Ушанку поселили на частной квартире в Косом переулке, в двух шагах от гостиницы. Рита чаще стала отлучаться из штаба, теперь она проводила время с Ушанкой – приручала к себе. Выгуливала в скверике под окнами на противоблошином поводке. С блохами ей поручили раз и навсегда разобраться. Ушанка оказалась очень смышленой собакой, она позволила вымыть себя инсектицидным шампунем и обработать шерсть аэрозолем – и даже ни разу не тявкнула.

Кроме того, Рите поручили позвонить в Санкт-Петербург поэту Геннадию Анатольевичу Григорьеву и поторопить его с анаграммой Леонида Станиславовича Богатырева.

Рита звонила раз восемь, никто не снимал трубку. Наконец попала на автоответчик.

– Геннадий Анатольевич, – сообщил автоответчик, как водится, голосом своего хозяина (в данном случае заметно нетрезвым), – к сожалению, отсутствует. Он будет рад, если вы оставите информацию после звукового сигнала.

– Геннадий Анатольевич, – обратилась Рита к автоответчику, так и не дождавшись обещанного сигнала. – Вы собирались проанаграммировать Леонида Станиславовича Богатырева. Мы очень ждем вашу анаграмму. Сообщите, пожалуйста, если вы ее уже составили. Успеха вам. До свидания.

– До свидания, – сказал автоответчик и повесил трубку.

4

– У вас продается славянский шкаф? – спросил Тетюрин и, отступив на шаг, стукнул по плечу стоявшего у стены с таким расчетом, чтобы тот повернулся не в ту сторону.

– Тетюрин! – воскликнул Костя Негожин, извернувшись волчком (он читал «монолитовское» дацзыбао, на века приклеенное к стене речного вокзала).

Некоторое время они похлопывали друг друга по спинам: Тетюрин Негожина обеими, а Негожин Тетюрина только левой руки ладонью и пустой пластиковой полуторалитровой бутылкой, которую он держал зачем-то в правой.

– Политолог Самсонов, – сказал Тетюрин, когда объятие завершилось, – ты разоблачен, злобный враг. Лишь один ты мог написать «опустив очи долу»!

– Молодец, – посерьезнел Костя Негожин. – Я о тебе тоже все знаю, ты живешь в гостинице «Звездная».

– Вот как? – все еще улыбался Тетюрин.

– И пиаришь у Косолапова, – добавил Негожин (а это уже не шутки).

– Так. Интересно.

– Разведка не спит. Пойдем?

Они поднимались по Новофедоровскому переулку, шли в сторону городского парка.

– Косолапова нет в городе, – обязан был сказать Тетюрин.

– Не смеши.

– А по-твоему, есть?

– Есть и живет в несоевской резиденции. Строчит книгу «Разноцветный пиар». У него договор с издательством «Брэк». В декабре обязан сдать текст. Двенадцать авторских листов. Это немного.

Ошеломленный Тетюрин остановился.

– Источники не выдаем. Я даже знаю, что у твоего Косолапова проблемы с печенью. А гемоглобин у него девяносто четыре. Ты знаешь свой гемоглобин?

Тетюрин, конечно, не знал ни свой, ни тем более Косолапова.

– У тебя-то в норме, – оценив Тетюрина взглядом, сказал Негожин.

Направлялся Константин, как выяснилось, за лечебной водой, потому и взял пустую бутылку. Воду из источника выдают утром и вечером, таков порядок. Через двадцать минут павильон закроется, не будет воды до утра. Они ускорили шаг.

– На кого ж ты работаешь? – спросил осторожно Тетюрин.

– Лучше спроси, против кого. Против всех.

– Вообще всех?

– Всех. Мы за то, чтобы выборы не состоялись.

Павильон располагался за аттракционами – в южной стороне парка. Будучи филиалом санатория «Притоки», он представлял собой помпезно-величественное сооружение, воздвигнутое еще при позапрошлом режиме. К павильону вела центральная аллея, по которой бегала стая бездомных собак и грузный человек в черном трико, собиратель бутылок, ехал на велосипеде.

– Это что же за сила такая?

– Да вот есть такая. Представь.

– Рука Москвы?

– Ну, знаешь, Москва многорука. Как бог Шива, дружок. Ты сам-то чья рука?

– Откуда я знаю, чья я рука.

– Рука, а не знаешь.

Последние посетители покидали павильон – старичок и старушка; старушка держала бидон. Другая старушка стояла у входа, продавала кабачки и самодельные шлепанцы. Стены павильона были заклеены листовками.

– Ты вот чья-то рука, а там другая рука и тоже чья-то, а там третья чья-то рука, а может, вы, руки, руки золотые, все одному организму принадлежите… А я не рука, нет, я, мы… мы – седалище. Свинцовое такое, тяжелое… На разработочки – ых!.. на ваши – и нет выборов! Правильно я говорю? – спросил Негожин женщину, поставленную у крана на раздачу воды.

– Вы пейте, пейте, ребята. Четыре стакана в день, натощак, все как рукой снимет.

– Что же это за организм, который дело рук своих сам же и давит, да еще задницей? Тут Шивой не пахнет.

– Тридцать два градуса, – наливая Негожину воду из крана, сказала женщина. – Теплая. Самое то.

– А почему ржавая такая? – поинтересовался Тетюрин.

– Железо и соль, – кротко ответила наливальщица.

– Вот, смотри! – обрадовался Негожин: на мраморной плите лежала кипа бесплатных газет. – Мое! – он взял верхнюю.

– Да хоть все забирайте, – отреагировала хозяйка, – мне не жалко.

Тетюрин читал, где показал Негожин.

Евгений Тимофеевич Самсонов в отличие от других политологов высказывается доступно и прямо. Он не любит юлить. Его книга «За кого не надо голосовать» обещает стать бестселлером. Евгений Тимофеевич любезно согласился ответить на вопросы нашего корреспондента

.

– Если у вас язва, если почечная болезнь… – пиарила женщина воду, – если, не дай Бог, печень и селезенка…

Корр. Так за кого же не надо голосовать?

– Если сон плохой, если запоры…

Самсонов. Если вы хотите, чтобы вами избранный депутат при каждом появлении на экране увеличивал у вас уровень адреналина в крови…

– Если газы плохо отходят…

…выбирайте клоунов, психопатов и демагогов. А если вы ждете, чтобы он…

– Я это читал, – сказал Тетюрин. – Ты здесь объясняешь, почему нельзя голосовать за представителей высшей школы… (Под представителями высшей школы подразумевался, по-видимому, кандидат Марков, ректор местного пединститута.)

– Но если у вас обострение, – строго сказала женщина уходящим приятелям вслед, – тогда прежде – к врачу!

– Я рад, что я здесь, – признался Негожин на улице. – Хоть можно здоровье поправить.

Темнело. На небе появлялись первые звездочки.

Тетюрин купил шлепанцы у бабуси; в гостиничном быту он до сих пор обходился без тапочек; кинул их Негожину в пакет.

Здоровье поправить можно и другим способом, – эта мысль пришла сразу обоим. Негожин сказал: «Я угощаю!» Он знал хорошее место, где поправляют здоровье. Место называлось «Блудный сын». Оригинально, подумал Тетюрин.

…Лишь один посетитель сидел в «Блудном сыне». Бармен с удивлением посмотрел на вошедших, – по-видимому, он уже не чаял сегодня кого-нибудь увидеть еще. Тетюрин посмотрел наверх: ножками к потолку были прикручены стулья, штук семь – скромная дань сюрреализму.

– Хорошее место, но не вполне популярное, – сказал Негожин Тетюрину.

И здесь лежали газеты на стойке. «Политолог Самсонов» бросалось в глаза с первой же полосы. Газеты, конечно, могли бы кого-нибудь соблазнить безупречной бесплатностью, но только не Тетюрина. Однако угощал Негожин-Самсонов, и Тетюрин взял газету из вежливости.

Константин сам выбирал, что пить и что есть, и даже столик был объектом выбора Константина. Тетюрин сел. Музыка текла, как вода из крана, ритмичная, однозвучная. Политолог Самсонов втолковывал читателям, почему нельзя голосовать за артистов и журналистов.

Корр. Про артистов я могу понять, а вот журналисты…

Самсонов.…То, что журналистика – вторая древнейшая, знает каждый. Но даже не в этом дело. Журналист с его умением наэлектризовывать общество обманывает прежде всего себя. Ему начинает казаться, что он-то и есть тот самый избавитель народа от всяких напастей, что без него уже ни…

– Понятно, – сказал Тетюрин; удар наносился по Матусовскому, редактору газеты «Разводящий».

– Читай, читай, – навязывал Негожин свои креативы; сам он сел так, чтобы видеть вход; «как Штирлиц», подумал Тетюрин и перескочил через два абзаца.

Корр. Я ведь тоже, знаете, журналист…

Самсонов. Что ж, у вас есть шанс. Найдите денежный мешок, убедите своего покровителя в ценности вашей харизмы, откройте газетку за полгода до…

– Посмотри-ка, – сказал Негожин. – А я и не заметил сразу. Ты знаешь, кто там сидит? Только не резко.

Тетюрин обвел как бы невзначай помещение взглядом; единственный кроме них посетитель, человек лет тридцати, коротко стриженный, худощавый, в черных очках, к числу знакомых Тетюрина не относился. Перед ним стояла нетронутая кружка пива. Он сидел неподвижно и прямо, как манекен. Поза восковой неподвижности.

– Это Дуремар, – сказал Негожин. – Тортометатель.

– О, – отдал дань уважения Виктор Тетюрин. – Я читал, кажется, в Бельгии есть такие…

– А это их эпигон. Там организация целая, а это герой-одиночка. Готовит сюрприз. Еще посмеемся.

– Может, он приехал на воды. Лечиться.

– Все мы лечимся, – Негожин сказал.

– Он действительно похож на больного.

– Я и говорю, маньяк.

Негожин, считавший научно обоснованной нормой глотка – 30 г., каждый тридцатиграммовый глоток сегодня запивал ржавой целебной водой – бутылку он поставил на стол рядом с графинчиком. Лишь после третьей рюмки Тетюрин согласился на ржавую воду.

Теперь он откровенно рассматривал Дуремара. Тортометатель напомнил Тетюрину тропического богомола, не то затаившегося от злобы внешнего мира, не то ожидающего несчастную жертву.

– Пацаны тотализатор затеять готовы, кому он тортом по морде захуячит…

– Да ну?

– Смертник, – сказал Негожин. – Это в Европе можно Биллу Гейтсу по фейсу, и ничего. А у нас как минимум покалечат. Ему уже и ребра ломали, и руку вывихивали…

– Зачем же он так?

– Маньяк. Никто не знает, что у него в голове.

– Получить по роже тортом при всех, – представил Тетюрин, – это же финиш, конец…

– Ну ты просто впечатлительный очень. А другой скажет, признание. Еще заслужить надо, чтобы он в тебя тортом швырнул. Он не каждого оформляет. А вот это? Взгляни.

Взглянул. Самсонов оттягивался на независимых. Независимые – самые зависимые, за них голосовать ни в коем случае нельзя. Ни один уважающий себя человек не проголосует за независимого.

Следующий материал был откровенно женоненавистническим. Была бы воля политолога Самсонова, он бы запретил регистрировать женщин в качестве кандидаток. «Камушек в огород Несоевой», – подумал Тетюрин.

– Читай, читай.

– А ты сам не маньяк?

– Я просто свою работу люблю.

Тетюрин читал нехотя.

Корр. А как насчет «крепких хозяйственников»?

Самсонов. А как насчет «знатных доярок» и «передовиков производства»? Ведь тот же принцип. От «крепкого хозяйственника» в парламенте пользы не больше, чем от «знатной доярки». Больно смотреть, как такой хозяйственник не может себе найти места в зале заседаний, он просто не знает, что ему делать здесь. Вот он бросил ради депутатской скамьи свое хозяйство, поменял, можно сказать, профессию – и сразу же перестал быть «крепким». На заседания ходить ему скучно, он и не ходит, хозяйство тем временем чахнет, пользы нет никому.

«Пользы нет никому…»

Тетюрин и не заметил, как сменилась музыка, стала мягче, ровней, мелодичней.

Кто же знал, что здесь будет стриптиз?

Гибкая, раскованная, она возникла словно из воздуха. До этого момента ему и в голову не приходило, что сидят они около самого подиума. Маленькая компенсация за «крепких хозяйственников».

Она была в белом, в ярко светящемся белом, такой осветительский трюк, а белое то было полупрозрачная накидка, с которой она легко сейчас расставалась, и туфельки на высоченных шпильках. Она была так близко, что можно было (нельзя!) дотянуться рукой, если податься вперед; так близко, что он подался назад, чтобы не злоупотреблять крупным планом и не терять ощущения реальности, которым он вдруг задорожил в силу несильного опьянения. Все-таки ее ресницы ему показались чересчур огромными, тогда как не были главными в ее обольстительном образе и даже не были накладными, и губы тоже показались большими, тогда как были просто губами, но вызывающе маленькой – грудь, и едва заметен был еще над очень условными трусиками слева, где низ живота, недобравший загара тонкий шов, бережно исполненный аккуратным хирургом, след расправы над аппендицитом, – как у Катьки, такой же; фактуру того Тетюрин помнил кончиком языка. Стриптизерша проделала все свои штуки с шестом – с неторопливым залезанием едва ли не под потолок, всякими прогибаниями, извиваниями, перетеканиями по пространству – томительно отрешенно, с каким-то дразнящим достоинством, безадресно, словно здесь и не было никого, словно сама для себя, – а для кого же еще? – это и поражало больше всего Тетюрина – то, что зрителей двое всего – он да Негожин, такой же нетрезвый, а Дуремару Тетюрин почему-то отказывал в способности видеть (между тем Дуремар снял черные очки), да и Негожин видит не так, и Тетюрину вдруг стало ни к селу ни к городу совестно, и подумал Тетюрин смиренно: этого зрелища я недостоин.

Исчезла, – но в глазах Тетюрина еще не потускнели три запятых – зрительная память о свечении туфель и узкой полоске.

– Да! – согласился Негожин со всеми законами миропорядка.

Выпили не сговариваясь.

– Верная жена и хорошая мать, – изрек Константин.

– Знакомая? – помолчав, Тетюрин спросил.

– Просто вижу. Типичный случай. Студентка. Может, уже аспирантка. Работает на кафедре в местном университете.

– Ну ты загнул… «на кафедре»! – не поверил Тетюрин и взглянул на Дуремара: тот снова нацепил черные очки.

– Я слышал, что в Англии, – сказал Негожин, – слепые в плане борьбы за свои права требуют, чтобы им разрешили в стриптиз-барах трогать стриптизерш руками. Они выступают за изменения правил лицензирования. И это логично.

– Мы не в Англии, – сказал Тетюрин.

– И не слепые, – согласно качнулся на стуле Негожин.

Тетюрин продолжил чтение.

Корр. Ну а если мне этот кандидат по-человечески нравится?…

Самсонов. Что значит «по-человечески нравится»? Вы что, избираете по принципу «нравится – не нравится»?

Корр. В общем да.

Самсонов. Вот поэтому у нас и бардак!

Корр. Но если он действительно нравится?

Самсонов. Знаете, когда я чувствую, что кто-то мне начинает «нравиться», я сразу задумываюсь о природе собственных ощущений. Не становлюсь ли я жертвой деятельности грамотных имиджмейкеров? И при трезвом анализе понимаю, что так и есть: становлюсь. Уверяю вас, избирательные технологии доведены до совершенства. Вам понравится тот, кто и должен понравиться. О вашем «нравится» уже позаботились, за ваше «нравится» хорошо заплачено. Лично я за того, кто очень мне «нравится», голосовать скорее всего не буду…

Корр. Так! Получается, надо голосовать за того, кто «не нравится»?

– Драматургия отменная, – похвалил Тетюрин.

Оба посмотрели в окно. Молодая женщина в дутой белой безрукавке, кожаных брюках и с большой сумкой через плечо подошла к темно-синему «опелю», открыла дверцу, села за руль. Тетюрин не сразу признал в ней стриптизершу. Должно быть, воспользовалась служебным входом-выходом. В безрукавке и брюках она была не менее эффектна, чем без одежды. И все-таки что-то высокомерное в ней было. Даже не посмотрела в их сторону. Завела машину, уехала.

– В другой бар, – сказал Негожин. – Конвейер.

Экономический аспект интересовал обоих. Почем нынче стриптиз. В мнениях расходились на целый порядок. Тетюрина по-прежнему смущала экономическая целесообразность предприятия – при такой-то посещаемости бара! Хозяева должны разориться.

– Значит, не разоряются, – сказал тихо Негожин. – Я думаю, их прибыль не интересует. Здесь деньги отмывают.

– Отмывать можно и без стриптиза, – сказал Тетюрин.

– А маскировка?

Они выпили еще. И еще. И еще.

– Видишь ли, фокус в чем. Меня ведь наши кидают, – сказал Негожин.

– Как это? – спросил Тетюрин.

– Не платят.

– Плохо, – Тетюрин сказал.

– Думаю, не переметнуться ли, – доверился Негожин Тетюрину. – А? Ты бы поговорил с Косолаповым.

Тетюрин рассуждал трезво и мудро:

– А с чего ты взял, что у нас тебе платить будут? У нас уже все укомплектовано.

– Слушай, я ценный кадр! У меня, – тут Негожин постучал себя по лбу, – столько там информации… Я могу не только «против», могу «за». За эту, как ее, вашу… за Несоеву!

– Косолапов предателей не чтит, – выразился Тетюрин.

– Ой, только без этого. Перепродаваться всегда дороже, чем продаваться. Поговори.

– Хорошо, – согласился Тетюрин. – Обязательно. Будем вместе.

«Будем вместе» зафиксировали очередным чоканьем.

– А знаешь, – вспомнил Негожин, закусив, – я тут случайно обнаружил, у меня программа не различает слово «стриптизерша». Подчеркивает красным. Рекомендует заменить на… на «стриптиз ерша».

– А у меня компьютер ищет синонимы, – в свою очередь вспомнил Тетюрин. – К слову «корова» штук восемь. К слову «глупость» штук десять… включая «бред сивой кобылы». А к слову «смысл»… К слову «смысл» отказывается искать, понимаешь? «Программа выполнила недопустимую операцию»… И зависает!

– Что-то в этом есть, – сказал Негожин задумчиво.

Одарив неподвижного Дуремара строгими взглядами, приятели вышли на улицу. Ночь теплой была. Улицы были пустынны, и та, на которую вышли, не была исключением. Все было хорошо и правильно. Негожин Тетюрина повел к телкам. Телки жили неподалеку. Хорошие телки. «Я угощаю!» – говорил Негожин. «Взяток не беру», – отвечал Тетюрин. Но шел.

На втором этаже трехэтажного дома горел свет.

– Договорюсь и спущусь, – Негожин сказал. – Подожди. – Он скрылся за дверью парадной, унеся новые тапочки Тетюрина. У Тетюрина осталась бутылка с недопитой ржавой водой.

Ждать недолго пришлось – меньше минуты. К Тетюрину подъехал ментовский «козел». Тетюрин подумал, что менты и кранты – закономерная рифма. Они проверили у него документы и, спросив, «какого хера ты приехал в наш город», увезли Тетюрина в мед. вытрезвитель.