью все как раз в порядке. Война уничтожила вместе с цивилизацией все ее химеры и ложные цели. Что вам неясно? На одной чаше весов — ваш обет, данный тогда, когда в мире насчитывалось шесть миллиардов человек, и целые континенты боролись с ростом населения. На другой чаше — последняя возможность спасти то, что осталось от человечества, спасти для будущего возрождения.

— Или для очередного самоубийства.

— Вы слишком пессимистично смотрите на вещи. Теперь, имея за спиной такой опыт…

— У меня есть основания для пессимизма. Человечеству однажды уже предоставляли шанс начать все сначала, и вот как оно им воспользовалось.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду всемирный потоп.

— То есть… вы рассматриваете Войну как кару небесную? — озадаченно спросил Советник. Такой поворот не приходил ему в голову.

— Люди не могут однозначно трактовать волю Божью, — ответил священник, — но, во всяком случае, такая трактовка выглядит весьма правдоподобно. Люди отвернулись от Бога, и он предоставил их собственной участи.

— Ну хорошо, допустим, Война — это новый потоп. Но тогда вы — это новый Ной, и должны исполнить свое предназначение.

— Аналогия слишком поверхностна, — покачал головой Петр. — Ной был предупрежден заранее, ему была дана возможность спасти животных суши, сам потоп не создал непригодных для жизни условий. И ни Ной, ни его дети не были связаны обетом, подобным моему.

— Но разве сам факт вашего чудесного спасения не кажется вам божественным указанием?

— Напротив. То, что единственный из спасшихся, способный продолжить род, связан обетом воздержания, кажется мне указанием прямо противоположным.

— Значит… — Советник на мгновение замолк, пораженный, — вы вообще не считаете, что человечество следует возрождать?

— Я всего лишь человек, — развел руками священник, — и не вправе судить людей. Я могу лишь ходатайствовать за них перед Высшим Судьей; но пока у меня нет никаких оснований считать, что мое ходатайство принято.

— Но это все абстрактные рассуждения! Вы же сами признаете, что не можете однозначно трактовать божью волю. Так почему бы не поступить по заповедям, призывающим любить ближнего?

— Может, это и есть высшая любовь к людям — пресечь их род, вместо того, чтобы плодить все новые поколения несчастных, обреченных на вечное проклятие. Что же до заповедей, то как насчет запрета на прелюбодеяние?

Советник беспомощно пожал плечами.

— Я не знаю, как вас еще убеждать. Но не думаете же вы, в самом деле, что вас оставят в покое и позволят соблюдать этот ваш обет?

— Вера подвергалась и не таким испытаниям, — ответил священник.

На следующий день снова явились посланные от Координатора. Их было трое, и отец Петр понял, что они готовы доставить его силой, если он откажется идти.

На этот раз правитель Колонии выглядел куда мрачнее, чем в предыдущую встречу. Он, подчинивший сотни тысяч людей единому плану выживания, впервые принужден был считаться с волей одного-единственного человека.

— Вы продолжаете упорствовать?

— Я не могу нарушить обет.

— Вы уже нарушили один, — напомнил Координатор, — когда переселились из своей кельи сюда.

— Это другое дело. Я приехал в Колонию, чтобы исполнять обязанности священника, это не противоречит моему сану и моим убеждениям. Мира, от которого я удалился в катакомбы двенадцать лет назад, больше нет, и теперь мой долг — вернуться и помочь страждущим.

— Ваш долг — спасти человечество!

— Вы думаете только о спасении тела, — покачал головой Петр, — а это, в конце концов, задача заведомо невыполнимая.

— Да поймите же вы, что если не будет новых тел, не будет и душ, о которых вы так печетесь!

— Может, в этом и есть промысел Божий? Почему вы думаете, что количество душ должно умножаться бесконечно?

— Ну разумеется, ад переполнен, а у дьявола вышли все фонды капитального строительства. Между прочем, знаете ли вы, почему в Колонии так мало священников, особенно христианских? Так я вам объясню. Во время послевоенного хаоса большинство ваши коллег было растерзано толпой. Люди не простили Войны тем, кто регулярно твердил: «Бог добр, бог любит вас!»

— Бог, в своей любви к человеку, даровал ему великое благо — свободу выбора. И если люди этой свободой дурно воспользовались, виноват отнюдь не Бог.

— Ему следовало предвидеть последствия.

— Вы отказываетесь от свободы?

— Я — нет. Но право на свободу, как и право на ношение оружия, надо заслужить. Вы разглагольствуете тут о свободе выбора, потому что не видели, что такое толпа.

— Как я понимаю, вы угрожаете мне. Вы ведь не пытались спасти тех священников?

— У меня были более важные задачи. И более ощутимые потери. Пришлось, в частности, пожертвовать частью гуманитарных факультетов Университета. Пока толпа грызла брошенную ей кость, нам удалось стянуть и перегруппировать силы. Да, я не мог спасти всех ученых. Но мы отстояли Университет, а потом взяли контроль над городом. Потому что мои люди исполняли свой долг и шли, если надо, на смерть. Вам же предлагается нечто совсем отличное от смерти.

— Я уже говорил вашему Советнику — я пришел не судить людей, а разделить с ними их судьбу. Если надо, я готов умереть.

— Да никому, черт возьми, не нужна ваша смерть! И никого вы своим геройством не потрясете! Шесть миллиардов уже умерли. Я только пытаюсь донести до вас простую мысль, что необходимо жертвовать второстепенным ради главного, и что этим главным является спасение человечества!

— Откуда вы знаете, что является главным? Возможно, в нынешней ситуации есть и ваша вина. Если бы вы не выгнали на строительство убежищ всех от мала до велика, то, возможно, сейчас у вас было бы больше полноценных мужчин и женщин.

— Может быть, в какой-то степени вы и правы, — неожиданно спокойно согласился Координатор. — Теоретически. Сейчас, когда известны все последствия, когда мы знаем, каким именно поражающим воздействиям подвергся город, можно рассуждать подобным образом. Но вы забываете, что, во-первых, основную дозу люди получили в первые дни, когда мы еще не контролировали город. Во-вторых, эти чертовы убежища кто-то должен был строить. Если бы их строили не все, то и хватило бы их не на всех. Как вы себе представляете эту процедуру отделения чистых от нечистых? По-вашему, люди согласились бы строить убежища, зная, что сами они обречены на смерть, а места в убежищах займут некие элитные производители?

— Я понимаю, все не так просто…

— Понимаете? Да что вы вообще понимаете?! Из-за каких-то эфемерных абстракций вы присвоили себе право решать судьбу человечества. Это грех гордыни, священник!

— Разве хранить верность данному слову — это гордыня?

— Да кого теперь волнует ваше слово? Мировая война — это форсмажорное обстоятельство, отменяющее любые контракты!

— Я приносил обет не миру, а Богу.

Координатор тяжело выдохнул.

— Опять все сначала. Но ведь вы же не получили от бога пакет с предписанием не допустить возрождения человечества! В таком случае почему бы вам не поступить по принципу отказа от необратимых действий? Ведь если ваш бог так непременно хочет истребить человечество, он легко сможет сделать это и без вашей помощи.

— Он также легко может и спасти его, — возразил отец Петр.

— Черт подери! — Координатор грохнул кулаком по столу. — Да, черт, черт, черт, и нечего морщиться, ханжа несчастный! В кои веки раз, после инквизиции, после крестовых походов, после всех столетий мракобесия служитель церкви может принести реальную пользу человечеству — и вот что мы получаем! Все та же лицемерная демагогия! Но не думаете же вы, в конце концов, что мы станем считаться с вашими бреднями! — правитель Колонии нажал кнопку селектора. — Охрана!

— Вы намерены меня арестовать? — печально улыбнулся священник. Дверь распахнулась, и в комнату ворвались трое вооруженных колонистов.

— По законам Колонии я должен был бы вас повесить за злостный саботаж. Но вместо этого я вынужден беречь вас, как зеницу ока. Я начинаю опасаться, как бы вы чего с собой не сделали, дабы проблема отпала сама собой. Как там это у вас называется? Умерщвление плоти? Капрал, доставьте этого субъекта в первый лазарет под полный контроль. Я передам доктору инструкции.

Через два часа в подземной комнате по соседству с кабинетом Координатора, служившей для заседаний администрации, собрались Советники. Правитель Колонии занял свое кресло последним.

— Ситуация вам известна, — сказал он, — я слушаю ваши предложения.

— Насколько я понимаю, речь идет о том, как убедить этого монаха оплодотворить наших женщин, — констатировал Советник по информации.

— Убедить, или заставить, или что-нибудь еще, — нетерпеливо произнес Координатор. — Главное — достигнуть конечной цели.

— Вряд ли удастся его убедить — подал голос Советник по культуре. Если сначала он еще колебался, то теперь, столкнувшись с угрозами и насилием, очевидно, окончательно утвердился в своем выборе. У человека с религиозным сознанием другая шкала ценностей.

— Да уж, я знаю этих фанатиков, — подтвердил Советник по информации. — Небось воображает себя новым христианским мучеником.

— По-вашему, не стоило на него давить? — пожал плечами Координатор. Что ж, я не привык упрашивать саботажников. Но ведь и у вас, Клод, ничего не вышло.

— Боюсь, здесь бессильны любые формы убеждения, — ответил Советник по культуре. — Философия — такая область, где истина в принципе неустановима. Нельзя логически опровергнуть веру. Правда, ее может сломать сильное потрясение, но вряд ли переживших гибель человечества можно еще чем-то потрясти.

— Чертов фанатик, — пробурчал Советник по безопасности, — уж я бы ему устроил потрясение…

— Луис, он нужен нам абсолютно здоровым! — поморщился Координатор.