…Тетюрину снилось, что он лежит, как он и лежал спящим, но только бодрствует; он ощущает обе свои ноги – и правую, и левую, и даже видит обе, но притом знает про левую: она – фантом. Ее нет. Мысль об отсутствии левой была мучительна. Фантом немного затек, впрочем, как и правая, ничем не отличающаяся от левой, только тем отличающаяся, что Тетюрин знал, что та фантом, а эта – его. По отношению к левой ноге то было фантомное затекание, а по отношению к правой – естественное.

Во сне Тетюрин вспомнил о Катерине, и стало горько Тетюрину: Катя, Катенька, зачем я тебе такой?

Фантом шевельнулся. Не Тетюрин шевельнул своей левой, а левая сама шевельнулась – фантом не подчинялся воле Тетюрина. Скорее сам Тетюрин подчинялся командам несуществующей левой (он знал, что она не существует), – шевельнувшись, нога-фантом шевельнула всем целым, каковым себя еще мнил Тетюрин. Может, на сантиметр, но в целом – в целом он сдвинулся. И проснулся в испуге.

Обе ноги со всей очевидностью принадлежали Тетюрину. Разница между ними лишь в том была, что одна была правой, а другая левой. Камень с сердца. ОК. Обе мои. Он глядел на ноги, шевелил пальцами. Все получалось. Немного тревожила асимметрия сна – почему именно левая так отличилась, не потому ли, что именно слева съездили ему по голове? Он потрогал голову. На месте.

Он вспомнил, как сон, свое позавчерашнее пробуждение ото сна: пробудился он от щекотки. Кто-то трогал его за плечо, потом за талию. Открыв глаза, Тетюрин увидел седобрового старичка в белом халате, он снимал с Тетюрина мерку.

– Вы что – гробовщик? – спросил Тетюрин.

– Господь с вами, я портной.

– А зачем?

– Срочный заказ.

– На что?

– «На что, на что»… На костюм. На свадебный.

Из-за спины старичка образовался врач.

– Раз в рубашке родился, от счастья не отворачивайся, – произнес эскулап назидательно. – Все кости целы кроме одной. Через пять дней примерка – и гуд бай. Совет да любовь.

Он держал блокнот.

– Девяносто пять, – сказал старичок. – Теперь в талии… Семьдесят девять…

Доктор записывал.

Муж, бес в ребро, ушел к молоденькой, его играл Жалкин, который, вспомнилось, еще играл в том идиотическом клипе, рекламирующем пиво «Солнечное». Жена как бы Жалкина обратилась к экстрасенсу, который тут же воспользовался служебным положением в личных целях и направил свои колдовские чары на брошенную, несчастную женщину, а вовсе не на Жалкина. Однако жена беспутного Жалкина не дала себя совратить, колдун-экстрасенс остался с носом. Между тем молодая прелестница изменила герою с крутым без правил бойцом, а он, то есть герой, то есть Жалкин, стал пить, опускаться, забомжевал. Своих детей и жены считал себя не достойным. Был март, цветы распустились. Ну, музыка куда ни шло, запоминающаяся мелодия. Жена подобрала на вокзале, простила. Муж возвратился в семью.

Все, кроме музыки – дрянь. Жалко Жалкина, не тянет актер. Режиссура – ужасная дрянь. Беспомощные потуги изобразить правду жизни (если бы сказку! – так ведь нет: реализьм, бытовые подробности, претензии на правдоподобие!). Но более всего бесили Тетюрина диалоги. Картонные персонажи «Теплого марта» не владели естественным даром разговаривать по-человечески. Тетюрин был убежден: любой убогий сюжет можно спасти, заставь персонажей говорить по-людски. Порядок слов или их естественный беспорядок любую бредятину обезбредит, любую скрасит банальность. Но когда русский мужик говорит русской бабе: «Дай мне, говорит, шанс исправиться», а та, как и другая, да и он сам, чуть что: «Ты в порядке?» – друг другу, – хочется плюнуть в экран или смеяться Тетюрину.

Проблемы со смехом. Больно глотать, а смеяться – тем более больно. И еще, если смеялся, отдавало где-то справа в боку, что ли, где печень, куда и пальцем-то больно нажать. Не говоря о ребрах уже; из-за ребер трудно дышать. О тех же мозгах беспокоясь, врач просил не злоупотреблять телеящиком.

Тетюрин больше сидя ящик смотрел, чем лежа. Лежать он мог лишь на спине. На ногах передвигался, если не шевелил туловищем.

Палата у него была отдельная. Люкс. Был еще холодильник.

«Теплый март» уже третий раз показывали (Тетюрин видел второй). Местные теленачальники ненавязчиво подыгрывали «Силе и справедливости». Зрителей подкармливали серым Жалкиным, скоро он сам приедет сюда – из Москвы. Вот будет праздник.

«Ты в порядке?» – спросила добрая женщина беспутного, а теперь и бездомного Жалкина – еще не возвратившегося в семью; он полулежал на деревянной скамейке в убогом зале ожидания: нашелся. Ему было хуже, чем Тетюрину. А может, лучше – нашедшемуся. Сам бы он «хуже» сказал. По фильму – хуже ему, по жизни – хуже Тетюрину.

«Лида, прости…»

Потому что козел.

Сопливый конец отсекли блоком рекламы. Реклама была политическая. Кто во что, но в одну дуду. Клип Несоевой был не самым худшим. Вроде как у всех, в ту же дуду, но по-другому.

Хор такой закадровый. И это на фоне мельтешащей хроники: Несоева среди народа – старики, женщины, молодежь, дети смеются… Цветы. Большие такие буквы АНАСТАСИЯ СТЕПАНОВНА НЕСОЕВА разбегаются проворно и сочетаются в: А НОВАЯ НЕВЕСТА, ОНА И НАС СПАСЕТ – с большим таким восклицательным знаком!

Клип Несоевой не хуже, а лучше других, лучше всех – динамичнее, хоть и в ту же дуду.

Голос за кадром – для тех, кто не умеет читать, или не желает вспоминать буквы, или туго запоминает с первого раза – как заклинание (громогласно):

– А новая невеста, она и нас спасет!

И теперь уже сама спасительница Анастасия Степановна – не без компьютерной корректуры – крупным планом – в простоте мудрости:

– Любовь победит зло!

Реклама кончилась. Продолжение фильма. Плаксивое лицо Жалкина… «Лидочка…» – Тетюрин выключил. Второй раз до конца не вытерпеть, всему своя мера.

Но ведь нравится кому-то, кто-то искренне плачет… Злой ты, Тетюрин, злой.

Да, злой. Будешь тут добреньким.

На тумбочке лежали газеты, от одного взгляда на них Тетюрину становилось не по себе. В каждом номере было о нем.

Как его били. Кто и за что.

Как – это крепко. Кто – то враги. А за что – за любовь.

Не за общее дело, а за крепкое чувство. Не как рядового члена команды, а как влюбленного в женщину, любить которую опасно для жизни, ибо она сама способна ответно любить, а против высокой любви орудует слепая ненависть.

Большая фотография Несоевой. Заголовок:

ТАЙНА НАШЕЙ ЛЮБВИ!

Тетюрин не верил глазам, перечитывая:

Его били из-за меня. Я должна об этом сказать. Виктор приехал ко мне, он живет в Петербурге. Я старше, значительно старше его. Но ни расстояния, ни разница в летах нашей любви не помеха. Да, мы любим друг друга – и любим давно! Любим нежно, трепетно, безотчетно!

Мы хотели пожениться, вот наша тайна.

Мы хотели пожениться, не привлекая к нашему браку внимания, это же частное дело, не так ли? Мы задумали пожениться после вашего свободного волеизъявления, дорогие друзья, которое состоится, как вы помните, 29 сентября и на которое я призываю всех вас прийти. Я считала невозможной свадьбу до этой даты, я боялась, что меня обвинят в саморекламе. Вот, скажут, Несоева, нашла себе молодого жениха. А что он нашел в Несоевой? Виктор не понимал моих опасений, называл предрассудками, он считал, что мы должны быть вместе без всяких поправок на то, что скажут о нас другие.

Он приехал ко мне, чтобы побыть рядом со мной, чтобы поддержать меня в этой нелегкой изматывающей душу предвыборной схватке. А мне нелегко, мне, женщине, трудно. Вы видите сами, что происходит вокруг. Не надо было ему приезжать. Я должна была отговорить Виктора от поездки ко мне в это трудное время!..

Его били жестоко, били, как бить должны были меня, всю силу ненависти к «Справедливости и силе» обрушили на мою любовь, на беззащитного, справедливого и духовно прекрасного Виктора. Он писатель, переводчик триллеров и женских романов, возможно, вы читали «Маньяк из преисподней» и «Грани любви». По сути, они били меня, ибо он и я – мы давно уже одно целое.

Я чувствую кожей своей удары их острых ботинок.

Виктор, прости!

Тетюрин не знал, плакать ему или смеяться. Смеяться было больно, а плакать – глупо. Никто с ним даже не посоветовался, у него не спрашивали разрешения, его именем распоряжались запанибратски, по-свойски.

Тетюрин без труда атрибутировал текст. Автор – Негожин. Да и этот привет: Виктор, прости! – чисто негожинское издевательство.

Теперь он сочинительствует за Тетюрина. Буква «Негожин» заменила букву «Тетюрин».

Когда он пришел в больницу и принес газету с эксклюзивным интервью, написанным от лица Тетюрина (как Тетюрин любит Несоеву), Тетюрин послал Негожинана.

Тогда пришел Филимонов с тем же проектом. И он был тоже послан Тетюриным.

Но позавчера Тетюрин согласие дал. Косолапов лично приходил уговаривать. Тетюрин сопротивлялся, конечно, возмущался, конечно, не находил, конечно, слов, хватая воздух ртом, ап-ап, говорил, ты просто пользуешься моим положением. Но Косолапов аккуратно и въедливо, гипнотически-благожелательно-въедливо объяснял Тетюрину необходимость нетривиального шага. Получалось, что по жизни тетюринской, согласно Косолапову, Тетюрину только того и не хватает – женитьбы на Анастасии Степановне. Это, понимаешь ли, как Сахалин для Чехова – взял и поехал.

– Стоп! При чем тут Чехов? При чем тут Сахалин?

Не Тетюрину о Чехове слушать, Тетюрин о Чехове знает, Чехов, кстати, на Сахалин от Лики Мизиновой рванул, чтоб не жениться!

(Так или не так, не суть важно. Да и был ли Чехов воще?…

Чехов, Шекспир…)

– А! – всплеснул Косолапов руками. – Жениться! Ему угрожал реальный брак! Понимаешь – конкретный! А тебе предлагается – художественный брак, артистичный, концептуальный, брак-вызов, брак-всплеск! (От слова «фиктивный» Косолапов воздерживался.) Ты же сам художник. Неужели ты упустишь такую возможность? Это же мировой перформанс, ты же чувствовать должен!

– Не надо меня парить! – возмутился Тетюрин. – Я не воспринимаю твой дискурс! Горбатого лепишь, не хочу, Герман, не хочу!

– Не верю, – ласково произнес Косолапов, – ты прекрасно все понимаешь. В том, что мы делаем, есть своя художественная непреходящая ценность. Ради нее можно было бы согласиться на жертву, но от тебя даже никакой жертвы не требуется. От тебя хотят всего лишь пассивного участия в коллективной акции. В ранге статиста. И все.

– Я с Несоевой не знаком даже, – сказал устало Тетюрин, – даже не разговаривал ни разу! Вы с ума все сошли!

– И отлично, что не разговаривал! Тем лучше! Ты же художник, ты же артист!

– Марионетка! Театр марионеток!

– Правильно – марионеток, только не ты марионетка, а теперь все мы рядом с тобой марионетки.

А ниточки в твоих, Витя, руках. Теперь ты дергаешь. Машина запущена, не остановить. Ты читал газеты. Все от твоего согласия зависит, от твоей доброй воли.

– Да идите вы все! – взъерепенился Тетюрин. – Я даже обсуждать не собираюсь этот бред!

– То есть как? То есть ты что же… вышел из игры?

– Какой игры?! Какой к черту игры?!

– Нет, подожди. Уж не думаешь ли ты, что тебя так возьмут и отпустят? Сам тут наизобретал креативщины, а теперь, значит, в кусты? А кто за базар отвечать будет?

– Какой базар? Какой базар?

– Про собачку базар, про любовь с первого взгляда. Или это не твоя история? За базар отвечают. Не знал?

– Я уже за все ответил! За все!

– Ну, леченье твое, ты не волнуйся, мы берем на себя, тут все оплачено, это святое… А вот издержечки другого плана, это уж придется с тебя вычесть. А как же? В твой собачий проект капитал инвестирован, и не только интеллектуальный. Может, тебе смету показать? Ты хотя бы знаешь, сколько полоса газетная стоит?

– Да не надо мне ваших денег! Подавитесь моей зарплатой! – в сердцах закричал Тетюрин.

– Зарплатой? Нет, зарплатой ты уже не отделаешься, тут бабки покруче. Я даже на счетчик не намекаю… Сам должен понять.

– Тааак! – протянул Тетюрин, присвистнув. – Так это наезд?

– Ну уж не знаю, как тебе объяснить. С меня ведь тоже спросят.

– Так ты, Герман, просто бандит?

– Я не бандит, я художник.

– Как же мне с тобой разговаривать после того, что ты сказал мне? Ты же бандит. Обыкновенный пошлый бандит.

– Ты нас кидаешь, а я бандит? Да еще и пошлый?

– Где я кидаю? Кого?

– Нас! И не просто кидаешь, ты нас опускаешь! – он показал, как опускает. – Вот как ты делаешь. Меня кем только не обзывали, но пошляком – ни разу, никогда в жизни!

Косолапов, похоже, обиделся. Тетюрин молчал.

– Я понимаю, если б хоть жертва от тебя какая-нибудь требовалась, – поборов обиду, начал о своем по второму кругу Герман Федорович Косолапов. – Хотя бы усилие… Ни хрена! Пользуйся готовым. Твой же друг Негожин Костя из кожи вылезает, старается. А мы просто капризничаем! Побыть на собственной свадьбе не хотим! И потом вместе с невестой два-три раза на людях появиться… Делов-то! О чем разговор, Витя? Я же с тобой не хочу ссориться, поверь. Мне нравится, как ты работаешь. Я с тобой дружить хочу. Впереди столько дел еще. Давай по-хорошему. Мы с тобой художники, Витя, а не бандиты.

Потом, вспоминая эту беседу, Тетюрин не переставал удивляться тому, что тема вознаграждения практически не развивалась. Ну упомянул Косолапов о гонорарии, о тысяче баксов – о! тысяча баксов! – ну назвал их (ее, тысячу баксов) «приданым наоборот», а так больше давил на сознательность, на совестливость, на художественное чутье Тетюрина.

– Тебя же никто не заставляет детей заводить с Несоевой! – вразумлял Косолапов. – Это брак-символ, это знаковый брак! Без контекста он немыслим. Не было бы контекста, не было бы этих элекций несчастных, стал бы я с тобой возиться?!.

– Знаешь, Герман, я женюсь, я тебе не говорил, но я давно жениться хочу, у меня есть на ком, у меня подруга красавица, мы два года вместе живем, боже, как я ее люблю, как я ее люблю, ты просто не знаешь! Все, решил, женюсь! Катя.

– Когда ты женишься?

– Вот приеду домой и женюсь.

– Женись – кто тебе мешает? Я рад за тебя. Через месяц-другой разведем тебя с Несоевой, ты даже знать не будешь, и подруге своей не говори, я все на себя беру, это ж формальности – разводы, печати, дело техники, главное, чтобы сейчас, на этой свадьбе – здесь и сейчас!.. Книжку твою выпустим, я тебе в Москве такой промоушн устрою! Ну Витек, ну пожалуйста, позволь тебя женить – чисто формально! Не пожалеешь!

– Женюсь, женюсь, – повторял Тетюрин, не слушая Косолапова.

– Хочешь верность сохранять, сохраняй, – сказал Косолапов.

– Женюсь, женюсь, – повторял Тетюрин.

Между тем блефовал Косолапов. Ни в какой тупик не загонял его Тетюрин – отказался бы, и ничего б не случилось. На случай отказа Косолапов подготовил уже другой сценарий, пускай менее выразительный, но зато и не хлопотный вовсе. Тетюрин по-прежнему остается женихом Несоевой, наработки не теряют силы. История любви, собачка Тим и все такое… «Слезы мешают жить». И то, что Тетюрина враги Несоевой отметелили подло с целью нагадить Анастасии Степановне, главным козырем остается, от этого никуда не уйти. Так отметелили, гады, что свадьбы не будет. Ну и пусть свадьбы не будет. Обидно. Но тем хуже для них, для врагов «Силы и справедливости». Народ у нас, как известно, жалеет битых, изгнанных и уволенных.

– Соглашайся. А там поглядим. Там видно будет.

– Что значит «видно будет»?

– Ну… может, у вас и здесь получится что-нибудь… Откуда я знаю. Я в личную жизнь не вмешиваюсь.

– Но ведь это абсурд! Герман, это абсурд, абсурд, абсурд!

– Ты разлюбил абсурд? Мне казалось, абсурд – это твоя стихия?

На такое Тетюрин не нашелся ответить.

– Ты не торопись, ты подумай до вечера. Не горячись. Я приду.

До вечера он добросовестно думал – в частности, о материальных благах, о той же книжке с промоушном и о тысяче баксов. Вечер не наступил еще, а он уже догадался, что в принципе согласится. Но надо быть перед самим собой до конца честным. Надо самому понять, почему он пойдет на это. Угрозы тут, конечно, ни при чем, не на того напали. И любовь к искусству ни при чем (иначе было бы просто по-идиотски). Тогда – почему? А потому. Тысяча баксов. Он заработает на браке с Несоевой на свадебное путешествие с Катькой! Вот человеческий аргумент, а вовсе не идейные соображения и не художественное чутье. Все-таки его натура была не такой художественной, какой виделась Косолапову. А может быть, он просто профессионализировался.

А может быть, хитрый Косолапов как раз и рассчитывал в конечном итоге на стремительную профессионализацию Тетюрина.

На элекции в Новосибирске он обязательно возьмет Тетюрина себе в команду.

И в Пензе. И в Челябинске. И в сопредельной республике Беларусь.

А там, глядишь, и в Госдуму. А там, глядишь, – президентские.