Господин Кругликов заволновался. По-видимому, он забыл, кому и по какому поводу он делал эти излияния, и, ударив себя в грудь, продолжал:

       - Иван Александрович, благодетель, не суди! Господи! Да я бы смолу, - понимаешь ты? - с-смолу бы кипящую пил, ежели бы мог иной раз себе облегчение получить, - забвение горести! Смолу-у!.. Боже мой, создатель! за что ты судьбу мою в эту гиблую сторону закинул?.. Хлеба пуд - четыре с полтиной, говядина - восемь рублей! Ни спокою, ни пищи...

       - Это верно, - поддержал Михайло Иванович, - корма-то здесь дороги, нечего говорить.

       - Эх, нет, не то! - с тоской заговорил вдруг маленький писарь, и эта тоска глубоко щемящею нотой прорвалась в его голосе, промелькнула в лице, изменила всю несколько комичную его фигуру. - Не то-с... Сердце закипает во мне, размышление одолевает...

       - Задумываешься? - перебил Михайло Иванович с каким-то пугливым участием.

       - Бывает! - угрюмо сознался Кругликов.

       - Ах, братец! Ты как-нибудь тово... брось... Самое это плохое дело. У меня, брат, смолоду тоже было; насилу отец-покойник выгнал. После женитьбы и то еще, бывало, нет-нет да и засосет... На свет не глядел бы от мыслей этих... Последнее дело!

       - Чего хуже! Поверите: иной раз ночью проснешься, опомнишься: "А где-то ты рожден, Василий Спиридонов, в коих местах юность свою провел?.. А ныне где жизнь влачишь?.." Морозище трещит за стеной или вьюга воет... К окну, в окне - слепая льдина... Отойдешь и сейчас к шкапу. Наливаю, пью...

       - Легче?

       - В голову ударит, - ну, и омрачит отчасти... Затуманит, потому - настойка у меня... Водка настоена крепчайшая... А настоящего облегчения не вижу.

       - Вот оно дело какое! И верно, что лучше бросить... Займись делом, оно, брат, тоже по голове-то ударит не хуже настойки... А скажи ты мне вот что: за что тебя сюда-то уперли?

       Этот вопрос, предложенный с такою грубою внезапностью, прошел еще раз по всей фигуре г-на Кругликова, и еще раз она преобразилась, теряя в моих глазах прежний оттенок комизма. Казалось, какая-то искра пробивается из-под давно потухшего, но еще не остывшего вполне пепелища.

       Он как-то подернулся, потупился, и его голос, когда он спросил позволения налить себе рюмку, стал глуше.

       - Дозволите?

       - Угощайся!

       Он налил, осмотрел рюмку на свет, как будто ища там ответа на мучительный вопрос, выпил ее залпом и сказал:

       - За любовь-с.

       Михайло Иванович разинул рот от удивления. Я должен сказать, что заявление г-на Кругликова, высказанное с такою краткою решительностью, было так неожиданно, что заставило и меня взглянуть на него с удивлением. Кругликов, казалось, и сам понимал, что своими словами произвел значительную сенсацию.

       - Да говори ты, братец, толком! - сказал наконец Михайло Иванович с досадой.

       - Что ж, я правду говорю, - ответил Кругликов, - так как, собственно из любви к одной девице, в начальника своего, статского советника Латкина, дважды из пистолета палил.

       Это было уже слишком.

       Михайло Иванович окаменел и смотрел на своего собеседника какими-то бессмысленными, мутными глазами. Он походил на путника, который, пробеседовав часа два с самым любезным, хотя и случайно встреченным попутчиком, и совершенно очарованный его прекрасными качествами, вдруг узнает, что перед ним не кто другой, как celebrissime* Ринальдо Ринальдини.

       ______________

       * Славнейший (лат.).

       - Из пистолета? - протянул он растерянно. - Как же это так? Да ты верно ли говоришь: из пистолета?

       - Так точно-с. Пистолет настоящий.

       - Палил?

       - Два раза.

       - Да ведь это, братец ты мой, такое дело, такое... самое, сказать тебе, политическое...

       - Что тут поделаете! Судите меня, как знаете... Любовь-с.

       - Да вы расскажите, Василий Спиридонович, как эта вся история вышла... - обратился я к г-ну Кругликову.

       - Да, - поддержал мою просьбу и Копыленков, - что ж, братец, расскажи, расскажи, - ничего! Что уж тут... Удивительно!

    VII

       Господин Кругликов, отхлебнув последний глоток чаю, опрокинул стакан, положил на донышко кусок сахару и отодвинул все это от себя. После этих приготовлений налил себе рюмку и опять посмотрел на свет. Я сожалел в эту минуту, что я не живописец и не могу изобразить сложных ощущении, совместившихся на оригинальном лице ат-даванского станционного писаря, освещенном оплывшими сальными свечами. Круглый облик, пепельные, аккуратно причесанные волосы с чем-то вроде кока впереди, подстриженные котлетками бакенбарды и бритый подбородок. В серых глазах, внимательно глядевших рюмку на свет, можно было бы прочесть и предвкушаемое удовольствие, и тщеславную гордость заинтересовавшего слушателей рассказчика, и искреннюю горечь разбитой жизни и жгучих воспоминаний. Он, запрокинув голову, выцедил рюмку коньяку, поставил ее на стол, обтер губы истрепанным фуляровым платком и обратился к рассказу:

       - Моя биография жизни, почтенные господа, очень печальная... Чувствительный человек может окончательно все понимать, а другие смеются-с... Впрочем, это все равно-с...

       Он горько улыбнулся, все еще несколько рисуясь, и затем спросил:

       - Не случалось ли кому из вас, почтенные господа, бывать в Кронштадте?

       - Это где? - спросил Копыленков.

       - Вблизи Петербурга, часа два пароходной езды-с, портовый город.

       - Я бывал, - сорвалось у меня.

       - Бывали-с? В самом Кронштадте-с?

       Кругликов живо повернулся ко мне, и глаза его сверкнули оживлением.

       - Да, бывал и даже жил несколько месяцев.

       - Великолепный город! Порт, крепость, твердыня-с, оплот, окно в Европу-с... Превосходный город, уголок Санкт-Петербурга!

       - Да, город хороший.

       - Ах, как можно, как можно! Этакого другого города... да где вы найдете? Помилуйте. А правда ли-с, что теперь, говорил мне как-то проезжий офицер, на Екатерининской улице чугунная мостовая положена?

       - Верно.

       - Красота, должно быть!.. А пристани-с, Купеческая стенка, форт Павел, форт Константин...

       Он увлекался. Моя мысль тоже как-то мгновенно перенеслась с угрюмой Лены в Кронштадт, где я провел несколько радостных месяцев еще студентом... Меня, как и Кругликова, охватили воспоминания: плескала морская волна, сливающаяся с невскою, свистел пароход, длинная дамба гудела под копытами извозчичьих лошадей, везущих публику с только что приставшего парохода, сновали катера, баркасы, дымились пароходы... Белые ялики с стройно взмахивающими веслами, грузные броненосцы, шпиц немецкой кирки, улицы, перерезанные каналами доков, где среди зданий, точно киты, неведомо как попавшие в средину города, стоят огромные морские громады с толстыми мачтами, каменные дома, бульвары, казармы, блеск и роскошь уголка столицы... И опять - лес мачт в синем небе, купеческая гавань, отлогая коса и шум морского прибоя... Синяя даль, сверкающие гребни волн и грузные форты, выступившие далеко в море... Облака, чайки с белыми крыльями, легкий катер с сильно наклонившимся парусом, тяжелая чухонская лайба, со скрипом и стоном режущая волну, и дымок парохода там, далеко из-за Толбухина маяка, уходящего в синюю западную даль... в Европу!..

       Иллюзию нарушил, во-первых, новый выстрел замерзшей реки. Должно быть, мороз принимался к ночи не на шутку. Звук был так силен, что ясно слышался сквозь стены станционной избушки, хотя и смягченный. Казалось, будто какая-то чудовищная птица летит со страшною быстротой над рекою и стонет... Стон приближается, растет, проносится мимо и с слабеющими взмахами гигантских крыльев замирает вдали.

       Копыленков нервно вздрогнул и затем, как это часто бывает после испуга, с досадой накинулся на Кругликова.

       - Ну, так что же, - сказал он нетерпеливо, - родом ты, что ли, из этого самого городу? Начал, так уж говори толком, не мямли!

       - Да-с, родом, - отрезал Кругликов с гордостью. - На Сайдашной улице и свет увидал. Сайдашную изволите знать? У отца моего в этой улице собственный дом находился, может, стоит еще и поныне. А родитель мой, надо сказать, хотя и из ластовых был, но место имел доходное и, понятное дело, сыну тоже дал порядочного ходу. Образованием не очень увлекался, ограничиваясь начатками грамоты и почерком, но, как и сам я был молодой человек аккуратный, по службе исполнителен и у начальства несколько на виду по причине родителя, то и стоял я, могу сказать, на лучшей линии... Да-с, по началу судьбы моей не того можно было ожидать, чем я ныне постигнут. Ясное утро и печальный закат-с...

       - Не ропщи! - наставительно произнес Копыленков.

       - Ну-с, итак... сказал я вам, милостивые мои государи, что у родителя был собственный дом на Сайдашной улице. А в этой же улице, насупротив, несколько этак наискосок, проживал товарищ моего отца, тоже из ластовых и, по выслуге, занимал место и еще тою доходнее...

       - А какое? - не вытерпел Михайло Иванович.

       - В порту, где происходят ремонт и постройка морского флота судов. Оклады тогда шли не очень чтобы сказать большие, но сторонний доход по тому времени выпадал обильно, - просто было! Можете судить по тому, что с должности редкий день уходили не обмотавшись...

       - То есть это что же, насчет чего?.. - недоумевающе спросил Копыленков, для которого, как знатока по части самых разнообразных доходов, эта форма оказалась непонятной.

       - Это, видите, в чем состоит. Судно морского флота не то, что ваши паузки. Наружность само собой, крепление там, ванты, рангоут и прочее, но еще внутренняя отделка требует материалу дорогого и тонкого. Великолепие, блеск и даже, можно сказать, комфорт... Ну-с, так вот, в материальных складах материй этих, лионского бархату, аглицких разных шелков... горы... Теперь представьте: надо ему уходить с должности домой; снимает он сюртук, берет кусок шелковой материи, обернет вокруг корпуса, опять одевается, уходит. Пришел домой, размотает его жена, как катушку какую, - вот и приобрел!

       - Важная штука!.. Только как же их там не щупают, на выходе-то?

       - Как можно! Рабочих, конечно, обыскивают у ворот, а с господами и обращение другое, на доверчивом начале.

       - Ничего, можно дела делать... Только надо умному быть. Ежели на жадного человека, который не знает меры, - живо пропасть можно. Все-таки ведь казна!

       - Будьте добры, продолжайте, - в свою очередь, перебил я, видя, что теперь увлекается уж Копыленков.

       - Да-с, конечно, дело не в этом. А что просто было - это верно. Просто, просто, а только что просвещения было в нашем кругу мало, а дикости много... Из-за этого я и крест теперь несу. Видите ли, была у этою папашина товарища дочка, на два года меня моложе, по восемнадцатому году, красавица! И умна... Отец в ней души не чаял, и даже ходил к ней студент - обучением занимался. Сама напросилась, - ну, а отец любимому детищу не перечил. Подвернулся студент, человек умный, ученый и цену взял недорогую, - учи!

       - Напрасно, - сказал вскользь Копыленков. - Баловство! Женскому полу это ни к чему...

       - Ну-с, а я был той девице, Раисе Павловне, нареченный жених. Родители наши приятели были, мы почти что и выросли вместе, и задумали отцы между собою так, чтобы непременно меня на ней женить. И мы, с своей стороны, имели друг к другу чувствительное расположение. Сначала-то, знаете, дружба, играем, бывало, вместе, а потом уж и серьезно. От родителей препятствия не видели и имели постоянно друг с дружкой обращение.

       - Грех вышел? - забежал вперед Михайло Иванович.

       - Никакого греха! - отрезал Кругликов холодно. - И в мыслях не было, - оба младенцы чистые. Рая до чтения была охотница, так вот в этом больше и время проводили. Сначала Гуаки там, рыцари разные, Францыль Венецыян, - чувствительные истории!.. Пустяки, конечно, а нравилось: маркграфиня, например, бранденбургская, принцесса баварская, и при всем этом свирепый сераскир... Все такое-этакое... Возвышенные персоны-с и все насчет любви и верности упражняются и претерпевают приключения... Конечно, головы молодые! У меня все-таки служба, а она управится по домашности, как минута свободная - сейчас в комнате своей с ногами на диванчик, в платочек завернется и читает. Под вечер - я с должности вернусь - гулять идем, под ручку-с. В Кронштадте известно какое гулянье: на крепостной вал, на Купеческую стенку, бывало, сходим, на море смотрим... Она мне и рассказывает, что за день-то прочитала. Говорит, говорит, потом и задумается.

       "Вот, Васенька, говорит, какие на свете бывали любовники... Вот бы и нам с тобой этак же. Можешь ли ты в испытании, например, верность сохранить?.. Вдруг бы ко мне какой-нибудь свирепый сераскир присватался?"

       Ну, я, конечно, с своей стороны:

       "Могу-то я могу, да только ведь нам, говорю, не к чему, если нас хоть завтра по родительскому приказу в соборе обвенчают..."

       Смеюсь, конечно, потому что каждый день в канцелярию хожу, так и то обращение в свете имею, а она - дитё.

       "Видишь, говорит, вон у маяка парусок бежит?"

       "Вижу, бриг из-за границы идет".

       "А что, говорит, может, на этом корабле пират едет: кинется вдруг, город спалит, тебе копьем грудь пронзит, меня в плен..."

       Задрожит сама, испугается, жмется ко мне. Ну, я ее опять успокою:

       "Что ты, бог с тобой! Это бриг идет голландский или там аглицкой, с хлопком. Мало ли их, эгличей этих, и сейчас по улицам ходит. Конечно, буянят иной раз, так ведь и в участок недолго".

       "Да, - говорит и Рая, - наша жизнь есть совсем другая... Вот и студент, Дмитрий Орестович, тоже все смеется... А мне, говорит, что-то скучно..." - И вздохнет.