На необитаемом и безымянном острове – правильней, островке – сидит – правильней, полулежит – на скамеечке Косолапов и пишет; а пишет он книгу «Многоцветный пиар».

Пень вместо стола и лоно природы сближают его с историческим персонажем, и вовсе не бессознательно, а даже очень сознательно подражает Ленину Косолапов.

Ленин в Разливе, а Косолапов на острове, и нет ничего смешного. Косолапов любит природу, хотя и урбанист. Он чтит память Ленина, хотя и аполитичен. Ленин сегодня забыт. Ленин – страшилка-смешилка. Дать, что ли, справку? Родился в Симбирске. Окончил петербургский университет экстерном. Профессиональный революционер. Юрист, публицист, практик партстроительства. Долгое время жил в эмиграции. Один из вождей революции 1917 года. Руководил советским правительством. Умер в 1924 году. Похоронен в Москве, в Мавзолее. Мавзолей знает каждый, чего не отнимешь. И вот парадокс. Тело Ленина В. И. как достопримечательность Мавзолея более известно, чем Ленин сам – во всяком случае, все могут сказать, где Ленин лежит, но не каждый ответит, что Ленин отстаивал.

В отличие от некоторых, Косолапов не находил тело Ленина объектом художественным, не рассматривал хранение мумии в открытой для всех гробнице как бессрочный перформанс, не обзывал труп вождя инсталляцией и, будучи сам продвинутым акционистом, не одобрял концептуальных выходок, связанных с Мавзолеем. К ленинскому трупу он относился с почтением едва ль не мистическим. Популярность объекта – не в смысле посещаемости, а в смысле того особого места, которое он по-прежнему занимал в сознании современников, – серьезно волновала Косолапова. Кого сегодня заботит мумия египетского жреца, выставленная в Эрмитаже?

Непреходящую актуальность вопроса, это неизменное внимание к чужому, тем более мертвому телу – что тех, что других – Косолапов рассматривал как своего рода реликтовое эхо грандиозной, ни с чем не сравнимой, давней и дивной раскрутки целого комплекса глобальных идей, от которых сегодня сумбур в голове, но эхо-то… эхо-то длится, звучит. Заворожить – не на день, не на два – на многие десятилетия полпланеты… и длиться, звучать!.. даже в гуле поздних откатов… Это ли не мастерство? Он и по смерти оставался великим пиарщиком, но перед живым Косолапов готов был преклониться.

Три года назад, собрав команду для выборов в Красноярске, политтехнолог Косолапов призывал коллег читать Ленина. – Читайте «Лев Толстой как зеркало русской революции»! Что ни фраза – свинцовая капля. «Зеркало – революции»! Русской! Вот образ! Толстой!.. Герцен тоже надежно забыт, – пожалуй, даже круче Плеханова. Но кто его разбудил – звучит реликтовым эхом: это они – декабристы! Те самые декабристы, которых уже путают с октябрятами, – но не иссякла энергия заклинания, и не надо напрягать память: они и только они, декабристы разбудили Герцена. Слишком далеки от народа. Социализм, мои дорогие, плюс электрификация всей страны, ум, честь и совесть нашей эпохи. И не важно, кто именно был политической проституткой.

(А еще Косолапов рекомендовал прочесть статью Умберто Эко о «Манифесте коммунистической партии», в которой некогда культовое произведение Маркса и Энгельса рассматривалось как непревзойденный шедевр высокого пиара.)

Книга будет состоять из двух частей. «Черно-белый пиар» – это первая часть, и вторая – так решил Косолапов: «Весь спектр». Наряду с голубым и зеленым во всем этом спектре найдется место и красному. Косолапов обязательно напишет о Ленине.

Творческий путь Косолапова был неровен, был труден, тернист. Потерпев неудачу с постановкой «Женитьбы», Косолапов со сцены ушел. Был он молод и открыт соблазнам авангардизма. «Ушел в зал», – напишет биограф. А что такое зрительный зал, если взглянуть на публику незамыленным взором? Материал удивительный – чистый, наивный, невинный. Косолапов додумался до того, до чего бы европейская театральная мысль, не будь Косолапова, доходила бы еще лет двести: Косолапов изобрел театр-паразит, нечто совершенно оригинальное. Представим себе небольшую труппу, человек пять-семь, проникающую на какое-нибудь представление. Участники труппы, маскируясь под добропорядочных зрителей, занимают места в соответствии с купленными билетами, но, главное, в соответствии с замыслом. Начинается первичное действие – на сцене. Группа-труппа пока себя ни чем не выдает. Все наслаждаются игрой актеров (первичных). Ближе к середине спектакля театр-паразит обнаруживает себя повышенной активностью одного-двух псевдозрителей, между ними завязывается интрига, никакого отношения не имеющая к происходящему на сцене. По мере развития вторичного (паразитического) сюжета в действие вступают другие «паразиты», так или иначе подыгрывающие начинателям. Цель представления – втянуть в игру как можно больше зрителей, переключив на себя их внимание с игры первичных актеров, и предоставить публике возможность самореализоваться в безотчетной и непредсказуемой игре, лишь мягко корректируемой актерами театра-паразита в соответствии с заранее намеченной сюжетной канвой. Надо сказать, что театр-паразит не ставит перед собой задачи срыва основного спектакля, и этим он принципиально отличается от организованной клаки. «Мы не клакеры, мы актеры». Как и любой паразит, театр-паразит заинтересован в жизнедеятельности кормящего организма.

Гениально! – решали все, кому Косолапов излагал свою нетривиальную концепцию. Энтузиасты сами просились в труппу. Косолапов хотел премьерным выступлением порезвиться на классике – на Чехове, например, или Шекспире. Все вместе, однако, решили оттянуться на чем-нибудь современном. Шла тогда пьеса «Дон Педро» о двух замороченных пенсионерах, племянница одного из них выходила замуж за богатого, но подозрительно жуликоватого бразильца. Трагикомедия. Спектакль же паразит назывался «Серийный убийца», о чем в афишах, естественно, не сообщалось. Премьера прошла успешно. На словах Георгия Васильевича, персонажа первичного представления: «Фу, Антон Антоныч, как вы меня напугали», – актриса-паразитка неожиданно узнала в актере-паразите, сидящем тремя рядами выше, ни много ни мало серийного убийцу, которого якобы разыскивает милиция. Она не сразу выдала свое волнение, волнение нарастало постепенно и так же постепенно передавалось близсидящим зрителям. Наконец «серийный убийца» почувствовал что-то неладное; он пытался незаметно уйти, но другой актер-паразит ему смело препятствовал; «серийный убийца», сбив набок рыжий конспиративный парик, остался на месте и только прятал лицо, закрываясь программкой; его между тем узнали другие зрители, провоцируемые паразитической группой-труппой, разумно рассредоточенной по залу. К тому моменту, когда на первичной сцене Антон Антоныч и Григорий Васильевич стали вспоминать, почем шла водка при большевиках, уже добрая половина зала находилась при убеждении, что серийный убийца от возмездия не уйдет.

Основной спектакль закончился, как и положено, поклоном. «Серийный убийца» воспользовался замешательством, вызванным аплодисментами, и рванул сам на сцену, чтобы, расцеловав первичных актеров и отвесив залу поклон, стремительно скрыться, только его и видели.

Спектакль-паразит требовал некоторой подготовки, требовалось, например, изучить кратчайший путь от кулисы до служебного выхода.

Примерно тогда же Косолапов испытал себя в живописи. Он устроил выставку своих работ «23 черных квадрата». Производство черных квадратов, каждый из которых был не лучше и не хуже квадрата Малевича, оказалось на удивление дорогостоящим, и весь грант, выхлопотанный на это дело Косолаповым, ушел на покупку холстов, черной краски и аренду подходящего помещения. Пиаром квадратов уже занялись задним числом, после второй выставки Косолапова.

А вторая называлась «Каскад фонтанов» и была посвящена памяти Дюшана. 19 одинаковых писсуаров демонстрировались в трех залах галереи. О выставке много писали, вспоминали заодно и квадраты, корреспондентка Би-би-си брала у Косолапова интервью, красивое слово «симулякр» замелькало в модных журналах применительно к произведениям мастера. Сам Косолапов пиарил себя напропалую, есть упоение в саморекламе. Он объяснял: «Каскад фонтанов» не только количественно, но и качественно отличается от «Фонтана» Дюшана. Если тот единственный писсуар изначально принадлежал лично художнику (вторая авторская копия хранится в частном собрании, тогда как первая и сам оригинал, к сожалению, не сохранились), то 19 писсуаров Косолапова не суть собственность художника, но взяты напрокат в магазине-салоне «Квазар», кстати, спонсоре выставки. Директор магазина присутствовал на презентации, шампанское текло рекой, потенциальные спонсоры присматривались к персоне Косолапова.

Театр-паразит между тем бездействовал, актеры устали дурачиться, но труппа продолжала существовать виртуально – как миф, как фантом, как неуловимый для вездесущих обозревателей тайный отряд особого реагирования. И публике, охочей до зрелищ, и мнительной администрации респектабельных площадок присутствие скандальных паразитов уже начинало просто мерещиться, – не дай вам Бог уснуть во время спектакля, чихнуть, вспомнить о невыключенном утюге… Косолапов настрочил несколько аналитических работ, безбожно блефуя в описаниях своих представлений; его заметила заграница, он приглашался на театроведческие конференции (увы, на гастроли пригласить не могли в силу понятных причин). Апофеозом раскрутки в России было косолаповское выступление в телепрограмме «Аспект», когда он анонимно, с чулком на голове («нас нельзя знать в лицо»), к радости ведущего, угрожал театральной общественности новыми «паразитическими проектами», и это уже напоминало шантаж. Много позже, переболевший «дет. бол. л-ны», увлеченный черно-белым политическим пиаром, несколько обуржуазившийся (но не настолько, чтобы отказаться от косички) Косолапов прогуливался по залам Бруклинского музея. Привезли выставку с британских островов. Трудно представить, чтобы что-то могло тронуть душу Косолапова, но одному он радовался безусловно – той веселой непринужденности, с которой в меру отпущенные европейцы отдездемонили политкорректных американцев. О, нет, какая-нибудь композиция из слоновьего дерьма под эгидой Королевской Академии, может быть, и хороша была сама по себе, но разве меньшую художественную ценность имел пиаровский спектакль, разыгранный вокруг несчастных какашек? Инициирование волны возмущения, организация пикетов протестующих старушек у входа в музей, изящное позицирование высокопоставленных персон в превосходно глупейшее положение, когда они, боясь потерять лицо, вынуждены бестолково порицать организаторов вернисажа, – это все добротный, зрелищный, провокативный театр. А если бы знала публика о прихотливом узоре отношений деликатного рода, да хотя бы финансовых, сотканных с необыкновенным изяществом теневыми ткачами, кто бы пялился тогда на голого короля, чье место десятое? Но красоту этих нарядов способен оценить лишь посвященный.

Себя сегодняшнего и себе подобных Косолапов причислял к настоящим художникам. Истинное искусство – то самое – создается сегодня если не в подполье, так в закулисье. Слоновья какашка, клонированный дюшановский писсуар или говорящая кукла в лице очередного народного избранника – суть внешняя сторона представления. Настоящее творение невидимо для большинства.

Это как, представим, грибница (да, Косолапов грибник) – скрытая под землей, невероятно сложная в своей изощренной простоте, многоканальная, разветвленная, прихотливо сплетенная – вот гордость Создателя, вот натуральное чудо! – а то, что мы принимаем за гриб – всего лишь внешнее тело, отросток, предназначение которого быть съеденным; публика скушает все.

Косолапов вспомнил Курехина, и мысль его перенеслась от грибов опять к Ленину. Круг замкнулся. Косолапов в Разливе. Он еще напишет о мудрости, о знании, о мастерстве. Мастерство – вот критерий художественности. А вы: «какашки, какашки»… Как много тем. Как много идей. Хватит не на одну книгу.