Несколько позже в синайских обстоятельствах упоминается заимствованный очевидно из египетских культов, большой плясовой хор с криками радости вокруг золотого тельца. Так как это обстоятельство ставится некоторыми в связь с дальнейшим развитием древнееврейского культа, то мы должны остановиться на нем подробнее. Вообще в египетских культах пляска вместе с музыкою составляла главную часть богослужения. По верованиям египтян, Гермес, изобретатель музыки, изобрел и танцы, и Орфей ввел их в установления таинств, объясняя смысл сокровенных вещей помощью жестов, танцев и рифма[276]. Особенно замечательною пляскою в Египте была пляска астрономическая, которою предполагалось изобразить движение небесных тел и гармонию вселенной. Так как движение мира признавалось круговым, то и основной вид религиозной пляски египтян был круг, rondo, которое исполняли вокруг алтаря, помещенного среди храма, чтобы он напоминал солнце среди небесной сферы; таким же образом воспроизводили зодиакальный круг, т. е. серию двенадцати знаков, в которых солнце совершает свое годовое обращение[277]. Этот замечательный по мысли своей танец старались заимствовать многие народы древности. Известно, что религиозный закон Нумы Помпилия предписывал входящим в храм для молитвы пред самым входом сделать тур кругом себя, что входило в состав астрономического танца[278]. Платон приходил в восторг от глубокого значения древней египетской пляски[279]. По свидетельству Луциана известные герои мифические Протей египетский и Емпуса были ничто иное, как прославившиеся танцор и танцовщица какого-то египетского храма[280]. Один из археологов прошедшего века полагает, что астрономическая пляска входила в состав именно Аписова культа sur des airs harmonieux d' un caractère noble и была исполнена израильтянами вокруг золотого тельца. Сущность этой знаменательной пляски он передает так: «при вступлении в Мемфис Аписа, жрецы, вельможи и народ выходили встретить его с торжеством и проводили в храм при громе тысячи инструментов. При вступлении в храм, также как на всем пути жрецы разными телодвижениями изображали благодеяния Озириса-солнца — этого великого источника жизни. Их пляска была при этом самою одушевленною и глубокою проповедью народу. Сначала она изображала мистическое рождение Озириса, забавы его детства, его любовь к богине земли Изиде. Потом она представляла Озириса окруженным труппою героев сатир и муз, отправляющимся для завоевания Индии, чтобы распространять там добродетель, довольство и счастие. Отсюда переходили к триумфу Озириса над его братьями варварами. Египет снова увенчал его, признал своим отцом, благодетелем, царем. Игра оканчивалась апофеозою, за которою следовала общая пляска»[281]. Это описание действительно соответствует библейскому рассказу о золотом тельце и положению евреев, вышедших из Египта. Золотой телец, вылитый Аароном, вокруг которого плясали евреи, может напоминать Аписа, служившего центром хоровода в культе Озириса. Голоса попеременно поющих среди пляски, который заслышал Моисей, сходя с горы, указывает на какую-то игру при пении. А положение евреев в пустыне, на пути в землю обетованную, которую евреи должны были очистить от идолопоклонников, было даже аналогично с положением воспеваемого в хороводе Озириса на его пути для завоевания Индии, чтобы насадить в ней добродетель. Евреи могли даже представлять, что именно на месте их лагеря при Синае некогда стоял с своею свитою и Озирис. Этот же взгляд с замечательною эрудициею развил и доказал Бохарт[282]. Но, по мнению Филона[283] пляска вокруг золотого тельца происходила в честь Тифона злого божества стран, лежавших на востоке от Египта. Это мнение в приложении к историческим обстоятельствам уступает предшествующему и не объясняет веселого ликования евреев, противоположного мрачным мистериям Тифона.

По мнению некоторых археологов эта религиозная пляска, исполненная евреями в пустыне, по подражанию культам египетским, как ни восставал против нее Моисей, сделалась центром всего ветхозаветного богослужения и его постоянной принадлежностью. Главный факт, приводимый в подтверждение этой гипотезы, заимствуется из истории перенесения ковчега из дома Аведдара[284]. Когда несли ковчег, говорит писатель 2-й кн. Самуила, Давид бежал в такт изо всей силы пред Иеговою[285], одетый в льняной эфод. LXX, Вульгата и И. Флавий прибавляют, что ковчег сопровождался семью хорами. «Очевидно, говорит Вилькинсон, что пляска Давида стоит в таком же отношении к ковчегу и иудейскому культу, как пляска египтян к тельцу и культу Озириса». Но история перенесения ковчега в полном своем виде, как она рассказана в 6 гл. 2 кн. Самуила, не может служить основанием мысли Вилькинсона. Давид не изображает никаких мистических кругов или пируэтов египетских, а только в припрыжку бежит пред ковчегом. Употребленный для обозначения движений Давида в еврейском тексте глагол kirker употребляется у арабов для обозначения бега дромадеров, которые любят соразмерять свои шаги в такт музыки. Подобное выражение очевидно слишком недостаточно, чтобы обозначать собою богослужебную пляску, нераздельную с культом, которая необходимо предполагает особенный характер и, следовательно, особенные выражения, подобно тому как в Египте были особенные термины для храмовой пляски. Далее, по свидетельству источников, пляска Давида показалась странною жене его Мелхоле, делающей Давиду замечание такого рода: «вот как отличился ныне царь израильский, как какой нибудь фигляр»[286]. «Пусть я уничижусь, отвечает Давид, но я все-таки буду играть и плясать Иегове». Подобный упрек со стороны Мельхолы немыслим, если бы пляска была священною принадлежностью культа. На основании слов Мельхолы некоторые[287] выводили даже совершенно противоположное мнение, что пляска пользовалась общим презрением у иудеев, даже вне культа, хотя это положение не вытекает из хода библейской речи. Из слов Мельхолы видно только, что в ее глазах царю неприлично было в присутствии толпы в торжественной процессии производить, как говорит автор пола Мельхолы, des cabrioles un peu trop lestes[288]. Итак пляска Давида пред ковчегом была личным выражением живой радости и темперамента Давида и была возможна только за стенами храма, в процессиях, поскольку они были не только религиозными, но и гражданскими празднествами. Именно этот двойной характер ветхозаветных празднеств религиозный и гражданский мог служить поводом считать пляску, служившую собственно выражением гражданской радости, частью и религиозного культа.

Другим фактом присутствия пляски в ветхозаветном культе считают древнее описание праздника кущей, о котором у евреев сложилась пословица: «кто не видел веселья дома Haschiavah (места, где черпалась вода в день праздника), тот не вкушал настоящей радости в своей жизни». Вот как описывает талмуд[289] это празднество. «Когда приходил к концу праздник, все собирались пред домом Haschiavah; каждый нес ветвь миртовую, и пальмовую, к которым привязывались лимоны. Самый дом Haschiavah представлял четыре канделябра 25 метров высоты, на вершине которых стояли вазы, назначенные для жертвенного возлияния; это были небольшие башни или маяки, обставленные каждый четырьмя лестницами. Четыре молодых кандидата в священство, держа в руках сосуды с маслом, каждый в пятнадцать литров, всходили по лестницам и выливали масло. Из старых поясов священнических наскоро делали фитили и зажигали масло. Кроме этих четырех больших огней, башни были обставлены множеством мелких огней, так что во всем Иерусалиме не было дома, который не был бы освещен огнем дома Haschiavah. Между тем начинались игры и песни. Священники и левиты пели гимны Иегове и вся толпа направлялась к дому Иеговы. Четыре благочестивых и известных добрыми делами еврея плясали с зажженными факелами, воспевая св. гимны; левиты делали тоже и Иерусалим оглашался беспрерывно звуком кинноров, невлов, кимвалов, труб и других музыкальных инструментов. В момент, когда достигали пятнадцатой ступени лестницы, отделяющей двор женщин от двора мужчин, левиты останавливались и снова пели. При первом пении петухов, два священника, стоя в воротах верхних, трубили в трубы разные священные формулы. Затем оборачивались на минуту к востоку, потом опять оборачивались к западу с словами: «отцы наши некогда обращали спины к дому Иеговы, а лице к востоку, повергаясь перед солнцем, но мы обращаемся к Богу, к Нему устремляем наши взоры». В этом рассказе много замечательного: 1) процессия совершается среди иллюминации; 2) народ идет рядами в двух отдельных массах мужчин и женщин, чтобы, как замечает талмуд[290], не дать повода к шалостям; 3) четыре старца с факелами пляшут, воспевая гимны; 4) церемония заканчивается после петухов обращением то к востоку, то к западу. Здесь действительно пляска стоит близко к культу, но, как видно из всего этого описания, обстановка праздника сильно отзывается не еврейским духом. Огненная башня, танцы с факелами в руках, пение петухов, указывают обстановку культов египетских и ассирийских, а туры, образуемые обращениями то на восток к солнцу, то на запад к храму, не отличаются от туров астрономической пляски, введенной Нумою Помпилием в культы римские и отчасти остающейся доселе в некоторых местностях Сицилии, и в этом смысле можно согласиться с Пруденцием, что пляски позднейшего празднования кущей у евреев были мерзостью, но вовсе не в смысле гнусных мистерий[291]. Как близко напоминало это позднейшее еврейское празднование помпу египетского богослужения, видно из того, что языческие писатели Тацит[292], Плутарх[293], смотря на эти празднества, заключали, что евреи поклоняются Бахусу Озирису. Конечно, это предположение абсолютно ложно по отношению к внутреннему содержанию еврейского культа, но с внешней стороны вид пляшущих старцев и пляшущих женщин, может быть с тирсами и масличными ветками в руках как в хороводе Иудифи[294], на подобие вакханок, мог ввести в заблуждение римских писателей. Но, если такое заблуждение простительно римским писателям, то его нельзя простить новейшим писателям, полагающим, как например Кальмет, что в самом храме иерусалимском были девы вакханки или баядерки для храмовой пляски[295]. Иосиф Флавий положительно говорит, что пляски имели место только за стенами храма и прекращались при вступлении процессий во двор храма[296], не говоря уже о том, что о плясках не упоминается в законодательстве Моисея и в храмовых установлениях Давида, что было бы необходимо, если бы пляски имели у евреев какое нибудь религиозное значение. Заключения Кальмета от частных и исключительных случаев употребления пляски вне храма в процессиях к содержанию танцовщиц при храме похожи на то, как если бы кто на том основании, что в праздничных процессиях католической церкви иногда открывают шествие девочки, одетые в белом, усыпающие путь цветами, заключил, что католическая церковь имеет у себя штат цветочниц. Что касается призывания, заключающегося в псалмах «хвалить Иегову в ликах» (хороводах)[297], то это относится к домашней жизни народа. Хоры поющих и пляшущих можно сказать не прерывались пред воротами древнееврейских городов, куда, по изображению Библии[298], молодые собирались петь и играть, а старцы беседовать и посмотреть на веселье юности. Таким образом словами: хвалите Иегову в ликах псалмопевец увещевает даже эти домашние игры устроят во славу Иеговы.

Об особенной профессии плясунов в древнейшее время не упоминается. Только в книге Песнь песней[299] говорится о вошедших в пословицу хороводах города Маганаима, лежавшего на границах колена Гадова и Манассиина:

По всей вероятности город Маганаим первоначально был центром какого-то хананейского культа, может быть культа Молоха и Астарты, и прославился своими баядерками. Нужно сказать впрочем, что у евреев не был распространен обычай содержать рабов и рабынь для увеселения себя плясками. В торжественных случаях пиршеств эту обязанность принимают на себя члены семейства. Кто не помнит истории дочери Ирода Антипы, приведшей в восторг своею пляскою отца и вельмож[300]? Это было уже совершенно в духе греков, по педагогике которых пляска также необходима для тела, как музыка для духа; та и другая должны отличать свободного человека, а не раба. Получить пальму одобрения в пляске в последнее греческое время домогались даже больше, чем заслужить похвалы нравственными и умственными достоинствами. Турнирами для состязаний в танцевальном искусстве были как места общественных собраний, так и частные дома, при всяких сходках и пиршествах. Предложение награды, объявленное Иродиаде, также вытекало из обычая раздавать призы знаменитым танцовщицам. Что касается характера и вида древнееврейской пляски, то она должна была приближаться к египетской, хотя, конечно, в смысле совершенно обратном принятому патером Ривэ, по которому Египтяне приходили учиться священным формулам пляски у Евреев[301]. Сущность египетской, сирской и еврейской пляски состояла не в одном только упражнении ног а вообще в выразительных жестах; часто танцор исполнял свое дело не сходя с места, описывая эволюции головою, руками и корпусом[302]. Конечно древнееврейские плясуны едва ли могли выкидывать удивительные пируэты, встречаемые на памятниках египетских, которым могут позавидовать лучшие канатные плясуны настоящего времени[303]. А за сравнительную хотя и вынужденную скромность плясунов еврейских говорит замечание Флавия, касающееся впрочем позднейшего времени и исключительных обстоятельств, что знаки обрезания тщательно скрываемы были при общественных плясках[304], что нельзя сказать о плясках египетских.

Боимся, что читатель, проследивший нашу статью, изумится недостатку точных и определенных выводов о существе древнееврейской музыки и пения. Смеем сказать, что мы не оставили без внимания ни одного сколько нибудь замечательного изследования по этому вопросу, могущего бросить свет на его решение. Но мы не имели смелости патера Маттея или рабби Абрагама, доказывавших, что древнееврейская музыка представляла высочайшую степень совершенства и владела всеми средствами современной музыки до самых тайн генерал-бассо, и что, следовательно, для определения характера ее можно не только пользоваться нынешними музыкальными терминами, но даже прямо изучать дух еврейской музыки по Бетховену и Моцарту[305]. Мы не могли рисковать даже, вслед за Кальметом, внести в строй древнееврейский греческие ноты и вызывать тени древних левитов на соревнование в музыкальных конкурсах с греками[306], не могли потому, что знали, что музыканты иерусалимского храма своею простою и строгою музыкою не могли соперничать даже с капищами Ваала, отвлекавшими израильтян от иерусалимского богослужения своею легкою музыкою и баядерками. С другой стороны мы не могли разделять непомерного страха Dom Caffiaux, безусловно отвергающего всякое предположение о еврейской музыке, буквально неуказанное в Библии и представившего в своем исследовании голый перечень текстов, говорящих о музыке и музыкальных инструментах без всякой мысли[307]. Из всех гипотез о древнееврейской музыке мы почли самою правдоподобною ту, которая сближает музыкальное искусство евреев с египетским, не только потому, что этой гипотезы держатся лучшие археологи, считающие музыку евреев на столько сходною с египетскою, «что евреев в этом отношении можно называть египтянами, а египтян евреями», но и потому, что этого требуют самые обстоятельства еврейской истории, вытекающей своим гражданским корнем из Египта, сохранившего на своих памятниках документы, касающиеся всего древнего мира. Таким образом мы считали себя в праве обратиться за описаниями древнееврейских инструментов к мемуарам замечательнейших египтологов в особенности Виллото и Шамполиона младшего. Но так как в катакомбах египетских открыт пока только остов древней музыки, ее внешняя история без оживляющего ее духа, то для описания внутренней стороны музыкального искусства мы были лишены прочной почвы. Музыкальная акцентуация могла бы разъяснить эту сторону, если бы был найден ключ ее древнего значения и понимания, по всей вероятности сокрытый где нибудь под пирамидой и ожидающий еще своих Виллото и Шамполиона. Наконец долгом считаем заметить, что целью настоящего исследования были не интересы истории музыки, а составление пособия к пониманию музыкальных терминов встречающихся в Библии, особенно в величественной но мало понятой еще Книге Псалмов.