Казалось бы, штамп, а какими смыслами вдруг заиграло – одно лишь слово добавили!
«Любовь. Сила и справедливость» замелькало в газетах.
«Любовь, сила и справедливость!» повисло у входа в городской парк.
раздавалось прохожим.
Плакаты неслыханного содержания в одну ночь появились на стенах домов и заборах:
– «Сила любви и любовь к справедливости!»
– «Справедливость и сила любви!»
– «Справедливость и силу – в любовь!»
Косолапов понимал, что напоить весь город ему не удастся, а потому считал недопустимой ситуацию, когда трезвое молчаливое большинство наблюдает шумливую пьянку избранных. Подкармливать местных папарацци рожами, опрокинутыми в салат, он не собирался. По замыслу Косолапова, демонстрация свадьбы как силы – как силы и справедливости! – будет условно трезвая (в той степени трезвая, в какой это может выглядеть не фальшиво и не комично); вместе с тем необходимо пытаться создать атмосферу настолько грандиозного праздника, чтобы каждый себя уважающий горожанин счел своим долгом за свой же счет беззаветно дерябнуть в гостях или дома. Вовлеченность в процесс должна быть максимальной.
Стол обязан быть длинным, но скромным. Никого не дразнить изобилием.
И главное, не давать пить жениху. Косолапов не был уверен в Тетюрине, вдруг сорвется. С одной стороны, казалось ему, он Тетюрина понял уже хорошо, и, по здравому смыслу, тот не сделает ноги, но, с другой стороны, Косолапов знал наизусть роль Подколесина и помнил ужас провала своей постановки «Женитьбы».
На Тетюрина надели новый костюм. Брюки были велики в талии. Мог ли Тетюрин похудеть, пока шили костюм?
Тетюрину дали костыль, он бы и без костыля мог, но так решил Косолапов – костыль шел Тетюрину. А Тетюрин шел с костылем. С костылем было легче идти.
Он хромал неподдельно, он чувствовал слабость в ногах, у него неохотно сгибались колени.
Тетюрин плохо соображал, что происходит. Тетюрин переставал различать своих и чужих. Не мог оценить число лиц, его окружавших. Мало ли, много ли. Кто такие.
Вяло улыбаясь, он скользил взглядом по нацеленным на него объективам, не понимая, кто снимает его. По местному ли покажут его телеящику, на всю ли страну, на всю ли планету, всю ли Вселенную, Тетюрину все было похер.
Несли бы его в паланкине, он бы не удивился. Он бы не удивился, если бы путь его был усыпан лепестками роз. Если бы за аляповатым корпусом санатория «Притоки» стоял караван верблюдов, навьюченных тюками с приданым.
– Витя, ты бледен, – сказала Несоева.
В ответ он улыбнулся, то есть сменил одну улыбку другой, став на себя в очередной раз не похожим.
– Виктор Афанасьевич, – подошел кто-то из «нашей» команды, с кем Тетюрин до сих пор не общался ни разу, – вам тут подарок из Петербурга. Поэт Григорьев анаграммировал вас. Будьте готовы, мы огласим.
– Я не Афанасьевич, я Александрович.
– Не может быть.
– Может. Александрович я, – повторил мрачно Тетюрин.
– А почему же он… Афанасьевича?…
– Александрович я!
Подошедший отпрыгнул – и, став отпрыгнувшим, убежал.
– В буковки все играем, в слова, – вслед ему пробормотал Виктор Александрович Тетюрин.
Корреспондентка «Вечерних огней» (будь внимателен – быть провокации) спрашивала, не собирается ли он в будущем стать губернатором, только и разговоров, что о Тетюрине.
– Нет. Я не политик. Я другой.
Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят. Это Жалкин, всенародно любимый актер, с корабля на бал, как с неба упал.
Он совершенно случайно здесь, он всего лишь хотел навестить, давно не виделись, друга старого, закадычного (будто бы) Леонида Станиславовича Богатырева, – вот приплыл, а тут, посмотрите-ка, никак элекции на носу?! Так держать, Богатырь! Что элекция – что эрекция! Сила и справедливость! И любовь, любовь, всему основа любовь!
Последнее относится к молодоженам.
Жених новой невесты один не узнавал Жалкина, – кто это такой с ними фотографируется? – стал между ним и Несоевой, обоих за плечи обнял, и лицо у него такое знакомое. «Жалкин, трах-тибидох!» – наконец сопоставил живого Тетюрин с тем, которого видел на телеэкране.
– Совет да любовь! – только и сказал им всенародно любимый актер, но и этого было уже достаточно, такое не забывается.
– Ты зачем тут капризничаешь? – спросил Филимонов. – Какая тебе разница – Александрович ты или Афанасьевич? Ну перепутал человек. Кто тебя знает по отчеству?
– Да мне-то что, хоть фамилию поменяйте. Васей Пупкиным назовите.
– Будешь Афанасьевичем, – сказал Филимонов.
На столе молодых было шампанское. Водкой «Богатырской» электорат угощался в режиме дегустационных презентаций – из тридцатиграммовых рюмочек. За лотками стояли студентки педучилища; детям и женщинам давали конфету «Руслан и Людмила».
– Поздравляю, папочка. – Жанна поцеловала Тетюрина. – Можно я буду называть тебя папочкой?
– Иди ты!..
– Папочка, ты меня теперь усыновишь?
Друзья по движению вручали подарки – и все символические.
Тетюрину подарили боксерские перчатки. От Богатырева лично – сборник былин и Кодекс чести самураев. Пусть новая невеста чувствует себя защищенной.
Анастасии Степановне преподнесли здешнего производства пластмассовую сетку от комаров – намек на противников «Силы и справедливости».
– Комары уже отошли, – говорил даритель, – иссякли силы у них, иссякли! Но на будущее… вдруг пригодится, потому что, дорогая ты наша Анастасия Степановна, спасительница ты наша, в деле твоем благородном зарекаться от гнуса никак нельзя!
Каждый подарок с притчей вручался.
– А вот подарок от известного петербургского поэта Геннадия Григорьева. Он составил анаграмму из имени, отчества и фамилии нашего замечательного жениха – как только он один и умеет. Знаете, что дает при перестановке букв ВИКТОР АФАНАСЬЕВИЧ ТЕТЮРИН? Дает удивительнейшее выражение. Слушайте: КОНЬ ЮН. И ФАРВАТЕР ВЕКА ЧИСТИТ.
Молчание.
Стоило отчество менять, подумал Тетюрин. О Боже.
– Я объясню. При анаграммическом вскрытии главное – интерпретация, поиск смысла полученного выражения. Не слон, не осел, а конь, благороднейшее животное, причем молодой конь, красивый, полный сил! И начинается новый век, а фарватер века, образно говоря, уже замусорен, завален, загажен. Кто-то ведь должен чистить фарватер? Наш герой, вот кто берет на себя эту достойную миссию!
«У меня лучше», – шепнула жениху Несоева. И спасительницей, и новой невестой ей, похоже, нравилось быть.
Тут же подвели итоги общегородского конкурса на лучшую анаграмму, затеянного еще до появления здесь Тетюрина. Первое место занял доктор Л. В. Харон из санатория «Притоки», специалист по болезням печени; второе – библиотекарь Ольга Жур; третье – водитель автобусного парка Евгений Румянцев. Им вручили подарки. Каждый из награжденных поздравил молодоженов.
Актер Жалкин спел песню под гитару.
– Горько, горько! – закричали все участники предстоящих элекций – тайные и явные, управленцы и управляемые, и даже сам Косолапов, присутствующий на свадьбе инкогнито.
Анастасия Степановна и Тетюрин поцеловались.
Они не придавали особого значения ритуальному поцелую. Просто Несоева не хотела обижать Тетюрина пустым напоминанием о несоответствиях, – не в ее ли жилах текла цыганская кровь? А Тетюрин не хотел обижать Несоеву недооценкой ее женственности и обаяния. Они поцеловались из уважения друг к другу – и как оказалось, достаточно неформально – собственно, так, как того и ждали от них кричавшие «горько».
Изумленно посмотрели друг другу в глаза.
В глазах Несоевой блеснул огонек (показалось Тетюрину).
– А что, – сказала ему тихо Несоева, – плюнуть бы на всю эту дурь и махнуть на Канары?…
Он покосился на Анастасию, шутит или нет. Прадедушка был цыганом. Прабабушку увел из-под венца. Представил: кто-нибудь умыкнет у него невесту прямо сейчас – позор на твою голову. Да хотя бы Богатырев. Чем не сюжет? Конец слухам о зоофилии.
Тетюрин хмыкнул.
Или нет – из конкурирующего блока. Каркар! Страсть и любовь. Ответ антитехнологов блока «Честь и достоинство».
Он засмеялся. Несоева тоже смеялась. Больно было смеяться Тетюрину. Больно и горько.
С места поднялась Анастасия Степановна, ей дали микрофон.
– Я сегодня утром подумала, – сказала Несоева просто и проникновенно, – счастлива ли я?
Она не торопилась с ответом – пусть все подумают. «Счастлива, счастлива!» – послышались выкрики.
– О да, я очень и очень счастливая. Вот мое счастье – близкий мне человек! (Она показала рукой на Тетюрина.) Вот мое счастье – моя любимая дочь! (Показала на Жанну.) И вот мое счастье – мои друзья… (Тетюрин перестал отслеживать движения руки Анастасии Степановны.) Мои друзья и мои соратники, мои единомышленники и те, кто меня благожелательно критикует, мои взыскательные оппоненты, вы все мое счастье! И вы, все вы, ради кого я работаю и воюю, воюю и вою, когда не выходит, не сплю по ночам, хочу, чтобы вышло, не мечтаю о выходных, но речь не о том, – вы, чьи имена я не знаю, но знаю: мы вместе, вот о чем речь, – вы все мое счастье!
Попытку аплодировать она пресекла энергичным взмахом руки.
– Я сегодня утром спросила себя: Анастасия, не стыдно ли быть счастливой тебе, когда столько вокруг несчастливых? И я ответила так: нет, не стыдно! Счастье, оно заразительно. Счастье, оно зажигательно. Считаю с этого дня себя обязанной быть счастливой. Но не хочу, не буду счастливой одна, хочу быть счастливой и буду вместе со всеми!
С жаром, с посылом продолжала Несоева:
– Быть счастливым, друзья мои, значит давать надежду на счастье тем, кто не счастлив еще! Мы все будем счастливы! Мое счастье – ваша надежда!
Овация потрясла окрестности. Кричали «ура».
– Браво, Тетюрин! – услышал Тетюрин.
– Тим! Тим!
Счастливую, еще более счастливую, чем молодожены, передавали по рукам прославленную дворнягу. В прошлом Ушанка, а ныне Тим, она или он, лизало руки передающих – блаженнейшее существо. Руки тянула к Тиму Несоева. Ей подали его через стол, и Анастасия Степановна поцеловала собаку в нос, Тим в ответ лизнул ей лицо и смазал помаду.
– Вот счастье мое! – провозгласила Несоева.
– За любовь, за любовь к животным! – кричал Богатырев, ничего не боясь, ничего не скрывая.
И услышал снова Тетюрин:
– Браво, Тетюрин!
На секунду показалось ему, что этот Тим и есть тот Тим.
– Скажи, – сказали ему.
И он встал, чтобы сказать.
Он не знал, что он скажет. Он сказал бы что-нибудь. Он сказал бы, что человек сам кузнец своего счастья, что все должно быть в человеке прекрасно, что мы ответственны за тех, кого приручили, и что красота спасет мир. Всем хорошим во мне я обязан книгам, сказал бы Тетюрин.
Но, встав, он смутился немного. Потому что все, сколько было присутствующих (и отсутствующих) здесь (и не здесь), сколько было (и не было), – все ему аплодировали, жениху новой невесты.
И поднял он руку – и кто как понял этот жест – то ли как просьбу прекратить овацию, то ли как спорадическую попытку хоть как-нибудь защититься – от популярности, что ли.
Лишь один нехороший не хлопал в ладоши – угнетенный чудовищной ношей, он, появившийся невесть откуда, вытянулся, как тропический богомол в невероятном прыжке в сторону молодоженов.
Закрой Тетюрин телом своим тело новой невесты, или нет, не тело – и не телом закрой, а лицо – лицом, – все был бы подвиг. Но он и дернуться не успел, в чем была своя логика, ибо лишь для него, а не для нее, предназначался свадебный торт. Для него лично.
Будь премьер-министром Тетюрин европейской страны, или будь владельцем какой-нибудь Майкрософты, или президентом Всемирного Валютного Фонда, он бы знал, как сохранить лицо, но мученик скромных соблазнов, легкий, как пушинка, Тетюрин был отброшен сладкой липкой ударной волной далеко-далеко-далеко (как ему показалось) назад – стук-бряк затылком об стену, и, пересчитывая какие-то рейки недолеченным тем же затылком – тык, тык, тык, – сползал вниз, как дурак.
Инвалида, калеку, можно сказать! В новом костюме и с костылем!.. Есть ли совесть у вас, идиоты? Выродки и уроды, обидчивые бандюки из новоиспеченной элиты и ненормальные актуалисты с безумными своими проектами… И что тебе с того, что несчастного Дуремара уже мочат ногами? Почему так гадко во рту? Гадко, несладко? Дуремар, Дуремар, ты не тортометатель, а фекалометатель! Это не торт, а говно! Сделав мучительный вдох, подумал Тетюрин, что уже никогда не узнает, кто победит, а кто проиграет. Что не поплывет вместе с ним ни на какие Канары авантажная Анастасия и не расцветет у сестры кактус крайнция… Катя, солнце мое, я уже никогда, никогда не почувствую вкуса алтайского меда. Катя, прости! Чем я виноват? Неужели это конец? Неужели это конец? Ведь я молодой.
Конец.
Написал бы Тетюрин.
А Филимонов бы вычеркнул.