У других как: опаздывают на электричку, забывают купить хлеб, швыряют деньги на всякую чушь в подземном переходе, едят купленный на лотке немытый виноград, наступают на ногу соседу в троллейбусе и перебегают улицу на красный свет…

То ли и впрямь помнила, то ли из маминых-бабушкиных рассказов – кафельная печка в углу комнаты и остатки дровяного сарая во дворе. «На дворе трава, на траве дрова», она могла перетараторить всех – хоть десять, хоть тридцать раз подряд, язык, как говорят, без костей. А на торце дома мозаика: белка, та самая, которая песенки поет да орешки все грызет. Кому это влезла в голову причуда так украсить свое жилище? Почему-то хозяином представлялся эдакий картинный купец – невысокий, широкоплечий, с подобающим гильдии брюшком и окладистой бородой. От дома с белочкой навсегда осталось ей имя Изабелла, ужасное в сочетании с отчеством. Но все чудесным образом совпало: расселили их коммуналку, во дворе нового дома в Черемушках оказалась французская спецшкола, оттуда отличнице прямой путь на факультет иностранных языков, а во французской фирме, куда удалось устроиться еще на пятом курсе, лучше имени не придумать – Изабель, а папу зовут Базиль, и никакого намека на мещанское Изабелла Васильевна.

Надо задернуть шторы. Летом солнце – это нормально, а зимой, когда кругом снег, – самое страшное, что она в жизни видела. Собственно говоря, последнее, что она видела…

У соседей пробило два. Все-таки представление о времени дают только электронные часы – без стрелок, с прыгающими цифрами, где одна секунда зримо сменяет другую, хотя самые правильные часы в мире – песочные, потому что на них видно, как время течет, как утекает жизнь.

Телефон звонит. Дядя Саша, мамин брат, с ежедневным малозначимым разговором. Несколько лет назад он наконец «освоил» давным-давно «нарезанный» ему на работе садовый участок (только в этих терминах и изъяснялся). Он безумно гордился тем, что в маленьком домике была для них с мамой комнатка с отдельным выходом на крылечко – чтобы ему польстить, они говорили «терраса». Прошлым летом они провели там мамин отпуск. С погодой повезло, вид с крылечка-терраски красивый, а главное – перемена монотонной жизни.

Отвозил на дачу, разумеется, Славик. Где-то раздобыл даже не машину – роскошный микроавтобус с раздвижными дверями, чуть ли не «мерседес». Ехали вечером – назавтра к началу рабочего дня автобус должен был стоять у офиса. Славик немного нервничал – не потому, что раньше не водил таких машин – ему, как он говорил, «все железное» было родным и понятным, а потому, что не было у него какого-то документа, путевого листа, что ли. Она всех торопила со сборами и последние два часа неотрывно смотрела в окно, когда же машина подъедет. Славик спросил, не хочет ли она сначала по центру прокатиться – еще бы! Смеркалось, огни зажглись. Магазины, магазины… Она, бывало, когда настроение плохое, отправлялась побродить без намерения что-нибудь купить, порой и без денег, так, потолкаться среди чужих людей, посмотреть на лица, по большей части помятые и усталые, и устыдиться своей хандры. Или свернуть в продовольственный, купить что-нибудь вкусненькое, сунуть в карман и грызть прямо на ходу. Как это ни смешно, в гастрономических пристрастиях она оправдывала свое имя: любым конфетам и шоколадкам предпочитала орешки и все хрустящее. В детстве воровала из высокой трехлитровой банки макароны, а оставшиеся расправляла веером, чтобы было незаметно. А сейчас иногда так хочется – бегом через дорогу в булочную, купить сушек и, крадучись, сунуть горсть в карман. Такой у нее теперь скромный запретный плод.

А вот обратная дорога три недели спустя была какая-то тусклая, все были огорчены ссорой Славика с дядей Сашей. Только и запомнила: долго перед ними ехал грузовик, доверху набитый связанными в пучки полосками поролона. От тряски и ветра он весь шевелился как живой и был похож на гигантского игрушечного ежика.

Славик тогда обнаружил недалеко от дядисашиной дачи замечательное место для кемпинга, загорелся идеей, не удержался, высказал вслух, а дядя Саша просто зашелся от ярости: испоганить хочешь тихое место, экологически чистый оазис, только попробуй… Вышел целый скандал. Славик горячился, упрекал дядю Сашу в отсутствии патриотизма и с пеной у рта излагал свою заветную мечту о развитии российского туризма и недорогих курортов. Ради этой утопической идеи он пренебрег страстью к механизмам, предал «все железное» и пять лет таскался куда-то к черту на рога на Сходню в вуз со странным названием Академия туризма. Но смех смехом, а сейчас он с однокашниками основал турфирму, занимающуюся исключительно Средней Россией, и не то чтобы процветает, но и не бедствует, машину купил, новые горные лыжи, будь они прокляты, шубу из нутрии маме – приходила хвастаться.

Когда-то она звала ее тетей Надей, потом лет в пятнадцать стала стесняться и плавно перешла на «Надежда Михайловна». И хорошо. Она теперь редко заходит, так, приличия ради, по старой памяти каких-нибудь своих фирменных плюшек на тарелке горкой принесет и все щебечет-щебечет, а глаза испуганные. А когда они со Славиком учились в школе, жили почти семьей, хоть и на разных этажах: две мамы-одиночки и дети одноклассники. Но Надежда Михайловна – мать-тигрица и опасность для сына чует кожей, всеми порами.

Славик был привычен, как обиходный предмет, как выключатель, который рука безошибочно находит в темноте. Замуж за Славика – всегда успею. Славик не в счет.

Олька заходила недавно: «Как ты хорошо выглядишь!» Да, как муха в янтаре – защищена от вредных воздействий окружающей среды. Олька крем купила. Дорогущий, продавщица, говорит, прямо-таки загипнотизировала – «это именно для вашего типа кожи», а там аннотация по-французски. Попросила перевести. Начала: «крем для шеи и зоны декольте». Вот оно, слово, которое для себя искала, – «зона».

Бедные ее подружки… Танька пришла: «Еле добрела, туфли новые итальянские жмут». И осеклась. У Надьки любовь, похоже, бандит с бритым затылком, но романтик – цветы корзинами с посыльным из магазина. «Да ладно, это все ерунда», – сворачивает рассказ скороговоркой, будто проболталась невзначай.

Жаль их, не знают, о чем говорить. Попробовала представить себя слепой, завязала глаза. Нет, раз можно в любой момент снять повязку, – не поймешь. А вслух никто не жалеет, только хвалят: «У тебя, Белка, такая сила воли!» А в чем она? Красить ресницы, даже если точно знаешь, что никто не придет? Сидеть на диете, чтобы, не дай бог, не поправиться? Утром гимнастикой по часу себя мучить?

Зато с некоторыми легко. Ирка ее вязать научила («Белка, у тебя талант!»). Раньше только и умела: крючком столбики с накидом, а теперь всем навязала тапочек, шалей, а какая скатерть! Недавно приходили французы из ее фирмы – как всегда с подарками, на сей раз предновогодними, мадам с этой скатерти глаз не сводила, а потом: «Изабель, не обижайтесь, мол, можно ли на заказ, конечно, за деньги – это так стильно».

Угол белого здания и маленький кусочек школьного двора были видны из окна, и она любила смотреть, как опрометью несется оттуда к ее подъезду очередной «способный, но ленивый». И хотя для пресловутой «твердой тройки», которая была пределом мечтаний большинства ее подопечных, тонкости галльского наречия были совершенно ни к чему, она подошла к делу серьезно, и когда мама заговорила о каком-то чудо-враче, о больнице, подумала: «А как же ученики», – и страшно удивилась: быстро она, оказывается, срослась с новой реальностью. Ученики приносили в дом смешные словечки, шум школьных перемен, байки про их общих учителей. И деньги. Хватало на массаж и медсестру Валю – их с мамой счастье: умеет абсолютно всё.

Валя приходит по субботам, а вслед за ней – папа. Когда-то она просто обожала лежать в ванне и пускать мыльные пузыри. Уже и вода успевала остыть, а радужная магия бесплодного развлечения завораживала. Теперь, увы, не до мыльных пузырей. Вымытые волосы легкие, пушистые – длинные отросли, Валя подровняла. Мама готовит что-нибудь вкусненькое, а папа привозит сладкое к чаю, она даже позволяет себе кусочек торта.

Папа ушел к другой женщине, когда она была еще маленькая. То, что у мамы личная жизнь не сложилась, ее до определенного момента не волновало – детский эгоизм, а потом стало казаться естественным – все-таки возраст… Смешно, мама ее родила в двадцать два года, ей и сейчас-то всего сорок пять, хотя в теперешних обстоятельствах на «ягодку опять» мама не очень похожа. Папа тоже поседел и еще больше похудел. Бедный папа! Мучился над переделкой бездарной чужой диссертации, чтобы приработать и сделать ей к защите диплома царский подарок, вот тебе – поезжай в Париж! С работы удалось вырваться только ранней весной. И все случай: у Славика в это время наконец-то появилась девушка, и они практически не виделись, и надо же – столкнулись у подъезда. Как дела, то да се. Да вот папа денег дал, скоро в Париж поеду. А он: что тебе Париж, ты с французами работаешь, сто раз в командировку съездишь, еще надоест он тебе. Зато какой сейчас снег в горах, не то что в Крылатском… И она: папочка, ты не обидишься? В Париж всегда успею, лучше в Альпы, там ведь тоже говорят по-французски, там и горы, и снег, и солнце! А я возьму лыжи, надену яркий-яркий комбинезон…

Да вот же она – счастье во всем облике, в позе, в повороте головы. Молодая пара, с которой познакомились в отеле, вместе с «сожалениями и пожеланиями» прислала несколько фотографий. Попросила маму купить рамочку для этой, самой лучшей, сделанной чуть ли не перед последним спуском, чтобы на стенку повесить. Но у мамы случилась форменная истерика, чуть не порвала фотографию, кричала: «Мало тебе, хочешь еще больше себя растравлять!» Но она настояла, и вот смеется, опираясь на скрещенные палки, и елка равнобедренным треугольником за спиной зеленеет, кое-где присыпанная снежком, и все ненатурально, стерильно прекрасно, как бывает только на глянцевых цветных фотографиях.

Славик не любит приходить при всех. Ему хорошо с ней вдвоем, хотя она через раз срывается, плачет, язвит, а то и прямым текстом: ищи, Славик, себе жену. А он упрям, как осел, напорист, как носорог, и терпелив, как вол, – все с него, как с гуся вода. Она эту тираду выдала, а он только хохотал: надо же, во мне одном – целый зоопарк. Девушку свою он сразу бросил, говорит, без сожаления – зигзаг, ошибка молодости. И на все отвечает стандартной фразочкой: не гони меня, от судьбы не уйдешь. Непонятно, как он может быть деловым человеком – такой романтик! Вот недавно ездил в Орловскую область, байдарочный учебный центр хочет там открыть. Почему, спрашивается, именно там? А он: больно название у реки необычное, нелепое, но красивое – Быстрая Сосна. Как раз в его отсутствие и сорвалась она так, что до сих пор стыдно. Зашла Надежда Михайловна, а тут телефон, маму отвлекли долгим разговором, и пришлось им остаться вдвоем. Обе давно избегали этого. Возникла неловкость, и лишь для того, чтобы не молчать, Надежда Михайловна спросила, звонил ли Славик из Орла. И тут ее понесло. Терзая попавшую под руку газету и ненавидяще глядя прямо в глаза оторопевшей соседке, она зашипела, только что не скрипя зубами: «Пропал, думаете, Славик, приворожила, мол, такая-сякая. Да сто лет не нужен он мне! Зачем? Рядом сидеть? Да?» Она выкрикивала бог весть что, уже давно прибежала мама, пятясь назад и что-то бормоча уползла к себе Надежда Михайловна, а она все кричала, била кулаком по столу, так что назавтра рука посинела и распухла, потом плакала, выла, а потом позвонила и извинялась.

А Надежда Михайловна тогда принесла мандарины. Хоть они теперь есть круглый год, но марокканские, как бы ненастоящие. А вот «наши», «советские» – из Абхазии – только в декабре. Так было всегда, поэтому мандарины – это елка. Новый год. А Новый год, известное дело, как встретишь, так и проведешь, и хотя это сто тысяч раз жизнью опровергнуто, каждый раз свербит… Тут еще как назло интернет выключился. Но нет, нет худа без добра – стала слушать радио и, перебегая с волны на волну, открывать совершенно неизведанный мир. И вдруг, как в детстве, концерт по заявкам: «Поставьте, пожалуйста, песню „Течет река Волга“ в исполнении Людмилы Зыкиной для моей снохи Александры, у нее сегодня день рождения. Я ее поздравляю и желаю испить до дна отмеренное ей счастье». Долго, наверное, сочиняла, зато вышло красиво – «испить до дна». А где дно у ее чаши, чаши терпения?..

Вот она глотает веселенькие разноцветные таблеточки. Как шарик детской мозаики, который однажды лет в шесть зачем-то запихнула глубоко в нос. Потом, конечно, испугалась, уже одевались ехать в больницу, но она сильно высморкалась, зажав вторую ноздрю, и синяя бусинка выпрыгнула на пол. Ну и ругала же ее мама! Так вот эту разноцветную мозаику таблеток она по часам строго по схеме глотает. Сказали бы, и в нос запихивала, если надо. Научилась же сама себе в ногу уколы делать. Она верит.

Каждое утро, не открывая глаз и не шелохнувшись, она старается вообразить, что вот сейчас – что может быть проще – спустит ноги с кровати, встанет, потянется и пройдет в ванную. Надо только почувствовать пальцы ног.

Верит она и в то, что Бог, пославший ей такое испытание, не оставит ее. Разве может Господь не увидеть, с каким смирением и мужеством переносит она свое несчастье. Но тут же и осаживала себя: какое смирение, тут, скорее, гордыня, да ты просто любуешься собой, ты себе такой нравишься.

Быть может, это и не испытание вовсе, а наоборот. В конце концов, ее мера ответственности куда меньше, чем у других. Как в монастыре, где жизнь, при всей строгости уклада, в каком-то смысле легче обычной человеческой жизни с ее бесконечными ничего, в сущности, не стоящими, но такими изматывающими каждодневными страданиями. И по какой шкале тут пытаться соразмерять? Когда мама постирала ее любимую собачку Джерри, а та развалилась на части, потому что держалась на клею, не больше ли она страдала, чем когда Вовка Петелин пригласил на вальс на выпускном вечере не ее, а Машу, или когда на пляже украли сумку с драгоценным для нее фотоаппаратом, и так далее без конца?

Все последние темные декабрьские дни, когда лампа зажигалась с утра и гасилась перед сном, когда ждали снега, чтобы хоть немного прикрыть унылость межсезонья, никак не желающего разрешиться зимой, она судорожно искала якорь, чувствуя, что еще чуть-чуть, и лопнет, лопнет страховочный трос. Она просилась в больницу: там легче, там можно укутаться, как в кокон, в чужую боль, раствориться, стать частью общей беды. Но мама резонно говорила, что нечего там делать в Новый год и рождественскую неделю, и она, понимая мамину правоту, еле сдерживала раздражение, а порой и выплескивала по пустякам.

Потому и хваталась за все в надежде отвлечься. «Словарь ветров» пришелся кстати. Ей вдруг ужасно захотелось познакомиться с человеком со странной фамилией Прах, наверняка чудаком, который вздумал собрать под этой обложечкой названия всех ветров. Экзотические, тропические колебания воздуха были ей безразличны, как вся география, зато волновали ветры тех мест, где она бывала, не подозревая об их существовании… И вот наткнулась: «Женатый ветер – ветер, дующий на озере Селигер и стихающий на ночь».

У них со Славиком Селигер был именем не собственным, но нарицательным. Он не раз возил ее туда «исследовать турпродукт». Ей казалось ужасным, что можно помышлять о «дальнейшем развитии» и без того уже перенаселенного берега, и они беспрестанно ругались. «Это будет не рай земной, а Селигер какой-то», – так говорила она уже о других местах, игнорируя его рассуждения о качестве жизни и европейском опыте. Но сейчас ей так остро вспомнилось, нет, представилось, как шуршит трава при каждом шаге, как больно вдруг ступить босой ногой на камень, как обжигают тело первые брызги воды.

…По телевизору в новостях опять показывали какие-то боевые действия, рвались снаряды, но она задремала, сквозь сон мешались контратака, контрактура коленного сустава, контрапункт любимых шопеновских вальсов. И вдруг ветер налетел холодком на вспотевшее от усилий лицо, и ноги, ноги упираются при каждом гребке, и она чувствует, как скользят пятки по чуть протекающему мокроватому днищу лодки. И вот-вот вздуются на изнеженных ладонях мозоли от весел, тонкая пленочка, под которой, если слегка нажать, перекатывается капля, завораживающая, как дрожащий на кончике соломинки мыльный пузырь. Но надо плыть, пока не стемнело, пока дует этот единственный в мире ветер, надо доплыть до чернеющего елями мыса. Она изо всех сил сжала колеса своего инвалидного кресла. Надо доплыть. А помазать ладони мазью и заклеить мозоли пластырем всегда успею.