Колян сам пожалел, что вспомнил о своем происхождении: сын врачей-ветеринаров, чего он всю жизнь почему-то стеснялся, – а тут вдруг в штабе расхвастался (обсуждалась возможность материализации Ушанки): мол, все эти «противоэпизоотические показания» и «вакцинации-стерилизации» он с молоком матери впитал; таков, мол, дискурс был в их семье типа лексики по работе. «Тебе и карты в руки», – сказали Коляну.

Что было, то было. Отец по линии Госэпидемнадзора был одно время ангажирован службой отлова безнадзорных животных – шла кампания профилактики бешенства. Юный Коленька, столь же здравомыслящий, сколь и впечатлительный, однажды побывал у отца на работе – в так называемом карантинном виварии. С тех пор слово «живодерня» стало для Николая кодовым именем благоприобретенного комплекса, так и не изжитого им ни на его философском, ни на экономическом, куда он перепоступил после академки, ни опять на философском, где восстановился, чтобы защитить дипломную с весьма не характерным названием «Долг и платеж» («…и падёж», слышало чуткое ухо нечто ветеринарское).

Ни философом, ни экономистом, ни тем более зоозащитником Николай так и не стал. Public relations – вот муза, которой он служит.

Не хотел за Ушанкой. Пункт-приемник находился за чертой города. Думал взять Тетюрина как зачинателя проекта, но тот после утренней стрелки на безымянном острове крепко спал у себя в номере. Друг Жорж взялся помочь. Третьим был водитель автобуса Женя, которому платили 200 в день (рублей).

Предчувствуя стресс, Колян (что делать!) купил пузырек.

Хозяин сторожки называл свою каморку офисом. А может, он и прав был – сторожкой помещение становилось только после шести, когда уходили служащие. Что-то среднее между школьным мед. кабинетом и жилконторским «красным уголком», каким хранит его коллективная память.

– Батя, а за кого голосовать будешь?

– Не голосую, – гордо ответил старик.

– Абстинент, – сказал Жорж.

Сторож, по-видимому, почувствовал себя уязвленным:

– Ничего, ничего, я тоже грамотный. Я такой тут зачет сдал, вам и не снилось.

– Тут зачеты сдают? – удивился Колян.

– А ты как думал! – важно изрек старик. – Мы тоже грамотные! У нас начальник еще в прошлом году в Москву посылался. На курсы повышения этого… квалификации. Потом семинар здесь проводил, читал предметы разные… Мы зачет сдавали.

– Ну и какие предметы вам начальник читал?… интересно даже.

– А вот такие. Зоопсихологию!.. Съел?… Вот какие!.. Управление стаей!.. Съел?… Юридические вопросы отлова!..

– Да ты, батя, профессор!

– Профессор не профессор, а перед Европой обязательства имеются!.. Гуманизм, можно сказать!

– Подожди. Тебе-то зачем сдавать зоопсихологию. Тебе надо психологию воров-собачников… или как вы их называете…

– А ты не думай, я тут только с весны сторожу. А до того я двадцать пять лет на отлове работал. Я с закрытыми глазами ее поймаю. Меня тут каждая собака знает. Я по улице иду, а они уже передают друг дружке, что Митрофанович идет, за километр обходят!

– Ты, батя, если цену нагоняешь, зря стараешься, договор дороже денег.

– Здесь ждите, ключи принесу. – Он вышел из помещения.

Колян смотрел в зарешеченное окно и видел глухую кирпичную стену, обезображенную многочисленными выщерблинами, словно здесь кого-то расстреливали. «Сиська» – мелом написано кое-как, стало быть, конкуренты проникли даже сюда.

Жорж изучал от скуки приказы на стенде, которые ему казались юмористическими, и основополагающие документы – положения, инструкции, предписания.

– А вот и про нас! – Он читал: – «Запрещается присваивать себе отловленных животных, продавать их и передавать каким-либо организациям».

Колян отозвался:

– Посодють.

– Слушай, как тебе нравится? «Эвтаназия и стерилизация производится только лицензированным специалистом-ветеринаром с соблюдением правил обезболивания».

– Мне это не интересно, – сказал Колян.

Вернулся страж и повел их в собачий острог. Собак было человек пятьдесят, несчастные заключенные; все сразу завыли, залаяли, заскулили. Справа под навесом за металлической сеткой томились больные, облезлые, у одной, отдаленно похожей на лайку, весь бок был голый и мокрый, у другой живот раздут так, что касалась земли гипертрофированными сосками. Слева – вроде бы чистые.

– Здесь, – подвел сторож, – глядите, здоровенькие.

– Вон ту, – сказал Колян, показывая на лохматое существо, виляющее хвостом. – Видишь, глаза какие.

– Молоденькая, – похвалил сторож.

– А мне кажется, та потелегеничнее… нет? – спросил Жорж.

Телегеничность и лохматость были основными условиями отбора.

– Нет, – сказал Колян твердо. – Эта на Ушанку не тянет. Вон та Ушанка.

Услышав слово «ушанка», сторож полюбопытствовал:

– Скорняжите, значит?

– Сам ты скорняжишь, отец, – сказал Колян.

Старик смело прошел за сетку к собакам, через минуту на Ушанку надели поводок. Колян, склонясь над счастливой дворнягой, рассматривал шерсть на спине, много ли блох; сын ветеринаров знал, что о присутствии блох можно судить по черным точечкам на кончиках ворсинок – то блошиные экскременты.

– А справочку ветеринарную не хотите?

– А ты, батя, что, и справки выписываешь?

– Выписываю не выписываю, а организовать могу.

– Нужна нам справка? – спросил Колян компаньона.

– А зачем?

– Ну мало ли? Он привередливый. Может и справку потребовать.

– Обойдется.

– А если будут копать?

– Кто будет копать? На этом участке не докопаются.

– Ребята, – робко сторож сказал, – я в ваши дела не вмешиваюсь, но если вас интересует скотомогильник, могу показать.

– Ты нам, батя, вот что скажи, нам бы так, чтобы огласки не было… и чтобы задним числом… организуешь справочку?

– Триста.

– Прямо сейчас?

– Завтра. После обеда. И еще свидетельство. С печатью.

– Может, и не понадобится. Вот тебе на бутылку еще.

– Покорнейше благодарю. Со справочкой-то мне бы самому спокойнее было.

– Тебе-то какая разница?

– Дак ведь я ж не знаю, зачем вы, ребятки, может, вы на шашлыки…

Политтехнологи переглянулись.

– А если на шашлыки, – спросил Жорж, – обязательно справка нужна? Если со справкой, думаешь, с тебя и спросу не будет?

– Ничего я не думаю! Я так про шашлыки сказал!.. В ней и мяса нет… на шашлыки.

– Что же, батя, ты не веришь нам, что мы его дочке собачку купить решили?

– А какая вам разница, верю я или не верю?

– Нет, ты скажи, почему ты не веришь?

– А вы на себя посмотрите…

– Кто ж мы, по-твоему?

– Ну, это не мое дело… кто вы, по-моему!..

– Нет, ты не бойся, ты скажи, что мы, по-твоему, с этой собачкой делать будем?

– А то и будете, – внезапно осмелев, сторож сказал. – Пырнете ножом, а потом кровью голую женщину поливать станете! Блудницу!

Металлический блеск появился в глазах старика.

– Батя, вот тебе еще десятка, в церковь пойдешь, свечку поставишь…

– Совсем рехнулся в своей живодерне, – сказал Жорж, когда вышли на улицу.

Дверь в автобус была закрыта, Женя-водитель ушел искать, где купить сигареты; здесь, у колеса, и открыли бутылку. Ушанка с такой радостью слопала колбасу, для нее специально прихваченную, что растроганные политтехнологи отказали ей собственную закуску.

– Может, нам это зачтется, – сказал Колян, но не сказал где (наверное, «там»).

Водка на него как-то сразу подействовала, лицо покрылось красными пятнами.

– Ты это… здоров?

Он только рукой повел, мол, хорошо, не надо. И вдруг стал декламировать:

– Ты чего это? – вытаращил глаза Жорж.

– Чье это? – спросил Жорж испуганно.

– Мое! – произнес Колян (как в омут головой).

– Да ты что? – протянул Жорж. – Сейчас придумал?

– Нет, в юности… В школе учился еще…

– Да ты, Колян, типа поэт! – воскликнул Жорж, восторженно.

– Нет, юношеское, – сказал Колян. – Думал, забыл, нет, помню…

– Ты? – опешил Жорж.

– Я, Жорж, я. Это я о себе писал.

– Ну ты меня убил. Вот не ожидал… Я ж тебя сколько лет знаю…

– А вот видишь, каким был… когда в школе учился, – Колян вздохнул ностальгически. – Я за это стихотворение… премию получил… На конкурсе юных поэтов… Мне книжку подарили… Понимаешь?… Ахмадулину…

– Слышь, так ведь это ж, про собак, его опубликовать надо! Как раз в жилу! Рядом с фотографией… как ее… Шапки этой… Ушанки…

– Не хочу.

– Да мы тебя в каждый ящик опустим!..

– Не хочу в ящик…

– Да ты же находка!..

– Отстань…

– Ты что, светиться не хочешь?… Тогда без подписи давай…

– Не хочу без подписи…

– А можно Илье нашему приписать… Муромцу…

– Богатыреву? – воскликнул Колян. – Ни за что!

– Какая идея богатая! – закатил глаза Жорж. – Надо обязательно Филимонычу сказать, ему понравится…

– Только не Богатырев!..

– Он собачку-то не на улице подобрал, а как мы – в животноприемнике… Вот откуда Ушаночка!.. И стихи придумал… сам!.. твои!.. Это ж гениально!.. Нет, скажи!

– Иди ты в жопу! Почему я должен свои стихи отдавать Богатыреву, пускай даже юношеские?

– Я понимаю, – сказал Жорж уважительно, – это часть тебя…

– Меня!.. Понимаешь?… Моей души!.. Моего сердца!.. Извини за выражение.

– Так тебе ж откупные заплатят, – произнес Жорж неуверенно, слово гонорар он произнести не решился.

– Иди ты со своими откупными!..

Тут они, конечно, выпили еще – за здоровье Ушанки.

– И потом, может, Филимонычу не понравятся… – проговорил Колян.

– Понравятся, понравятся!..

– Или Тетюричу не понравятся…

– А ему-то что? Обязательно понравятся…

– Или Валерьянычу не понравятся…

– Да что Кукин в стихах понимает? Как скажем, так и будет…

– Не хочу. Потом еще заставят сочинять, а я уже так не умею… Другой теперь… Не такой.

Вернулся Женя, осмотрел Ушанку придирчиво, от комментариев воздержался. Попросил только не пускать на сиденья, а то блох оставит.

– Сто пятьдесят «жэ» перегрузки, когда блоха прыгает, – поделился Колян познаниями.

Чтобы Женя-водитель при исполнении обязанностей не смущался зрелищем, допивать отправились в хвост автобуса. Ушанка была как бы за третьего: сидя на полу, подставляла нос для чоканья – вздрагивала каждый раз, но преданно терпела.

Очень долго стояли перед железнодорожным переездом. Товарняк шел медленно, и конца ему, казалось, не будет. Колян в окно смотрел, словно считал вагоны. Прошел. Тронулись.

– Йода дефицит! – не сдержал восторга Жорж и треснул одноразовым стаканчиком, раздавив его в кулаке. – Ты гений!

Тут и Ушанка не выдержала. Тихо так заскулила.

– Ни хера себе, – сказал Жорж, и глаза его увлажнились.