7 февраля 1649 года

Москва, Кремль, Престольная палата Теремного дворца

Главная зала новых хором сияла золотом. Золотые стены, золотая лепнина, золотые своды, золотые лики святых, стоящих по кругу под самым потолком, покрытым сусальным золотом. И только три высоких сдвоенных окна переливались всеми цветами радуги, ибо были собраны из множества разноцветных стеклянных ромбиков.

В Престольной палате теснились вдоль стен множество бояр, иные из которых были одеты в драгоценные ферязи и даже шубы, иные – в немецкие кафтаны, а многие предпочли черные монашеские и расшитые святительские рясы. Так же разнообразно выглядели и женщины. Одни предпочитали носить самые обычные парчовые сарафаны, больше похожие на колокола, поверх которых были наброшены меховые охабни и шубы, другие одевались в платья с широкими пышными юбками и сильно приталенным верхом; с грудью, каковую не прятали под дорогими тканями, а приподнимали ими. Причем многие явственно, даже неестественно, перси свои преувеличивали. Дамы в немецких одеждах спасались от прохлады под подбитыми мехом плащами с собольей и бобровой оторочкой на вороте и по краям.

Сидели в этом зале только двое: сам государь Алексей Михайлович на высоком золотом троне и его возлюбленная царица Мария Ильинична, расположившаяся рядом с супругом, но на кресле примерно на три пальца ниже мужниного и со спинкой, сделанной ниже на три ладони.

В центре же залы напротив друг друга стояли двое мужчин: невысокий, но весьма упитанный пожилой монах с длинной седой бородой, одетый в серую суконную рясу и опирающийся на светло-коричневый посох из узловатого соснового корня. Перед иноком буквально приплясывал паренек лет двадцати в бархатном камзоле немецкого покроя, однако покрытом золотой вышивкой, в бархатном берете с пером и в высоких яловых сапогах.

– Вы слишком доверяете пустым фантазиям и пустой вере, отче, в то время как наука строится на фактах, и только фактах! – постоянно взмахивал руками с вытянутыми указательными пальцами паренек. Однако перстами он указывал либо на пол, либо на потолок, и потому оскорбленным себя никто из присутствующих не ощущал. – Какие вы способны предоставить доказательства фантазии о пребывании Солнца в центре нашего мира?

– Прежде всего, боярин Федор Михайлович, сии утверждения содержатся в трудах виднейших астрономов древности, – степенно ответил монах. – Таких, как великий Ариабхат или Абуль-Вада Бузджани…

– Я прошу прощения, отец Епифаний[27], – приложив руку к груди и уважительно поклонившись, перебил собеседника безусый и безбородый паренек. – Но не нужно запугивать нас великими именами! Достаточно назвать цифры, доказывающие вашу теорию!

– Пребывание Солнца в центре мира доказывается странными петлями, каковые описывают в небесах планеты. Они легко объясняются тем, что мы наблюдаем за ними со своего места, путешествующего вокруг Солнца по своей орбите.

– Но они же еще проще объясняются неравномерным движением самих планет по орбитам вокруг Земли, уважаемый Епифаний! – опять поклонился паренек. – Посему все сии примеры есть пустые умственные рассуждения. Токмо измеренные точными приборами величины являются критерием истины! А наблюдения за небом повествуют нам о том, что планеты неизменно обнаруживаются в местах, исчисленных согласно птолемеевским таблицам, помещающих Землю в центр мира, и никогда не попадают в точки, сосчитанные по кругам отца Коперника. Ошибки достигают пяти градусов, что недопустимо для действительно научной теории![28]

– Латинянский математик Иван Кеплер, используя учение отца Коперника, смог исчислить движение Марса, боярин, и оно совпадает с наблюдаемым в небе!

– Токмо одной планеты из шести, отец Епифаний! – В этот раз боярин вскинул палец к потолку. – Не потому ли, что орбиты прочих планет в учение польского священника никак не укладываются?

– Они просто не сосчитаны, Федор Михайлович!

– Если когда-нибудь и кому-нибудь удастся достоверно сосчитать движение планет по орбитам вокруг Солнца, то сию фантазию появится смысл обсуждать. Но до тех пор сии рассуждения остаются всего лишь пустыми домыслами! – Молодой боярин отскочил, развел руками и поклонился.

– Однако сию гипотезу вот уже много веков поддерживают самые уважаемые из ученых мужей! Астрономы, безусловно заслуживающие доверия!

– Вы опять ссылаетесь на авторитеты, отче! Требуете слепой веры в слова людей с громкими именами. Но разве мы говорим о вере, отец Епифаний? – размашисто перекрестился довольный собой паренек. – Мы обсуждаем науку. А наука опирается на факты!

– Достаточно! – вышел вперед боярин Морозов. – Я полагаю, мы в полной мере услышали оба мнения о строении звездного неба. Уважаемый отец Епифаний придерживается скорее философского взгляда на мир, изящного в своей простоте, а боярин Ртищев полагается на инструменты и расчет. Как полагаешь, Алексей Михайлович? – поклонился он молодому царю.

– Диспут получился крайне занимательным, – согласился государь. – Тебе понравилось, Мария?

– Да, – кратко кивнула государыня. – Но жаль, что нам так и не удалось услышать уверенного ответа. Лишь гадания, сомнения и недомолвки.

– Однако же боярин Федор Михайлович всяко доказал, что наукам многим он обучен, словом владеет уверенно, постижением знаний увлечен со всей искренностью, – снова поклонился своему воспитаннику боярин Морозов. – Посему полагаю, что его ходатайство об открытии нового университета для людей всех сословий достойно рассмотрения.

– Но нужно ли нам столько университетов, Борис Иванович? – усомнился юный государь. – Одно училище уже много лет в Чудовом монастыре детей боярских воспитывает, другое духовник мой открыть затевает вкупе с протопопом Аввакумом и митрополитом Никоном, теперича еще и боярин Ртищев о том же ходатайствует… Помню, еще и в Великом Новгороде об академии новой сказывали. Хватит ли у нас в державе учеников для столь многих просветителей?

– Боярин Морозов учению греческому не доверяет и науки латинянские в землях православных распространять желает! – тут же выступил вперед протопоп Савватий. – Хорошо ли сие выйдет, коли немцы-еретики начнут смущать неокрепшие умы риторикой поганых схизматиков? И без того язычество дикое в городах и весях наших повсеместно процветает!

– Каково твое мнение, святитель? – наклонившись вперед, обратился к патриарху Иосифу государь.

– Учения много не бывает, Алексей Михайлович, – слегка склонил голову первосвятитель. – О том дед твой, патриарх Филарет, не раз сказывал и дело просветительское мне вместе с посохом пастырским завещал. Пусть учит сей рьяный юноша рабов Божиих своим наукам, я его благословляю. Жизнь рассудит, каковые из сих знаний полезными окажутся, а каковые забудутся вскорости за ненадобностью.

– А ты что скажешь, лебедушка? – повернул голову к супруге государь.

– Скажу я, мой ненаглядный, – тяжело вздохнула заскучавшая на диспуте царица Мария Ильинична, – что, прогуливаясь с царевнами по твоей столице, видели мы помимо теремов разноцветных и красочных, помимо людей благочестивых и воспитанных еще и множество горожан сирых и убогих, бесприютно по улицам страдающих, без одежды на морозе синеющих, от голода скрюченных. Полагала я всю жизнь свою, Алексей Михайлович, что забота о сирых и убогих, о душах их и жизнях есть первый долг христианских монастырей и самих служителей Господа! Что ради сего благого дела вклады от мирян они получают, на то подаяния наши тратят и доходы с имущества церковного. Однако же вижу я, что сии земные материи архиереев наших заботят мало. Что важнее заботы о болящих, заблудших и умирающих для них справы книжные, да звезды небесные, да науки философские. Коли так выходит, государь, может статься, тебе самому надлежит позаботиться, чтобы доходы монастырские и церковные сирым и убогим пользу приносили, а не исчезали невесть где, среди звезд и философии?

По Престольной палате побежал шепоток – подобной суровой отповеди от вознесшийся на трон худородной женщины, не получившей должного образования, не ожидал никто.

– Браво, государыня! – первым отреагировал юный боярин Ртищев и склонился перед царицей в низком поклоне. – Пока мы смотрим в небеса, Мария Ильинична, ты зришь в самый корень! Токмо таковая искренняя, без принуждения забота и способна облегчить участь обездоленных, к виду каковых мы, грешные, привыкли и вовсе перестали замечать.

– Твоими устами глаголет истина, Мария Ильинична! – куда более уважительно обратился к царице боярин Морозов. – Витая в материях высоких, мы и вправду о делах мирских совсем позабыли. Поклон тебе за вразумение, государыня. Надеюсь, ты и впредь своими наставлениями нас не забудешь.

– Пригляд за подобными богоугодными начинаниями надобен от человека не назначенного, а искренне за сирых и увечных тревожащегося, – поддержал собеседников престарелый иеромонах Епифаний, все еще стоящий в середине залы. – Сие есть чувство любящей заботливой матушки, покровительницы всему православному народу. Прими мое почтение, Мария Ильинична… – И монах тоже склонил перед царственной женщиной свою седую голову.

– Коли на сей раз в словах своих все столь единодушны, то пусть каждый получит желаемое! – решил юный царь. – Тебе, боярин Федор Михайлович, даю свое дозволение на обустройство училища для детей всех сословий. Тебе, отец Савватий со товарищи, дозволяется свое училище сотворить, каковое верное и истинное христианское учение определит. Училище же Чудовское пусть и далее прежним порядком работает. Тебе, боярин Борис Иванович, повелеваю создать приказ Монастырский, каковой со всего церковного имущества доход собирать станет и особо проследит, чтобы сей доход бесследно не исчезал. Супруга же моя укажет, как достойным образом надлежит оберегать сирых и убогих от их тяжкой доли. А теперь, бояре, пора нам и о себе позаботиться, – поднялся со своего места царь всея Руси. – Приглашаю вас всех со мною хлеб насущный преломить, откушать за общим столом, чем бог послал!

Царь с супругой спустились с тронов, миновали низко склонившихся перед ними подданных и направились в трапезную. Бояре, чуть выждав, шумно устремились следом.

Никто из них даже не подозревал, что прямо сейчас присутствовал при одном из важнейших поворотов русской истории. Что созданный прямо при них государем Алексеем Михайловичем Монастырский приказ, поставивший Церковь под полный финансовый контроль государства, несмотря на активное противодействие и возмущение всех иерархов, просуществует до самой Октябрьской революции, до момента отделения Церкви от государства. Правда, в тысяча семьсот двадцать пятом году он будет переименован в Священный синод. Что царица Мария Ильинична, недовольная работой Церкви, создаст в Москве приюты и богадельни для старых и немощных и лазареты для больных, а после очередной польской войны организует госпитали для раненых и увечных. Ее сын царь Федор в тысяча шестьсот восемьдесят первом году распространит реформы матери на всю страну, и в конечном итоге – за триста пятьдесят без малого лет – начинание государыни Марии вырастет в современное Министерство труда и социальной защиты. Что боярин Федор Ртищев будет увековечен в памятнике «Тысячелетие России», как создатель первого на Руси университета европейского образца, а рядом с ним будет стоять патриарх Никон, активный участник «кружка Вонифатьева». Что «Кружок ревнителей благочестия», получив дозволение царя на реформу христианства, создаст сразу два «правильных православия»: «старообрядчество» протопопа Аввакума и «православие» патриарха Никона. Причем Никон своих друзей по кружку в рамках диспута о христианстве банально истребит, а некоторых даже прикажет сжечь живьем. После чего царь, изумленный подобным «благочестием», низложит Никона в простые монахи и сошлет в Ферапонтов монастырь.

Но никто из бояр и их жен обо всем этом зимой тысяча шестьсот сорок девятого года даже не догадывался. Гостей, приглашенных на диспут в Престольной палате, куда более занимали мысли о царских нарезных калачах и пирогах с фазанами и брусникой, о запеченных белугах и кабанах, о марципане и винной ягоде, о лотках с заливным и вертелах с заячьими почками. И именно вычурную красоту царских блюд в этот день они хвалили более всего.

* * *

Возлюбленная Алексея Михайловича оказалась на диво чадородной. Мария родила для государя одного за другим Дмитрия, Евдокию, Марфу. Беременная четвертым дитём, царица вопреки всем обычаям отправилась провожать мужа на войну: возвертать в лоно матушки России украденный ляхами в Смутное время Смоленск. Только на самой Смоленской дороге, при большом стечении людей, она все же рассталась с супругом, прилюдно его расцеловав и благословив, а также поклонилась собравшимся полкам, благословив их на победу от имени всех жен и матерей. И вскоре родила вполне здорового мальчика – Алексея.

Обновленная армия, в которой слитные, хорошо обученные драгунские и гусарские полки заменили рыхлое боярское поместное ополчение, а стрельцы поддерживались в ратном строю опытными немецкими рейтарами, – эта новая армия громила врага буквально в каждой схватке, шаг за шагом освобождая истерзанные схизматиками земли. Захватчикам очень быстро пришлось расстаться и со Смоленскими землями, и с малорусскими, и с частью балтийских.

Царица тоже честно исполняла свой долг, и вернувшийся с новой победой муж через некоторое время смог взять на руки новорожденную Анну, а после еще одного победного похода – крепенькую розовощекую Софью. Следом родились Екатерина и Мария, затем Федор и Феодосия.

Здоровье курской красавицы словно бы передавалось ее детям – вопреки обычному, из девяти малышей умерло во младенчестве только двое, остальные же бегали по Теремному дворцу, наполняя его топотом и веселыми голосами, счастьем и радостью.

В шестьдесят пятом году родился царевич Симеон, в шестьдесят шестом – царевич Иван.

Царица рожала много и благополучно, и потому Алексей Михайлович не особо забеспокоился, когда два года спустя она снова попала в руки повитух. Он даже отъехал с детьми и сестрами в Коломенское, дабы не докучать супруге в столь тяжелые дни. Как вдруг… В полдень второго марта в покои государя ввалился изможденный гонец и упал на колени:

– Прости, государь… Твоя жена умирает…

– Как, почему?! – поднял голову Алексей Михайлович, просматривающий в это время разрядные листы. Он даже не сразу понял, о чем идет речь.

– Спеши, государь… Можешь не застать…

– Коня!!! – отшвырнув грамоту, вскочил царь и побежал к дверям.

Уже поздней ночью на загнанном до полусмерти скакуне он влетел в ворота Кремля, спешился у крыльца, забежал по ступеням, затем на половину царицы.

– Ты здесь… – Мария протянула к нему руку, слабо пожала ладонь. – Ты здесь, мой любый. Дождалась…

– Все будет хорошо, лебедушка. Ты поправишься, я тебя не отпущу!

– Ты уже… Не отпустил… – улыбнулась ему Мария. – Спасибо тебе… Алексей… Ты подарил мне счастье.

Она облегченно вздохнула и опустила веки.

Больше Мария Ильинична не просыпалась.

Сердце царицы еще билось до самого рассвета. Однако с первыми лучами света тринадцатого марта тысяча шестьсот шестьдесят девятого года остановилось и оно.

Государь Алексей Михайлович остался в этом мире один.

16 октября 1670 года

Москва, Кремль, Престольная палата

В большом и гулком зале, переливающемся персидским сусальным золотом, находились только два человека. Государь Алексей Михайлович, сидящий за позолоченным столом на золотом троне, в вышитой золотом ферязи и золотой тафье, и дьяк Посольского приказа Артамон Сергеевич Матвеев – стройный, высокий, с острыми чертами лица, с короткой и остроконечной русой бородкой и русыми же кудрями. Он был полной противоположностью крупному и широкоплечему царю всея Руси, носящему окладистую бородку с проседью и успевшему совершенно поседеть, – хотя разница в возрасте у мужчин составляла всего четыре года. Причем именно Артамон Сергеевич был старше.

– Наставление послам русским в Польшу, дабы супротив Оттоманской Порты союз с ляхами держать и басурманам супротив друг друга не помогать… – положил на стол грамоту стройный боярин.

Государь мельком ее посмотрел, подписал.

– Челобитная подданных персидских о переходе в веру православную… – развернул следующий свиток дьяк, зачитал: – «Царю, государю и великому князю Алексею Михайловичю бьют челом Шаховой области арменья Стенка Моисеев, Гришка Матвеев, Сафарко Назаров, Богдашко Салтанов, Бабка Туресов с товарищи сорок человек… Будет пожалуешь великий государь нас иноземщов в церкви божие пускать с протчими християны и исповедывать и причещать в Астрахани и в Казани и ыных твоих великого государя городех и вели государь, чтоб без исповедывания и без причастия не умереть. Царь, государь смилуйся». Обещают о милости сей родичам поведать, и тогда они тоже к нам переезжать станут.

– И? – вопросительно вскинул брови государь.

– Купцы богатые, казне прибыток.

– Шах не обидится?

– Мы же его подданных к себе не зовем! Токмо послабление некое им делаем. А что они там сами удумают, за то с армян и спрос.

– Пусть будет так. Дозволяю… – размашисто начертал поверх челобитной правитель всея Руси.

– Живописец Богдан Салтанов из Оружейной палаты жалуется, что ему за работы художественные не заплатили.

– Почему тебе, а не в палату?

– Подданный персидский, – виновато развел руками дьяк.

– Послать от моего имени в приказ, пусть разберутся, – решил Алексей Михайлович.

– Благодарю, государь, – поклонился боярин, собрав бумаги. – На сем, государь, дозволь откланяться.

– Скажи, Артамон Сергеевич, каково девичье имя твоей супруги? – внезапно спросил царь всея Руси.

– Евдокия Григорьевна, веры православной, урожденная леди Гамильтон, – повернувшись к столу, признался боярин. – Я могу узнать, чем вызван сей интерес к моей жене, государь?

– Бродят при дворе таковые слухи, Артамон Сергеевич, – откинувшись на спинку трона, слабо улыбнулся Алексей Михайлович, – что в бытность свою на английском острове посланником ввязался ты в схватку между армией мятежников, короля тамошнего казнивших и сохранивших боярскую честь отважных воинов. И что в кровавой той схватке ты спас от злобных бесчестных извергов прекрасную знатную девицу, на каковой впоследствии и женился. Подробности сих твоих приключений весьма живописны и многими даже на бумагу записаны[29]. Выходит, все сие есть правда?

– Увы, государь, увы, – пряча улыбку, низко поклонился своему господину дьяк Посольского приказа. – Поскольку сии забавные слухи меня не позорят, я их не опровергаю. Но и признать их за правду не могу. Очень жаль огорчать тебя, Алексей Михайлович, но свою супругу я встретил на журфиксе. Там мы познакомились, там возникли и выросли наши чувства. Каковые честной свадьбой и закончились.

– Где-где ты ее встретил? – нахмурился правитель.

– На журфиксе, государь. В Шотландии есть такой забавный обычай, на один день в неделю открывать двери своего дома для всех желающих. Приглашения не требуется. В сей день каждый человек с добрыми намерениями и с желанием поддержать интересную беседу может прийти на сей двор в гости, будет встречен с радостью, приглашен к столу, и хозяйка нальет ему настоящего индийского чаю. В нашем доме журфикс объявлен в пятницу вечером. Сиречь завтра. Мы с супругой были бы очень рады увидеть у себя и твое величество, Алексей Михайлович. – Боярин приложил руку к груди.

– Благодарю, Артамон Сергеевич, но у меня слишком много хлопот, – покачал головой царь.

– Не сочти за дерзость, государь… – Дьяк Посольского приказа замялся, но все же продолжил: – Прошло уже два года, государь. Ты не охотишься, не веселишься на гуляньях, не пируешь. Может статься, пришла пора оставить траур?

– Зачем? – пожал плечами правитель всея Руси. – У меня трое сыновей. Продолжению династии ничто не угрожает, смуты не случится. Мне вовсе не обязательно искать новую жену.

– Однако хранить траур тоже нет необходимости, государь. Приходи завтра к нам на журфикс, Алексей Михайлович. Немного развеешься, увидишь новые лица.

– Нет настроения, Артамон Сергеевич.

– Ты своими глазами увидишь мою супругу, о которой в Москве ходит столько сказаний! – сделал самую высокую ставку дьяк Посольского приказа.

– Я верю тебе на слово, Артамон Сергеевич, Евдокия Григорьевна несомненно очаровательна.

– В эту пятницу у нас театр, государь. Тебе будет интересно.

– Театр? – впервые заинтересовался правитель всея Руси.

– Не совсем театр, государь. Хорошие музыканты сыграют творения самых именитых композиторов. Ты получишь удовольствие.

В этот раз отрицание не прозвучало – Алексей Михайлович колебался.

– Мы с супругой будем ждать тебя, государь. – Опытный дипломат понял, что уговаривать более нельзя, ибо собеседник может решить, что на него давят. Артамон Сергеевич поклонился и вышел из залы.

* * *

Новенькие хоромы боярина Артамона Матвеева вполне подходили званию дьяка Посольского приказа: имели размеры почти двести на двести шагов, стояли на высокой белокаменной подклети, а кладка отличалась невероятной вычурностью. Где-то кирпичи лежали плашмя, где-то боком, выпирая гранями, где-то лежали на боку, либо стояли вертикально, где-то собирались в своды, либо выпирали, превращаясь в карнизы и полочки, а местами перемежаясь с яркими глянцевыми изразцами. По углам дома возвышались башенки с остроконечными кровлями, сложенными «шахматкой» из синих, желтых, белых и зеленых пластин, в центре дом закрывался столь же многоцветным куполом, а по краю стояли резные обелиски – каменные, но словно бы свернутые из толстых канатов.

Многоцветная красочность дома, как бы сошедшего с лубочных картинок, мало уступала роскоши внутри: коридоры, оклеенные расписной бумагой по обычаям латинянским, горницы, обитые разноцветным шелком по обычаю персидскому и с расписными потолками по обычаю русскому. А еще – с полами, собранными в паркет из деревянных пластинок разного оттенка. Это уже исходя из обычаев шотландских.

Во многих местах стояли покрытые изразцами печи, причем везде глянцевая роспись совпадала цветом и рисунком с остальной отделкой комнат. Сверх того, тут и там висели картины. Иные – изображающие леса и моря, иные – с человеческими ликами.

В самой большой зале стоял длинный стол сразу с четырьмя самоварами, между которыми располагались китайские фарфоровые чашки на блюдцах, блюда с пирогами, калачами и пряниками, обычными и фруктовыми. Вопреки русским нравам – никаких кубков, никаких винных бочонков и кувшинов…

Однако впечатление о полном отсутствии хмельного было обманчиво. Ведь чернослив для фруктовых пряников, как известно, вымачивается в крепком хлебном вине, а курага – в вине обычном. И таких хитрых пирогов между самоварами имелось в достатке…

За столом сидели полтора десятка гостей – бояре и князья, боярыни и княгини. Все – одетые в немецкие одежды, у иных женщин даже плечи оказались обнаженными! Правда, оставить неприкрытыми волосы никто из русских дам не рискнул даже здесь. Все-таки это неисправимый позор. Да и разговор здесь шел боярский, обычный, осенний. Об урожае.

– Хлебный ныне год получился! – попивая горячий чай, похвастался молодой боярин Сергей Лопухин. – Весна выдалась дождливая, лето солнечное, осень сухая. Прямо на диво все сложилось! В полтора раза супротив обычного поля уродили. Прямо амбаров не хватает!

– Вот токмо репа и капуста по такому лету пересохли все, – мрачно ответил князь Борис Куракин, начисто бритое лицо которого сильно молодило сорокалетнего воеводу. – О прошлом годе со свеклой и репой хорошо получилось, с хлебом плохо. Ныне же все наоборот. Кабы наперед знать, все бы наоборот и посадил!

– А ты чего все молчишь, Иван Васильевич? – поинтересовался хозяин дома у князя Мещерского, на стародавний манер заплетшего правую сторону рыжей бороды в три косички с тонкими ленточками, причем в одной из них поблескивал синим огоньком крупный перстень.

– У меня две мельницы молотобойные на Мологе, железное болото у Весьегонска и три суконные мануфактуры на Суре, – гость с видимым удовольствием откусил кусок пряника с курагой. – Покуда течет вода и крутятся колеса, то и доход имеется. А хлеб да репу я на торгу закупаю по мере надобности.

– Боюсь сие скоро изменится, Иван Васильевич! – прихлебнул еще немного чая боярин Лопухин. – С дозволения государя Михаила Федоровича многие иноземные купцы мануфактуры железоплавильные у нас в стране купили, и Алексей Михайлович сие вторжение тоже одобряет. Теперь, тайну добычи металла выведав, шведы у себя в стране блауфены строят и свое собственное железо варить начали. А коли покупатели свой товар заимели, кто его у нас брать станет? Боюсь, твои кузнечные мельницы скоро встанут, княже. Хлеб же людям завсегда надобен, покуда они живыми остаются!

– Железо тот же хлеб, боярин, токмо для рук, – невозмутимо откусил еще пряника князь. – Ножи, косы, плуги, скобы, гвозди. Балки, пищали, молотки и пилы. Железа много не бывает…

В этот миг в комнату буквально ворвался явно перепуганный молодой слуга в малиновой атласной косоворотке и пеньковой веревкой вместо пояса, кинулся к столу, прямо через него выдохнул в лицо хозяина:

– Р-р-рынды!!!

– Евдокия, пойдем! – вскочил боярин Матвеев и поспешил к дверям.

Тем временем у ворот спешился новый гость. Одетый в синий зипун с шелковыми шнурами на швах, с каракулевым воротом и в каракулевую же шапку с рубином на лбу, в меховых шароварах и вышитых простым катурлином войлочных сапогах, он мог бы сойти за простого горожанина – кабы не стража из шести бояр в белых кафтанах, с саблями на боках и топориками за спиной.

«Втайне» выехавшего из Кремля немолодого боярина с ровно стриженной аккуратной бородкой сопровождали личные царские телохранители! Посему секрет одинокого гостя был шит белыми нитками. Хотя, с другой стороны, ничего постыдного Алексей Михайлович не совершал. Просто отказался от пышного выезда. Так что особо прятаться ему и не требовалось.

Выскочивший на улицу подворник перехватил поводья серого туркестанца, отвел его в сторону, а гость скромно вошел в калитку, на мощенный булыжником двор – даже в этом дьяк Посольского приказа предпочел шотландские обычаи русским.

Хозяин дома как раз спускался по нижним ступеням, а рядом с ним шагала темноглазая боярыня с черными волосами, собранными на затылке в два шарика и прикрытыми легкой газовой тканью с бирюзовым оттенком; с открытыми бледно-розовыми плечами, узкой до невозможности талией и широкой бархатной юбкой. Платье урожденной леди Гамильтон было однотонным и темно-синим и могло бы считаться скромным, кабы не открывало чужим взорам самые соблазнительные части женского тела и не подчеркивало остальные, скрытые под тканью дамские прелести.

В руках хозяйка держала небольшой золотой поднос с одной-единственной серебряной рюмкой в центре.

– Рад видеть тебя, Алексей Михайлович! – склонился в полупоклоне боярин.

– Мое почтение, государь, – чуть присела и поклонилась хозяйка.

Повелитель всея Руси чуть прищурился, глядя на ее вытянутое, чуть смугловатое лицо с острым носом и бледными губами, взял рюмку, одним движением опрокинул себе в рот, после чего по русскому обычаю поцеловал хозяйку.

– Прошу, Алексей Михайлович, – указал вверх по лестнице боярин и тут же первым пошел вперед.

Появление в просторной горнице правителя державы заставило гостей вскочить, шарахнуться от стола и склониться в поклоне.

– Садитесь, садитесь! – поспешил успокоить всех Артамон Сергеевич. – Алексей Михайлович всего лишь желает выпить чаю. Сегодня журфикс, и в нашем доме рады всем гостям!

Бояре и их дамы без особой уверенности вернулись к стульям, однако опуститься на свои места не рискнули.

– Садитесь, православные, – разрешил царь всея Руси. – Я здесь гость, а не повелитель.

– Чашечку чая, государь? – Евдокия Григорьевна взяла с одного самовара пузатый графинчик с синими цветами на боку, наполнила примерно на треть одну из пустых чашек, затем до краев долила кипяток.

– Благодарю, – кивнул государь.

– О чем мы говорили, бояре? – попытался вспомнить боярин Матвеев, приглашающе указывая на стол, и его гости наконец-то начали усаживаться обратно.

– Мужчины всегда говорят о делах да о политике, – усмехнулась хозяйка, возвращаясь во главу стола. – Вы говорили, что государь напрасно дозволяет иноземцам строить в наших землях железные фабрики. Через сие строительство наши знания и мастерство к ним утекают, и они сами наши товары у себя начинают ковать.

Бояре, сглотнув, затаили дыхание.

– Шила в мешке не утаишь, Евдокия Григорьевна, – спокойно ответил царственный гость. – Знание рано или поздно все едино утечет. Дабы первым быть, мудрость не таить надобно, а постоянно нечто новое создавать. В чем князь Мещерский, кстати, весьма преуспевает. Боюсь, вскорости у меня в стране рек для его мануфактур не хватит.

– Благодарю, государь, – поклонился правителю князь.

– Что до мельниц, на иноземное серебро поставленных, так ведь пусть они лучше в мою казну подати платят, а не в шведскую али голландскую. Разве не так? Именно потому пошлина у нас для купцов русских пять копеек с рубля, а для иноземных пятнадцать. Чтобы все иноземцы стремились в русские торговцы записаться, а не в заморские… – Алексей Михайлович сделал несколько глотков горячего напитка, вскинул брови, похвалил: – Ароматный, однако!

– И очень хорошо бодрит.

– Если иноземцы втрое меньше платить начинают, это же прямой убыток! – не понял хитрости боярин Лопухин.

– Пять копеек в моей казне всегда лучше, чем пятнадцать в немецкой, – усмехнулся царь всея Руси. – Где мануфактура, там и подати.

– Если у вас в Думе постоянно таковые разговоры идут, – вмешалась хозяйка дома, – то мне непонятно, отчего вы там от скуки не умираете. Я хотела бы показать вам сегодня нечто более интересное…

Она вскинула ладони, несколько раз хлопнула. В горницу забежали слуги, сложили стоящую в углу ширму, за которой обнаружились клавесин, арфа и несколько пустых пока стульев, обитых кошмой.

– Моя давняя подруга похвалила мне душеспасительное сочинение некого баварца Теофила Штатена, – поведала супруга дьяка Посольского приказа. – Именуется оно: «Священная поэма леса, или Вечная душа». После сего одобрения я попросила прислать музыкантов, его исполняющих, ко мне в Москву. И сегодня все мы сможем оценить сию фантазию.

Пока боярыня говорила, семеро музыкантов в белых чулках, коротких бархатных штанах и бархатных куртках заняли свои места: у клавесина, за арфой, на стульях со скрипками и свирелями, еще двое встали перед ними.

Евдокия Григорьевна снова дважды хлопнула в ладони – и зазвучала музыка.

Сперва заезжие скоморохи просто играли, затем двое из них начали петь, перешли на речитатив, снова запели…[30]

В пении иноземцы были не очень хороши – до церковных голосов сильно не дотягивали. Зато играли чудесно, то поддерживая одними инструментами другие, то догоняя мелодией, словно бы устраивая многозвучное эхо, то снова сливаясь в общую музыку. Алексей Михайлович так заслушался, что совсем забыл о чае. Спохватившись, выпил холодным, и заботливая хозяйка тут же наполнила его кружку снова. В этот раз, внимая инструментам, государь прихлебывал ароматный напиток маленькими глоточками.

Наконец выступление закончилось. Музыканты встали, низко поклонились и спешно удалились.

Все присутствующие ожидающе посмотрели на царя.

– Это было чудесно, – кивнул Алексей Михайлович.

– Да, великолепно! Изумительно! Какое мастерство! – тут же с облегчением стали нахваливать представление все остальные. – Евдокия Григорьевна знает толк в музыке!

– Еще чаю, Алексей Михайлович? – подошла к царю хозяйка.

– Да, – согласился государь. – Музыка была прекрасна. А вот о чем страдали певцы, я так и не понял.

– Они радовались тому, что могут спасти свою душу даже в окружении язычников, – пояснила хозяйка. – Очень богобоязненная композиция. Но сии певцы хвалились, что знают также наизусть музыкальную комедию Вирджилио Маццокки «Страждущий да надеется». Вестимо, после трудной недели она более способствовала бы отдохновению.

– Сие представление тоже оказалось забавным, хозяюшка, очень благодарен. – Государь поднялся: – Премного благодарен, хозяин!

– Помилуй, Алексей Михайлович, ты даже ни единого пирога не попробовал!

– Я приходил на журфикс, Артамон Сергеевич, а не на пироги, – улыбнулся государь. – Сие шотландское баловство мне понравилось. Каждую пятницу, сказываешь? Я запомню.

Гость, сопровождаемый дьяком Посольского приказа, вышел в коридор, и боярин Лопухин, облегченно выдохнув, размашисто перекрестился:

– Ну, слава Богу! А я все думал: нас вместе с литаврами и арфами сожгут али отдельно?

– Был бы на кафедре Никон, – потянулся за пряником с черносливом князь Куракин, – спалили бы вместе с домом. Но Господь нас от истинных ревнителей миловал, а Алексей Михайлович мудр и заботлив, к буйству не склонен. Даже если не понравилось, просто больше уже тут не покажется. Но карать за свое недовольство не станет. Недаром его Тишайшим в народе прозывают. Коли ты исправно трудишься и не буянишь, он не тронет.

– Полагаешь, не понравилось, княже? – встревожилась хозяйка.

– Не знаю, Евдокия Григорьевна, не знаю. Чужая душа потемки. Но коли он у тебя еще хоть раз появится, я себе тоже журфикс обязательно заведу! Ради этаких гостей не жалко.

* * *

Словно бы услышав угрозу князя Куракина, спустя неделю государь снова посетил журфикс боярина Матвеева.

В этот раз гости уже не так испугались его появления и даже продолжили беседу о происхождении ветров, решив в итоге, что они рождаются от махания платками. В шутку, разумеется.

Царственный гость опять выпил три чашки чая, не побрезговал калачами и с интересом просмотрел итальянскую постановку. На чем его визиты в дом дьяка Посольского приказа прекратились.

Похоже, из всех новомодных шотландских обычаев Алексея Михайловича заинтересовал только домашний театр.

28 ноября 1670 года

Москва, подворье боярина Матвеева

Стол в большой зале стоял придвинутым к самым окнам – так что между ним и стеной человек протискивался с большим трудом. Однако же почти все гости сидели именно там, любуясь молодыми парами, танцующими в свете свечей величавый полонез. Несмотря на приоткрытое окно, здесь пахло воском и легким дымком, чаем и пряностями и человеческим дыханием. Все же людей тут собралось весьма много для не самого большого помещения. Да еще – музыканты, да еще – пузатые горячие самовары.

На открывшуюся дверь и вошедшего внутрь нового гостя никто поначалу не обратил внимания, следя за движениями пар. Потом кто-то вдруг выдохнул:

– Ца-арь!!!

И всё пришло в смятение. Музыкальные инструменты заблеяли нечто несуразное и смолкли, танцующие пары отхлынули к дальней стене, прижавшись к изразцовой печи; гости, зажатые между окнами и столом, судорожно задергались, не в силах встать. Ближние люди, подпрыгнув, склонились в поясном поклоне.

В стремительно наступившей тишине неожиданно резко прозвучал хриплый голос дьяка Посольского приказа:

– Откуда ты здесь, Алексей Михайлович?!

Государь всея Руси немного помолчал. Огладил бороду и осторожно спросил:

– Может статься, я неверно толкую слово «журфикс»?

– Помилуй господи, любезнейший Алексей Михайлович! – спохватившись, кинулась к нему хозяйка. – К столу садись, пирогами угощайся, сейчас я чаю горячего налью! Очень, очень рады! Супруг мой лишь о том закручинился, что мы тебя на крыльце, как хотелось бы, не встретили!

– Ничто, я сам не ждал, – сел возле самовара государь. – Увидел с гульбища, что лед сегодня на реке встал. Помыслил, вдруг тут у вас о сем беседуют? И решил прокатиться.

– У нас сегодня танцы, Алексей Михайлович, – подливая заварку, рассказала Евдокия Григорьевна. – Бояре юные развлекаются.

– У немцев сие развлечение в большой чести… Вот я и подумал, что умение сие вельми полезно выйдет, коли с посольством отроки выезжать станут… – словно бы попытался оправдаться дьяк.

Хозяйка, повернувшись к музыкантам, сделала большие глаза, призывно помахала руками – и те заиграли снова.

Пары вернулись на паркет, неуклюже сходясь и расходясь в величавых фигурах и при сем часто сталкиваясь. Похоже, появление царственного зрителя привело их в изрядное замешательство.

– Выходит, про ледостав вы даже не знаете? – отпив чаю, посетовал государь.

– Так ведь давно его все ждут, государь! – отозвался Артамон Сергеевич. – Ладьи и ушкуи месяц как на берегах, снасти у рыбаков выбраны, ставни поправлены. Готово все у людей.

Разговор царственного гостя больше никто не поддержал – бояре старшие любовались боярами молодыми, предающимися искусству танца. Правитель всея Руси тоже смолк, допил первую чашку, повернул голову. И словно бы большая и холодная медвежья лапа сжала его сердце, вонзив глубоко в душу острые длинные когти…

Алексей Михайлович вздрогнул, резко отвернулся. Перевел дух.

Заботливая хозяйка налила ему еще чаю. Государь благодарно кивнул, взял один из калачей. Скушал, запивая, снова повернулся. И опять ощутил в груди когтистую лапу безжалостного зверя.

– Проводи меня, Артамон Сергеевич, – поднялся царь, вышел вместе с хозяином за дверь, самолично ее притворил и негромко поинтересовался: – Что за девица танцует второй, в платье из золотистой парчи и синего бархата? Высокая, статная, с темными глазами и высоким лбом. Та, что с коралловыми губами, звонким смехом и голосом мягким…

– Ты успел заметить так много? – удивился боярин. – Ты ведь даже не смотрел в их сторону, Алексей Михайлович!

– Ты ее не знаешь?

– Прости, государь, – спохватился боярин Матвеев. – Сие есть девица Наталья, дочь боярина Кирилла Нарышкина.

– Обручена? Просватана?

– Насколько я знаю, нет… Но почему ты спрашиваешь, государь?

– Выполни мою просьбу, Артамон Сергеевич. Узнай осторожно, согласится ли она выйти за меня замуж?

– Замуж?! – не поверил своим ушам боярин Матвеев. – Ты же ее первый раз видишь!

– Первого взгляда достаточно… – то ли улыбнулся, то ли оскалился государь и с силой потер подбородок. – Когда такое случилось со мною в прошлый раз, Артамон Сергеевич, я девицу прямо в церкви схватил и увлек за собою. И четверть века душа в душу с ней прожил. Сейчас, видишь, сперва спрашиваю. Наверное, постарел. Я так понимаю, она мне в дочери годится. Может не захотеть. Но у меня есть одно серьезное преимущество, боярин. Никто, кроме меня, не способен сделать ее царицей. Так что ты все-таки поинтересуйся.

– Воля твоя, государь, – склонил голову дьяк Посольского приказа.

– Не провожай меня, Артамон Сергеевич, – отпустил его властелин всея Руси. – Я хочу подышать свежестью. Что-то мне сегодня жарко.

* * *

Алексей Михайлович проснулся до рассвета и залеживаться не стал. Все же – суббота, государю всея Руси надобно показываться народу. Сиречь отстоять заутреню в Успенском соборе, доказывая свое здоровье и благонравие.

Поднявшись, самодержец накинул на плечи халат, вышел в горницу перед опочивальней… и замер, обнаружив вытянувшегося на лавке дьяка Посольского приказа.

– Артамон Сергеевич? – негромко окликнул он нежданного гостя.

– Прости, государь! – вскочил боярин.

– Что ты здесь делаешь?

– Она согласна.

– И ты поэтому ночевал у меня под дверью? – добродушно рассмеялся царь всея Руси.

– Она очень боялась, что ты передумаешь. Пришлось тебя догонять, Алексей Михайлович. Когда Наталье что-то приходит в голову, она превращается в таран. Проще уступить, нежели остановить. А то ведь могла и сама поскакать. Девчонка с характером.

– Но ведь ты, Артамон Сергеевич, обмолвился, что красавица сия есть дочь боярина Нарышкина! При чем здесь ты?

– Она моя воспитанница, государь, – опустив взор, признался дьяк. – С малых лет в нашем доме живет, – он тяжко вздохнул. – Почти как дочь. Уж прости.

Алексей Михайлович немного помолчал. Затем запахнул халат глубже и распорядился:

– Прикажи объявить по Москве, что государь желает провести смотрины невест. И не забудь привести на них свою воспитанницу.

15 января 1671 года

Москва, Кремль, Грановитая палата

В сияющим золотом зале было тесно от людей – и невероятно тихо. Многие десятки князей, бояр и священников, затаив дыхание, следили, как государь всея Руси, одетый в вышитую золотом мантию, в сверкающем самоцветами оплечье медленно проходит между рядами юных красавиц, держа в руках золотистую шелковую ленту.

Пройдя до самой крайней девицы, стоящей в заднем, четвертом ряду, государь сделал шаг назад, к третьей линии, взял одну из «невест» за руку, в три движения привязал к своей руке желтой ленточкой и вывел вперед:

– Вот ваша новая царица, бояре! – провозгласил он. – Прошу любить и жаловать!

– Как твое имя, раба Божия? – тяжело ступая, подошел к избраннице патриарх Иоасаф, одетый в дорогую зеленую мантию, тяжелую от золотого шитья.

– Наталья, святитель… – смиренно опустила голову девушка. – Дщерь раба Божьего Кирилла из рода Нарышкиных…

– Согласна ли ты стать невестой раба Божьего Алексея?

– Да, святитель…

– Не давала ли ты иных клятв, каковые сему браку могут воспрепятствовать?

– Нет, святитель.

– Не свершала ли ты поступков, способных запятнать благочестивость невесты?

– Нет, отче.

– Даешь ли ты согласие на брак добровольно, по чистой любви, без корысти и всякого принуждения?

– Да, отче.

– В таком случае властию, данной мне Господом нашим Иисусом Христом, нарекаю вас женихом и невестой!

* * *

Спустя семь дней, двадцать второго января тысяча шестьсот семьдесят первого года, после свершения таинства венчания, стоя у алтаря Успенского собора, государь Алексей Михайлович откинул кисею с лица юной супруги и с полным своим правом крепко поцеловал любимую в горячие сладкие губы.

И никто из кричащих новобрачным здравицы не ведал и не подозревал, что этот поцелуй станет последним настоящим поцелуем в истории русского царства. Что уже сын Алексея Михайловича и Натальи Кирилловны, шестнадцатилетний Петр, будет обвенчан с Евдокией Лопухиной уже вовсе безо всяких чувств, смотрин и желаний – чисто ради сложившейся политической целесообразности.

Россия превращалась в империю, и вместе со звучным званием православного царства растворялась в далеком полулегендарном прошлом сказочная и таинственная эпоха великой любви. Эпоха, когда к брачному венцу и царскому трону мужчин и женщин вели искренние, глубокие чувства, а вовсе не сухой расчет дипломатов и экономистов.

В новом, стремительном и прогрессивном мире любовь становилась скучным и никому не интересным пережитком древности…