Дождь начинается на рассвете и сразу же лихо и густо захлёстывает землю, и, когда рассветает, дождь продолжает лить всё так же щедро и весело, и солнца не видно.

Дед Илько стоит и под шум дождя думает. О своих подпасках Тольке Егорце и Серёге Волкове, о новом председателе колхоза Шатилове, двадцатисемилетнем человеке, пришедшем в колхоз совсем недавно, того дела без году неделю, и сменившего пьяницу Кондрата Дышло. Ещё не известно, что он собой, этот юнец, по которому все девки с ума посходили, представляет. У деда Илько темнеют глаза. Не любит старик пришлых, не верит в их любовь к земле, в их пользу земле – кормилице человеческого рода. У старика здесь своя, непримиримая ни с кем линия. И о Серёге думает старик, и глаза его теплеют, и в старой тёмной глубине их светится грусть.

Дед Илько берёт посох под мышку, складывает большие тёмные ладони рупором и кричит в дождь:

– Э-эге-эй! Толька-а!

И дождь гасит звуки, и где-то, словно в тумане, маячат серые, притушенные дождём спины коров. Нескоро доносится до старика ответ, и он опять прикладывает руки ко рту и кричит:

– Поди сюды-ы! На минутку!

– Иду! – слышится из пахучего дождя, и потом появляется невысокий плотный парень, мокрые кольца русых волос у него на голове сочатся водой. Он смеётся и ещё издали кричит:

– Хорошо-то, Илько! Здорово как, а, старый?

Они все тут на «ты», старика зовут просто по имени, и он привык к этому, словно к своему неизменному плащу или посоху, называемому пастухами «кийком». Толька Егорец улыбается, но дед Илько, занятый своими думами, не хочет замечать сейчас его весёлого настроения и сердито опрашивает:

– Ну, что ты скалишься?

Толька вместо ответа весело подмигивает, весь тугой, налитый силой весны, спрашивает:

– Чего звал, Илько?

Старик смотрит на него и молчит. Ему не хочется вот так сразу раскрывать себя, выдавать свою тревогу, и он говорит:

– Смотри, скажи Серёге, чтоб на клеверище какая не проскочила. Потом не оберёшься беды.

Толька открыто, с вечным превосходством молодости над старостью улыбается и кивает.

– Ладно, – говорит Толька и поворачивается, чтобы идти.

– Подожди, – останавливает его дед Илько. – У тебя табак сухой?

– Есть, Илько, папиросы. Дать?

Дед Илько ворчит, защищая от дождя руки, нагибается, закуривает и думает, что теперь даже в куреве не те пошли люди и тратят деньги ни про что. От сырости дым застревает в его мокрых, обвисших усах, и Тольке смешно, он тоже закуривает за компанию.

– Хорошая погода, – говорит дед Илько. – Травы теперь в рост ударят... Хорошо.

– Ага, благодать, Илько. Ух ты!

Тучи над ними обильные, высокие и весёлые, в мае всегда идут тёплые искристые дожди. Толька, пряча папиросу в рукав, затягиваясь, наклоняет голову.

– А вот грома ещё не было, – вспоминает он между прочим. – А уже пора бы грому быть.

– Был гром, – говорит дед Илько. – В прошлую пятницу перед вечером был, – уточняет он. – Где-то там, – старик неопределённо указывает на запад.

– Был, говоришь?

– Сам слышал.

Они докуривают, медленно шагая за стадом. И мелкие обсыпанные молодыми листьями кусты обдают их ноги потоками воды. Они не обращают внимания.

– Слушай, Толька, а ты не знаешь, что с нашим Серёгой? Сдаётся мне, последнее время неладно с ним, а?

– Серёга? – удивляется Толька Егорец. – Ты разве не знаешь, Илько? Гы-ы! – хохочет он и тут же примолкает под строгим взглядом старика. – Да ведь Тонька-то Рыжухина, Антонина Васильевна теперь, приехала. Не понимаешь?

Дед Илько сердится, ему не нравится весёлость подпаска и его говорливость.

– Ну и приехала, – говорит Илько. – Ну, и что из этого, что она приехала?

– Да ничего, Илько. Она ведь теперь учёная, с высшим образованием. Коровий инженер, куда теперь!

Дед Илько недоумевает ещё больше, и Толька Егорец наслаждается его недоумением.

– У Серёги любовь с ней была, и письма они писали друг другу. Я как-то подсмотрел: «Милая ты моя ласточка! Я не мыслю без тебя...» и всё такое прочее. «Не мыслю...» Гы-ы! Я ему говорю: брось, Серёга, руби дерево по себе, куда нам? Он разве послушает? Чуть не подрался со мной, а теперь...

– Что теперь?

– Да то... Вот у нас председатель неженатый и тоже с высшим, и будто он ей, значит, председатель, предложение делает по всем правилам. А Серёга...

– Ну...

– Страдает Серёга. А я ему ещё раньше говорил. Так он разве послушает? Тоже шибко грамотный, книжки читает. В институт, говорит, поступлю. Тоже дурак, из-за бабы. Их вон сколько, баб-то, хоть на шею вешай вместо галстуков. Сегодня рыжую, завтра черную. Гы-ы!

Дождь не прекращается – пронзительный весенний дождь хлещет по земле, по людям, по кустам, и коровы с удовольствием подставляют ему линяющие бока со светлыми пролежнями за долгую вьюжную зиму.