В свое время, когда Сулейман унаследовал османский трон, кардинал Уолси сказал о нем послу Венеции при дворе короля Генриха VIII: «Этому султану Сулейману двадцать шесть лет, он лишен здравого смысла; следует опасаться, что он будет действовать так же, как его отец». Дож написал своему послу: «Султан очень силен и исключительно враждебен по отношению к христианству». Великий Турок, «Синьор Турко» для венецианцев, внушал правителям Западной Европы лишь страх и недоверие к себе как «сильный и грозный враг» христианского мира.

Кроме подобных воинственных определений, поначалу мало что еще создавало Сулейману иную репутацию. Но вскоре его военные операции стали все более и более уравновешиваться дипломатическими битвами. До этого времени иностранное представительство при дворе султана ограничивалось главным образом представителем Венеции, которая со времен поражения, нанесенного ей турками на море в начале века и последовавшей за ним утратой превосходства в Средиземном море, «научилась целовать руку, которую ей не удалось отрубить». Венеция, таким образом, культивировала тесные дипломатические отношения с Портой, которую она считала своим ведущим дипломатическим пунктом, направляя в Стамбул частые миссии и имея там постоянную резиденцию. Венецианские дипломаты постоянно направляли дожу и в правительство донесения и, таким образом, косвенно помогали держать Европу в целом хорошо информированной относительно развития событий при дворе султана. Король Франциск I однажды сказал о них: «От Константинополя не поступает ничего правдивого, кроме как через Венецию».

Но теперь зарубежные контакты возросли с прибытием новых миссий влиятельных иностранцев, среди которых были французы, венгры, хорваты и, сверх всего, представители короля Фердинанда и императора Карла V с его раскинувшимися на больших пространствах космополитичными владениями. Благодаря им, а также растущему числу иностранных путешественников и писателей, христианский Запад постоянно открывал для себя новые подробности о Великом Турке, его образе жизни, об институтах, с помощью которых правил, характере его двора с его изощренным церемониалом, о его подданных с их диковинными, но далеко не варварскими традициями, манерами и обычаями. Образ Сулеймана, теперь представлявшийся Западу, был, по сравнению с его османскими предками, образом цивилизованного монарха – в восточном, если даже не в западном понимании. Было очевидно, что он поднял восточную цивилизацию до ее пика. Обогатив ее новыми чертами великолепия, не случайно был он назван Западом «Великолепным».

Ежедневная жизнь Сулеймана во дворце – от утреннего выхода до вечернего приема – следовала ритуалу, сравнимому в его детальной точности с ритуалом французских королей в Версале. Когда султан утром вставал с кушетки, его должны были одевать люди из числа его наиболее приближенных придворных: в верхнюю одежду, одеваемую лишь однажды, с двадцатью золотыми дукатами в одном кармане и с тысячей серебряных монет в другом, и кафтан, и нерозданные монеты в конце дня становились «чаевыми» постельничего. Еда для его трех трапез на протяжении дня подносилась ему длинной процессией пажей, чтобы быть съеденной в одиночестве с превосходных фарфоровых и серебряных блюд, расставлявшихся на низком серебряном столике, с подслащенной и ароматизированной водой (изредка вином) для питья, в присутствии стоящего рядом доктора в качестве меры предосторожности от возможного отравления.

Спал султан на трех малинового цвета бархатных матрацах – один из пуха и два из хлопка, – покрытых простынями из дорогой тонкой ткани, а в зимнее время – завернувшись в мягчайший соболий мех или мех черной лисицы с головой, покоящейся на двух подушках с витым орнаментом. Над его кушеткой возвышался золоченый балдахин, а вокруг – четыре высокие восковые свечи на серебряных подсвечниках, при которых на протяжении всей ночи находились четыре вооруженных стража, гасившие свечи с той стороны, в которую мог повернуться султан, и охранявшие его до пробуждения. Каждую ночь в качестве меры безопасности он, по своему усмотрению, будет спать в другой комнате, которую его постельничьи должны будут тем временем подготовить.

Большая часть его дня была занята официальными аудиенциями и консультациями с чиновниками. Но когда не было заседаний Дивана, он мог посвящать свое время досугу, возможно, читая Книгу Александра – легендарный отчет персидского писателя о подвигах великого завоевателя; или изучая религиозные и философские трактаты; или слушая музыку; или же смеясь над ужимками карликов; или наблюдая за извивающимися телами борцов; возможно, развлекаясь остротами придворных шутников. Во второй половине дня, после сиесты на двух матрацах – одном парчовом, шитом серебром, и другом – шитом золотом, он нередко мог переправляться через пролив на азиатский берег Босфора, чтобы отдохнуть в здешних садах. Или, напротив, сам дворец мог предложить ему отдых и восстановление сил в саду третьего двора, засаженном пальмами, кипарисами и лавровыми деревьями, украшенном павильоном со стеклянным верхом, над которым струились каскады сверкающей воды.

Его развлечения на публике оправдывали его славу поклонника великолепия. Когда, стремясь отвлечь внимание от своего первого поражения под Веной, он летом 1530 года отметил праздник обрезания пятерых своих сыновей, празднества длились три недели. Ипподром был превращен в город ярко драпированных шатров с величественным павильоном в центре, в котором султан восседал перед своим народом на троне с колоннами из лазурита. Над ним сиял палантин из золота, инкрустированный драгоценными камнями, под ним, покрывая всю землю вокруг, лежали мягкие дорогие ковры. Вокруг располагались шатры самых разнообразных расцветок. Вместе с официальными церемониями с их пышными процессиями и банкетами ипподром предлагал множество развлечений для народа. Тут были игры, турниры, показательная борьба и демонстрация искусства верховой езды; танцы, концерты, театр, постановки батальных сцен и великих осад; цирковые представлю с клоунами, фокусниками, обилием акробатов, с шипеньем, разрывами и каскадами фейерверков в ночном небе – и все это с размахом, никогда ранее не виданным в городе.

Когда торжества закончились, Сулейман с гордостью спросил Ибрагима, чей праздник был лучше – этот, в честь его сыновей, или же собственный праздник великого визиря по случаю свадьбы. Ибрагим смутил султана, ответив: «Никогда не было празднества, равного моей свадьбе». А затем продолжал: «О мой падишах, свадьба была удостоена чести присутствия Сулеймана, господина и оплота ислама, владельца Мекки и Медины, господина Дамаска и Египта, халифа высокого преддверия… Но на твой праздник – есть ли кто равный тебе по положению – мог бы прийти на него?»

Время шло, и двор Сулеймана приобретал все большее дипломатическое значение. Венецианцев дополнили представители других держав, которые вели, к пользе Запада, записи своих наблюдений об османской Турции и ее султане. Выдающимся среди них был Ожье Джиселин де Бусбек, выходец из фламандской знати, видный ученый и западный человек с широким и цивилизованным кругозором, который, начиная с 1554 года с перерывами, был послом императора Карла V в Стамбуле. В своих подробных и ярких письмах другу он дал Западу возможность изучить свежий, объективный и личный взгляд на Сулеймана, его двор и его народ. С самого начала Бусбек, человек Запада, доказал способность быстро оценить более цивилизованные аспекты незнакомого мира Востока.

Бусбек быстро различил принципы, внутренне присущие тому обществу, которое составляло императорский двор Сулеймана, обществу, в котором высокая степень демократического равенства преобладала под поверхностью правления абсолютной автократии.

«Во всем этом огромном собрании ни один человек не обрел достоинства иначе, чем с помощью своих личных заслуг и храбрости; ни один не выделен из общей массы своим происхождением, и почет оказывается каждому человеку соответственно характеру должности и обязанностей, которые он исполняет, и никакой борьбы за старшинство, каждый человек занимает место, предписанное ему соответственно особенностями функции, которую выполняет. Султан лично назначает на все должности и места, поступая так, не обращает никакого внимания на богатство и пустые претензии высшего общества и не принимает во внимание влияние или популярность, которыми может обладать кандидат, но учитывает только заслуги и тщательно изучает характер, прирожденные способности и наклонности каждого. Таким образом, каждый человек вознаграждается соответственно своим заслугам, и должности в учреждениях заполнены людьми, способными выполнять соответствующие обязанности».

Султан благосклонно дал Бусбеку аудиенцию, «сидя на низкой софе, не выше одного фута от пола и покрытой многими покрывалами и усыпанной диванными подушечками, расшитыми изысканными узорами. Рядом с ним лежали его лук и стрелы. Выражение его лица… было каким угодно, только не улыбчивым, и отличалось суровостью, которая хотя и была мрачной, но исполненной величия. По прибытии мы были представлены его камердинером… После процедуры притворного целования руки султана нас подвели к стене, находившейся за его спиной, но так, чтобы мы не могли повернуться к нему спиной».

Бусбек далее излагает цель своей миссии, заключавшейся в том, чтобы убедить турок прекратить набеги на Венгрию. Это вежливое требование и сопровождавшие его аргументы не отвечали политике султана, лицо которого «приняло презрительное выражение», который только коротко бросил «ну, ну» – и тем дал понять, что пора отпустить посланников императора к месту их пребывания. Бусбека не удивило прохладное отношение султана к его позиции. Практике Сулеймана было характерно проводить при приемах иностранных послов четкое разграничение между теми, кто представлял, подобно Венеции и Франции, дружественную страну, и теми, кто представлял страну, рассматривавшуюся как враждебная.

Прибытие Бусбека ко двору султана совпало с прибытием пользовавшегося большим расположением посла Персии, привезшего великолепные подарки, просьба которого о мире была немедленно удовлетворена.

Стиль дипломатии Сулеймана менялся в тесном согласии с Ибрагим-пашой, который оставался его великим визирем вплоть до отлучения от власти в 1536 году. Назначением Ибрагима султан подготовил новую почву, выбрав своим главным министром не какого-нибудь армейского судью или провинциального губернатора из официальной иерархии, как это в основном делали его предшественники, но фаворита из своего собственного императорского двора, о качествах которого он поэтому мог судить на основании личного опыта близкого общения. Тем самым Сулейман создал важный прецедент для своих преемников. Статус и влияние Ибрагима среди иностранных послов, несомненно, усиленные изначально его греческим христианским происхождением, были таковы, что и Франциск и Фердинанд писали письма лично ему, и всем без исключения послам, едущим в Константинополь, неизменно рекомендовалось увидеть Ибрагим-пашу прежде кого-либо другого.

Венецианцы, давшие ему прозвище «Ибрагим Великолепный», были склонны принимать за подлинные похвальбы Ибрагима насчет его способности заставить султана делать то, что хочет он, известно его хвастливое утверждение, что «это я, кто правит». Сарказм и презрение, запугивание и бахвальство, напыщенность и неприступность были просто уловками в дипломатическом арсенале Ибрагима, предназначенными произвести впечатление, сбить цену и запугать послов враждебных государств. Искусство манипулирования ими в контексте побед османов требовало скорее жесткого, чем мягкого подхода. Но Сулейман никогда и не возражал против высокородных претензий своего визиря. Надменность Ибрагима соответствовала в открыто выраженной форме собственной надменности султана, вынужденного в силу занимаемого положения скрывать это за маской полной отстраненности. Каждый из двух мужчин, Сулейман и Ибрагим, были двойником один другого.

Внешняя политика Сулеймана, ее общее долгосрочное направление, были политикой расширения своей власти в Европе за счет Габсбургов в союзе с Францией. Ибрагим дополнял ее главным образом за счет тактических приемов и деталей его собственного понимания Европы. В этот важный момент в истории османов он, таким образом, способствовал установлению дипломатических отношений с Западом и, следовательно, формированию нового отношения иностранцев к Османской империи.

Заключительным достижением Ибрагима было проведение переговоров, составление проекта и подписание в 1535 году договора его «добрым другом» Франциском I. Это позволило французам торговать на территории всей Османской империи, уплачивая султану такие же пошлины, какие уплачивали сами турки. Турки, со своей стороны, могли пользоваться взаимными привилегиями во Франции. Договор признавался в качестве действующей в империи юрисдикции французских консульских судов с обязательством для турок исполнять предписания консульств, в случае необходимости даже силой. Договор предоставлял французам в Османской империи полную религиозную свободу с правом держать охрану в святых местах, и в действительности был равнозначен протекторату французов над всеми католиками. Он положил конец торговому превосходству Венеции в Средиземноморье и обязал все корабли христиан – за исключением кораблей венецианцев – нести французский флаг в качестве гарантии защиты.

Этот договор имел важное значение в том смысле, что им ознаменовалось начало существования системы привилегий иностранным державам. Умело оговоренный французами и допускающий обмен постоянными представителями между двумя странами, договор позволил Франции стать и долгое время оставаться страной преобладающего иностранного влияния в Блистательной Порте. Но, предоставляя иностранной державе признанный статус в пределах границ империи, этот франко-турецкий союз создал прецедент, чреватый проблемами на века вперед. Между тем это был последний дипломатический акт Ибрагима. Ибо его падение было уже близко.

Первым законодателем империи был Мехмед Завоеватель. Именно на заложенном Завоевателем фундаменте развернул теперь свою деятельность Сулейман, продолжая опираться на два главных устоя османского правления: на институт государственного управления – секулярное и исполнительное учреждение; и на мусульманский институт – религиозное и законодательное учреждение. Объединенные под крышей абсолютной власти султана, они представляли, с точки зрения их различных функций, приблизительный эквивалент западного разграничения между церковью и государством.

Институт управления состоял наряду с султаном и его семьей из чиновников его двора, руководящих работников его правительства, постоянной армии и большого числа молодых людей, которых готовили к службе в одном или другом из вышеупомянутых мест. Они были почти исключительно людьми или сыновьями людей, рожденных родителями христианского происхождения, и, таким образом, рабами султана.

Как характеризовал их венецианский байло Морозини, они были очень горды тем, что могли сказать: «Я являюсь рабом Великого господина», – потому что они знали, что это есть владения господина или республика рабов, где именно им предстоит командовать». Как замечает другой байло, Барбаро: «Это действительно заслуживающий отдельного изучения факт, что богатые слои, вооруженные силы, правительство и все государство Османской империи основано и передано в руки лиц, всех до единого рожденных в вере в Христа».

Параллельно этой управленческой структуре существовал институт мусульманства, состоявший только из лиц, рожденных мусульманами. Судьи и юристы, богословы, священники, профессора – они составляли в качестве хранителей традиций и исполнителей священного закона ислама, улемов, то сословие ученых мужей, которое несло ответственность за поддержание всей структуры просвещения, религии и закона на всей территории империи.

У султана не было власти изменить или проигнорировать принципы шариата, священного закона, данного от Бога и посланного через пророка, который тем самым служил в качестве ограничения его божественной суверенной власти. Но, как у благоверного мусульманина, у него никогда и не возникало подобных намерений. Но, если его собственные подданные должны были также оставаться добрыми мусульманами в мире, подвергавшемся быстрым изменениям, он видел необходимость вносить изменения в порядок применения закона. По одной простой причине – Османская империя, захватившая территории, которые в начале века были преимущественно христианскими, с тех пор необычайно расширила свои просторы благодаря широким завоеваниям в Азии, включая такие города исламского халифата, как Дамаск, Багдад, Каир, наряду с протекторатом над священными городами Меккой и Мединой. Четыре пятых всего населения империи – которое к концу правления Сулеймана насчитывало пятнадцать миллионов человек и состояло из представителей двадцати одной национальности, находившихся под управлением двадцати одного правительства, – были теперь жители азиатской ее части. Сулейман одновременно был покровителем исламского мира, защитником его веры и защитником, истолкователем и исполнителем его священного закона. Весь мусульманский мир смотрел на Сулеймана как на вождя священной войны. В любом случае империя подошла к тому, чтобы обрести более широкий мусульманский характер, что в рамках ее меняющейся структуры требовало нового свода законов, чтобы дополнить предшествующий свод.

Сулейман поручил подготовку свода законов обладавшему глубокими знаниями судье мулле Ибрагиму из Алеппо. Получившийся в результате его трудов кодекс, – причудливо названный им «Мултека-уль-усер», «Слияние морей», – оставался реально действующим вплоть до законодательных реформ двадцатого столетия. Одновременно новый законодательный кодекс, по своей значимости равный новой конституции, был составлен для администрации Египта. Сулейман скрупулезно следовал правилу работать в тесном взаимодействии с мусульманскими правоведами и богословами, которые советовали ему, насколько он может отклониться без действительного нарушения первоначального священного закона.

В кануны Сулеймана среди прочих также было включено новое полицейское и уголовное законодательство, охватывавшее преступления против морали, насилия и увечья, воровство и разбой. В целом более мягкими, чем раньше, стали наказания. Система штрафов, предусматривавшая тариф за каждое нарушение, была призвана быть заменой телесным наказаниям. Наказания в виде смертной казни и нанесение увечья стали менее частыми.

Введенная Сулейманом система налогообложения охватывала и практически все стороны человеческой деятельности. В свод семейных отношений вводился налог, как на холостяков, так и вступающих в брак. Были введены налоги на многие виды продукции, животных, рудники, торговую прибыль, а также в форме экспортно-импортных пошлин. Помимо налогообложения ощутимым источником доходов для государства была конфискация имущества чиновников и других состоятельных частных лиц, впавших в немилость. Военные кампании Сулеймана с избытком превышали первоначальные затраты на них, пополняя имперскую казну за счет военной добычи из покоренных провинций и дани христианских государств.

Сулейман развил систему образовательной подготовки мусульманского духовенства, школы которого по-прежнему финансировались религиозными фондами и функционировали при мечетях. Они давали мальчикам-мусульманам образование, которое в основе было свободным и, сверх того, значительно более обширным, чем любое образование, доступное в то время в христианских странах. Расширяя систему образования, созданную Мехмедом Завоевателем, Сулейман проявил себя щедрым основателем школ и колледжей. Во время его правления число начальных школ, или мектебов, имевшихся в столице, увеличилось до четырнадцати. Там обучали детей чтению, письму и фундаментальным принципам ислама, а когда те заканчивали школу, их вели по улицам города в веселых процессиях, как и в дни обрезания.

Если они желали и имели к этому способности, дети могли продолжить учебу в одном из восьми колледжей (медресе), построенных в приделах восьми главных мечетей. Колледжи предлагали курсы из десяти предметов, основывавшихся на либеральных гуманитарных науках Запада: грамматике, синтаксисе, логике, метафизике, философии, географии, статистике, геометрии, астрономии и астрологии. Существовали такие высшие медресе, правовые школы университетского уровня, большинство выпускников которых становились имамами (ведущими молитв или учителями). Эти академии, как и раньше, были частью комплексов зданий, окружающих и примыкающих к внутренним дворам мечетей. Их приделы по-прежнему включали также казначейства, банки, гостиницы для путешественников, трапезные, библиотеки, бани, фонтаны, такие благотворительные удобства османского «государства благосостояния», как суповые кухни, больницы и дома для душевнобольных.

Сулейман в великолепии этого «золотого века» был одновременно султаном-халифом и великим сеньором в традициях европейского Ренессанса. Умело соединяя священное величие Восточного мира с королевской роскошью Западного, султан стремился превратить Стамбул в столицу, достойную в своем архитектурном великолепии лучших городов этой цветущей цивилизации XVI века. В результате, по мере того как множились завоевания Сулеймана и доходы, происходила постоянная архитектурная эволюция округлых куполов и остроконечных минаретов, уникальный силуэт которых до сих пор украшает Мраморное море – четыре века спустя после жизни Сулеймана.

Культурное влияние Персии все еще преобладало в области литературы, как это и было со времен Мехмеда Завоевателя. При правлении Сулеймана, который особенно поощрял поэзию, литературное творчество достигло значительного уровня. Под активным патронажем султана классическая османская литература в персидских традициях достигла настолько высокой степени совершенства, какой не было никогда раньше. Сулейман ввел официальный пост имперского ритмического хроникера, обязанностью которого было отражать текущие события в стихотворной форме в подражание манере Фирдоуси и других аналогичных персидских хроникеров исторических событий.