Холли открыла дверь в комнату брата Бена, чтобы посмотреть, как там Анджела. Она делала это снова и снова, как нервный повар, проверяющий свой ужин в духовке.

Ей показалось, что скрип двери прозвучал ужасно громко. Девушка не знала, чего она ожидала, но разволновалась, когда увидела, как свет из коридора упал на белые простыни и подушку, и Анджела открыла глаза.

Они ненадолго уставились друг на друга.

— Прости, если побеспокоила тебя, — кротко произнесла Холли. — Я хотела побыть здесь на случай, если тебе что-нибудь понадобится, или тебе понадобилась бы помощь.

Это прозвучало неуверенно и по-дурацки даже для Холли, но Анджела удостоила ее долгим взглядом. Потом она кивнула и предприняла явную попытку улыбнуться. Улыбка померцала на ее губах и исчезла, но усилие было настоящим. Холли отпустила дверную ручку и прошла вперед, чтобы усесться в ногах кровати.

— Спасибо, — медленно проговорила Анджела. — Ты хорошая подруга.

Анджела выпуталась из простыней и сползла к краю кровати. Даже склонившись под тяжестью горя, Энджи не растеряла присущего ей изящества.

Холли подумалось: «А что, если я хочу быть тебе больше, чем просто подругой?» С одной стороны, мысль несвоевременная, но с другой, иного времени может и не представится. До дня весеннего равноденствия остались только день да ночь. Возможно, Анджеле хотелось бы узнать об этом прямо сейчас. Анджела заслуживала знать, даже в такое время, что есть кто-то, кто переживает за нее больше всех.

Холли рискнула взглянуть на Анджелу. Та выглядела уставшей и потрепанной, но мягче, чем обычно, словно нуждалась в чьей-либо заботе. Рука Холли осторожно проползла по покрывалам и дотронулась до руки Анджелы, та опустила взгляд на их касающиеся руки и переплела свои пальцы с ее. Холли затаила дыхание и начала решительно действовать.

Она подалась вперед, а Анджела ударила ее в ответ, да так сильно, что Холли ушиблась о спинку кровати. Холли потерла больно ушибленное предплечье и непонимающе уставилась на Анджелу. Лицо Анджелы излучало ледяное спокойствие.

— Больше даже не пытайся, — сказала Анджела. — Я не хочу вот так. Думаешь, что от этого мне может стать лучше? Умерь свое эго, твоя жалость оскорбительна.

— Я не хотела оскорбить тебя… у меня и в мыслях не было.

— Мне все равно, что ты там хотела, — сказала Анджела. — Все, что мне нужно от тебя, чтобы ты ушла.

Холли покинула комнату.

В коридоре она встретила совершенно растерянного мистера Глэсса. Он не знал, что делать — идти к Кэми, к мальчикам или к Энджи за дверью. Когда он увидел ее, его теплые глаза посветлели и смягчились. Холли была поражена, что у него остались чувства и для нее. Хотя, скорее всего, она просто выглядела очень жалкой.

— О, малышка, — сказал он.

Холли взмахнула рукой, словно он напал на нее, а не успокаивал.

— Не нужно меня жалеть, — сказала она шепотом. — Не нужна мне ничья помощь. Это Анджеле она нужна, а я не знаю, как ей помочь.

— Никто не знает, как помочь в такой период, — сказал Джон Глэсс. — Никто даже не знает, как жить дальше. И все же каким-то образом нам это удается. Всегда.

Холли ничего на это не ответила, только покачала головой.

— Можешь сделать мне одолжение? — спросил мистер Глэсс. Ошарашенная Холли заморгала, а он продолжил: — Присмотришь за мальчиками для меня? А я посижу немного с Анджелой.

Он посмотрел на Холли так же, как на нее смотрели порой добрые преподаватели, когда она сдавала им домашнее задание и знала, что справилась с ним хорошо и ждала поблизости, чтобы услышать, как они подтвердят это. Холли вновь почувствовала себя несчастной. Ей было семнадцать, кто-то уже погиб, а она все надеется, что кто-то из взрослых ее похвалит.

— Ты смелая девочка, — произнес мистер Глэсс, и Холли поняла, что готова на все ради него.

Им пришлось поставить две кровати в кладовку — маленькую комнатку без окон. Она предназначалась для того, чтобы сберечь мальчиков и спрятать ото всех, но стоило Холли туда попасть, как у нее возникло ощущение, что она оказалась в тюрьме с белыми стенами.

Томо сидел на стуле с книгой комиксов на коленках. Он улыбнулся, когда дверь открылась, и хотя на его щеках застыли слезы, похоже, с ним все было в порядке. Он просто был очень рад ее видеть.

С Теном было иначе. Тен сидел на краю кровати, напряженный, словно натянутая тетива. Холли никогда не считала, что хорошо умеет ладить с детьми. Она чувствовала себя с ними неуютно, но не успела опомниться, как уже обнимала Тена.

Вернее, она старалась обернуть ребенка руками. Он сопротивлялся, буравя девушку взглядом, словно она нападала на него, медленно и намеренно причиняя ему боль.

— Тебе чем-нибудь помочь?

Тен ответил:

— Да. Я хочу наказать их. Плохие люди должны быть наказаны. Я знаю, что я… источник. А ты — чародей, ведь так?

Холли показалось, будто он обвинял ее, что-то такое было в глазах этого маленького мальчика.

— Верно, но пока не очень умелый, — ответила она.

Холли заметила, что по какой-то причине ее некомпетентность, похоже, успокоила Тена. Его напряженная спина под ее рукой чуть расслабилась, хотя он все еще держался отстраненно, не позволяя ей по-настоящему обнять себя.

— Ничего страшного. Ты станешь лучше, как только у тебя появится источник. Если ты пообещаешь защищать всех, то я буду твоим источником, — процедил Тен сквозь зубы.

У Холли засосало под ложечкой. Идея была настолько близка к тому, с чем Кэми боролась. Это было ужасно, но от вида Тена Холли было еще хуже. Посеревший, словно присыпанный пеплом, он дрожал, будто его тащили к столбу, чтобы привязать и сжечь.

— Я не могу этого сделать, — тихо сказала Холли. — Ты возненавидишь это.

— Но тогда еще кто-нибудь погибнет, — возразил Тен, — и неважно, возненавижу я это или нет. Ржавый мертв. И мама погибла. Их не вернуть.

Томо неожиданно взвыл, подобно сирене.

— Мамы нет! Ее больше нет! А папа сказал, что с ней все будет хорошо.

— Ты ребенок и не понимаешь! — отрезал Тен. — А я понимаю! У папы и Анджелы нет магии! Кто-то может их убить. И та тетя, ну, Линберн, ей нравится наш папа, но не нравится Анджела. Ты же не хочешь, чтобы с Анджелой случилось что-то плохое, да?

Холли чувствовала себя под его взглядом так, будто ее не просто обвиняли, а нападали на нее. Его глаза видели слишком многое, умудренные не по годам. Кэми всегда описывала Тена застенчивым, тихим и милым. Холли не знала, каким он был прежде, прежде чем люди начали умирать, и весь мир вокруг него переменился, но теперь он не казался милым. Может быть, он был дрожащим ребенком, но проницательным и холодным.

— Нет, — прошептала Холли. — Прости, но я все равно не могу на это пойти. Не сейчас.

— А потом? — Его голос был непреклонен. — Если необходимость будет острой-преострой, если не останется другого выхода? Поклянись, что сделаешь это.

Холли сглотнула.

— Клянусь.

— Отлично, — сказал Тен.

Возможно, он был рад избавиться от необходимости немедленно лишиться души, но не показал этого. Он выскользнул из ее рук, лег на кровать лицом к стене и замер.

— Извини, но я не хочу быть твоим источником, — сказал Томо, попинывая ножки стульев. Он, похоже, успокоился, стоило только брату перестать противоречить ему по поводу состояния их мамы. — Ты мне нравишься такая.

— Спасибо, — сказала Холли. — Я понимаю. Порой, ты просто чувствуешь иначе.

Оказалось, что она в состоянии улыбнуться ему. Хотя ее улыбка больше походила на печальную усмешку. Отвергнута восьмилетним ребенком — совершенно в духе сегодняшнего дня Холли.

— Эш мог бы стать моим чародеем, если бы захотел. Этот вариант мне нравится больше всего. — Томо выглядел задумчивым. — Но он, кажись, чародей Кэми, как и тот, другой… ну, ты знаешь, с покореженным лицом.

— Не смей так говорить о Джареде! — взвилась Холли.

Томо закатил глаза и пожал плечами, дескать, как скажешь.

— Кэми, кажется, ужасно переживает из-за этой парочки. Она ответственная и замороченная, потому что старшая, и не может по-настоящему порадоваться. Не то что я. Как по мне, это могло быть бы очень прикольно.

— Не думаю, что есть хоть что-то прикольное в связи с чародеями, — тихо проговорил Тен.

Повисла долгая тишина.

— Ты точно знаешь, что Ржавый не вернется? — спросил Томо. — Точно-преточно? Может, кто-то что-то не так понял?

Когда он перелистывал страницы комиксов, его рука дернулась и помяла страницы, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Он заметил, что Холли наблюдала за ним, поэтому вновь усмехнулся.

Холли и правда не считала, что в ней заложена какая-то особенная нежность к детям, но она посмотрела на Томо, такого сознательно легкомысленного, а потом на отстраненного, израненного Тена, свернувшегося калачиком на кровати, готового совершить нечто, ужасающее его. Она вдруг поняла, почему кто-то может пойти на все, чтобы защитить их. Она поняла мотивы поступка Ржавого.

Кэми легла и даже немного поспала, выжатая, как лимон, слезами, до тех пор, пока отчаяние и истощение не слились в одно целое. Она все еще лежала в постели, когда почувствовала, как ракушка в ее кармане ожила.

Она мысленно позвала Эша.

«Приходи сейчас же, — сказала она, — и Джареда прихвати. Речь о твоей маме».

Кэми соскочила на пол и уселась на колени рядом с кроватью. Она положила ракушку на белое покрывала и стала ждать. В комнату вошли Эш и Джаред и уселись по обе стороны от нее. Из ракушки раздался спокойный уверенный голос Роба Линберна, голос опытного политика, и эхом разнесся по комнате.

— Я прекрасно понимаю причину твоего сомнения во мне, — сказал Роб. — Были ведь Розалинда и Клэр Глэсс. Ты, должно быть, ревновала.

— Это тебя-то? — Ее голос был тверд. Его предположение даже почти развеселило ее.

— Ну, может, не к родной сестре, — сказал Роб. — Ты всегда была так трогательно верна своей семье, но…

— К жене Джона? — спросила Лиллиан, ее скептицизм был глубже океана. — С чего бы ей вообще удостаивать тебя взглядом? Разве вы были знакомы? Что-то я не заметила. Да и мне это безразлично. Меня никогда не интересовало ни твое поведение, ни ее. Полагаю, ты решил, что всякая красавица в этом городе должна пасть ниц перед тобой, потому что ты же у нас хозяин усадьбы.

— Она была очень красивой, куда красивее тебя, — сказал Роб.

Лиллиан рассмеялась.

— Уверена, из нее вышло отличное украшение городской площади, — сказала она, и Кэми почувствовала дурноту из-за того, с какой легкостью Лиллиан обронила эти жестокие слова. Кэми даже возненавидела женщину на какое-то мгновение. — Сама мысль, что мне есть дело до ее внешних данных, так же нелепа, как и то, что я стала бы ревновать к твоим пассиям. Не стесняйся, можешь волочиться за каждой неудачницей, которую встретишь на улице. Мне все равно. Ты мне не нужен. И никогда не был нужен.

— Подойди, Лиллиан, — сказал Роб.

В его голосе была слышна теплота, почти радушие. Если бы Кэми попросили сделать предположение, то она ответила бы, что он, скорее всего, протягивает к Лиллиан руки.

— Игра почти закончилась. Я победил — ты проиграла, но я поделюсь своей победой с тобой. Ты никогда не лебезила передо мной, как другие женщины, наверное, они решили, что понравились бы мне больше, если бы унизились. Ты же никогда ничего подобного не делала. Что верно, то верно. Ты просто приходила и требовала свое, как ты считала, по праву. Наверное, поэтому я и хотел тебе больше всех на свете. Наверное, именно благодаря твоему каменному упрямству и несгибаемой силе воли, как у закаленной стали, я никогда не любил ни одну женщину так же сильно, как тебя.

— Ах, вот как ты, оказывается, выражаешь свою любовь? — медленно проговорила Лиллиан. Казалось, она даже удивилась и спросила, скорее поддавшись этому порыву удивления, нежели желая услышать ответ.

— А разве тебя возможно любить иначе, кроме как совершенно безнадежно? — спросил Роб. — Ты — все для меня, и я сделал все, чтобы обладать тобой.

— Я не создана, чтобы быть чьей-то собственностью. Нет… этим бы я оказала медвежью услугу кому бы то ни было. Собака прибегает по первому зову хозяина, сокол возвращается к заботливым рукам и колпачку на голову, птица в клетке заливается песней, стоит только в коридоре раздаться чьим-то шагам. Всем нужна любовь. А ты говоришь так, будто я некая драгоценность, переходящая из рук в руки. Это оскорбительно.

— Идти на все ради тебя? Считать тебя бесценной настолько, чтобы быть готовым совершить любой грех?

— Да! — сказала Лиллиан.

Тишина.

— Что ж, — снисходительно произнес Роб. — Женщины ведь никогда не признаются, что они счастливы, не так ли? Все-то им чего-то не хватает. Нет такого комплимента, который оказался бы достаточно хорош.

— Убирайся и оставь в покое мой город и моих сыновей, — сказала Лиллиан. — Если хочешь, я могу уйти с тобой. Я сочту это достойным комплиментом.

— Не переживай, Лиллиан. Нашим сыновьям будет хорошо с нами, — заверил ее Роб. — По-моему, это отличный знак для примирения — раз ты можешь принять моего мальчика Джареда, как своего сына. Это показывает, что ты любишь меня, что бы ты там себе не думала, несмотря на ущемленную гордость и характер.

— Мне прекрасно известно, кого я люблю, — ответила Лиллиан.

— Ни один мужчина никогда не любил так женщину, как я люблю тебя. Я предоставлю тебе тысячи доказательств этой любви. Я отдам годы своей жизни тебе, приостановив свои планы мести. Все, ради тебя. Не только ради сохранения наших ножей, но и ради тебя, потому что ты хотела найти свою сестру. Я отверг ее ради тебя. Я убил Эдмунда Прескотта ради тебя.

Роб больше не походил на политика, теперь он был скорее героем из пьесы Шекспира, человеком, который жил в окружении ярких цветов, созданием красного и золотого. Он просто притворялся нормальным человеком. Это была его маска. И хотя Кэми уже некоторое время было это известно, она не понимала до конца, что же скрывается за этой маской. Похоже, мания величия, и он был самым безумным из Линбернов.

— Очень лестно, — сказала Лиллиан сухим, как выбеленные кости в пустыне, голосом. — Полагаю, твое желание обладать мною, не имело никакого отношения к желанию завладеть Ауримером.

— Именно. Мне нужна была только ты. Разве ты еще не поняла этого, любимая? Я ненавижу Ауример. Ненавижу Разочарованный Дол. Я собираюсь все это уничтожить.

Повисла тишина. Кэми посмотрела на Джареда. Он был прав, когда говорил, что Роб что-то планирует. И он был прав, когда сказал, что они к этому не были готовы.

Кэми не знала, о чем думают остальные, но она чувствовала, что находилась всего в нескольких шагах от неизбежного вывода: исходя из того, как Лиллиан говорила о бессмертии (ради этого придется убить несколько сотен, и Разочарованный Дол превратится в источник силы для последующих поколений чародеев), каким образом Роб заполучил свои силы и как он жаждал отмщения. Но его отмщение заключалось не в обладании Ауримером: настоящее отмщение не заканчивалось на Линберне в своей усадьбе с видом на город до скончания времен. Робу Линберну плевать было на наследие Линбернов. Он хотел уйти, смеясь.

Еще одна жертва. И я даю слово Линберна из Ауримера, что в Разочарованном Доле воцарится мир.

Как он, должно быть, смеялся, думая о том, каким образом он сдержит это обещание.

Но сейчас ему было не до смеха. Его голос звучал очень пафосно.

— Твои родители были моими злейшими врагами, а ты всегда была полна решимости следовать их примеру, чтобы пройти тот же путь обывательской слепоты. Вот ведь злая ирония судьбы, что я полюбил тебя и поставил превыше всех. Это было так мучительно для меня.

— Очень романтично, — сказала Лиллиан, голос которой сейчас напоминал треск сухих веток в руках, — престарелый Ромео и Джульетта, мечтающая о разводе.

— Настало время, чтобы перестать мучить друг друга. Лиллиан, подумай и ты поймешь, что мы слеплены из одного теста. Просто я это понял давно. Я вижу великое будущее для нас обоих, для наших детей. Ты и представить себе этого не могла в своих убогих мечтах об этом холодном доме и жалком городишке. Зачем прозябать в этом захолустье? В Лондоне, Гонконге и Берлине тоже живут чародеи. Не то отребье, с которым мы знакомы, что плутает в отчаянии, уж они-то вряд ли достойны звания чародея, а настоящие аристократы волшебства, обладатели истинного могущества. Уж они знают, как забрать силу у источника, не давая этому источнику подчинить себя. Они знают, что не обладающие магией — всего лишь стадо, которое можно и нужно использовать и выбрасывать. Это тебе не домашние любимцы, которых холят и лелеют. Мы могли бы присоединиться к ним, стать частью истинной элиты, вместо того, чтобы гнить здесь, в этом старом доме, претендуя на власть над сбродом, который с каждым годом все меньше и меньше уважает нас и не заслуживает ни того чтобы его осыпали милостями, ни того, чтобы ему даровали милосердие. Мы могли бы быть бессмертными. Мы могли бы стать выдающимися.

— И каким же образом мы достигнем подобных чудес?

— Горожане отдали мне свои знаки подчинения, — сказал Роб. — Я получил добровольную жертву на день весеннего равноденствия. Грядет новолуние и скоро у меня будет достаточно сил, чтобы охватить разумом весь город, как это сделали однажды Элинор и Энн Линберн. Я сожму его в ладони и раздавлю. Гибель целого города, конец старой жизни даст мне достаточно сил, чтобы ознаменовать золотой век.

— Понятно, — сказала Лиллиан. — А я должна поверить, что это все затевается ради нашего блага, и это не имеет ничего общего с тем, что ты ненавидел моих родителей? Ненавидел настолько, что не остановил их, когда они решились на убийство твоих родителей? Я должна притворяться, что это не имеет ничего общего с местью?

— Не говори об этом, как о чем-то благородном. Твои родители убили моих, восстав против себе подобных, украли мою жизнь, заявив, что проявили милосердие, — пробормотал Роб. — Да, я ненавижу этот город за то, что он оказался для твоих родителей важнее, чем собственная кровь. Я ненавидел твою семью, и я хочу блестящее наследие Линбернов, которое они так пестовали. Это все связано с местью.

Как же они раньше этого не поняли. Все же было так просто. Всем была известна история Роба, как и его родителей. Как они убили ради магических сил, и как родители Лиллиан спустились из Ауримера и сразились с собственными кузенами, но пощадили ребенка. Роб рассказал им. Никто не знал, каким был исход игры. Они уже почти догадались, размышляя над мотивами Роба и его окончательным планом, над его ненавистью к Разочарованному Долу, но Кэми полагала, что у них в головах всегда имелся образ злого повелителя, помешанного на власти. Но сила повелителя означает возможность разрушения — тьма в сердце правящего. Это означало, что у вас была власть над жизнью и смертью простого люда по праву сильного.

Лиллиан ничего не сказала в ответ на страстные речи Роба о ненависти и мести. Роб снова заговорил, его голос был приглушенным и нетерпеливым, уговаривающим. Кэми поняла, что он был из тех, кто считал молчание женщины обнадеживающим признаком.

— Вот видишь, дорогая, как я люблю тебя? Эти мелкие людишки посмели мечтать о ненависти, играть с огнем, способным обратить само солнце в пепел. Мои враги — это пыль, но, несмотря на это, я до сих пор их презираю. Все их мечты обратятся в прах, иначе моя месть не будет полной. Нет ничего сильнее моей ненависти, за исключением моей любви. Я бы мог отомстить и положить тебя в землю рядом с твоей семьей, как и весь твой драгоценный городишко, но я не хочу этого. Я хочу, чтобы ты была со мной, на моей стороне. Моя любовь спасла тебе жизнь. Моя любовь возвеличит тебя, ибо величие — есть мое предназначение, и я разделю его с тобой. Без тебя мое величие будет не полным. Ни одна женщина не была так значима для меня, как ты.

— Розалинда была для меня очень значима! — вспылила Лиллиан. — А чего ради мне будет интересна твоя точка зрения, когда ты наглым образом не считаешься с моей? Твоя любовь, твои обиды… важно только то, что касается тебя?

Положение было явно отчаянным: Лиллиан Линберн говорила это тому, кто испытывал куда больше сочувствия.

— По-моему, я ясно дал понять, почему мои претензии первостепенны, — холодно произнес Роб. — Я очень четко дал понять, что я превосхожу прочих. Время угождать твоим прихотям закончилось. Все, что я сделал — это ради твоего блага. Тебе пора это принять, и принять меня в качестве своего господина. Настало время тебе подчиниться.

— И я это сделаю, — неожиданно согласилась Лиллиан.

Даже Роб, похоже, удивился этому. Он умолк.

Лиллиан продолжила:

— Разве у меня есть выбор? Я сказала, что знаю, кого люблю. Я люблю своих сыновей. Ты сказал, что мне не безразлична власть, и ты был прав. Я не дура. Я вижу, что теперь вся власть у тебя. Я понимаю, что ничего не могу сделать, чтобы остановить тебя, единственное, что мне остается, — это надеяться, что ты сохранишь жизнь мне и тем, кого я люблю.

Роб прошептал:

— Я готов дать тебе еще больше. Мы будем жить вечно с нашими сыновьями. Я награжу тебя силой. Я сделаю тебя богиней среди женщин.

— Любопытно, — медленно проговорила Лиллиан.

Кэми услышала четкий и резкий стук ее каблуков по камню. Она услышала, как Роб шумно втянул ноздрями воздух.

— Предположим, я сказала бы тебе, что никогда тебя не любила. И никогда не полюблю. Что я доверяла тебе настолько, чтобы считать тебя достойным того, чтобы быть рядом со мной, и что я больше всего сожалею о том, что ты мог остаться с моей сестрой или с моими сыновьями. Я никогда тебя не прощу за смерти по твоей вине, и я буду ненавидеть тебя до тех пор, пока моря не обратятся в пустыни, если ты уничтожишь этот город. И я никогда добровольно не коснусь тебя, и мне будет ненавистно каждое твое прикосновение ко мне. Но я останусь с тобой, и буду верить в тебя, потому что мои сыновья — заложники моего хорошего поведения. Что бы ты сказал на это? Ты отпустишь меня, если я захочу? Или будешь держать взаперти?

— Я бы хотел, чтобы ты осталась со мной, — сказал Роб, — навсегда.

Кэми услышала негромкий звук поцелуя. Она, как и Джаред, сидевший рядом, резко отвернулись, словно таким образом могли перестать это слышать. Кэми чувствовала, беспомощность и страдание Эша. Она потянулась и взяла Эша за руку.

— Что ж, — прошептала Лиллиан, — теперь я убедилась окончательно, что в твоей любви нет ни капли милосердия.

А потом раздался треск, словно та далекая комната была из фарфора, который раскололся на части. Кэми поняла, что Лиллиан раздавила ракушку в кармане, прежде чем они смогли еще что-либо услышать.

Теперь они знали, в чем состоял план Роба. Они услышали достаточно.

Они знали, что придется сделать все возможное, чтобы остановить его.