На Новой Гвинее до сих пор преобладает стадиально очень ранняя форма подсечно-огневого земледелия: люди корчуют и сжигают деревья в лесу, взрыхляют и тщательно обрабатывают участки, огораживают их и засаживают традиционными культурами. По прошествии некоторого времени они вынуждены забрасывать истощенные участки и начинать все сначала. До недавнего времени в употреблении папуасских земледельцев были лишь каменные топоры {17} да заостренные деревянные копалки. Чтобы приготовить огород к посадкам, мужчины поднимали копалками пласты земли, а двигавшиеся вслед за ними женщины руками разрыхляли почву.

В практике ранних земледельцев магия играла роль не меньшую, чем реальные (с нашей точки зрения) средства. Она сопровождала каждый этап работы.

Представим себе чащу тропического леса с его духотой и застоявшимся воздухом: мужчины, расчистив площадку от зарослей и лиан, действуют небольшими группами вокруг громадных крепких деревьев; здесь же рядом несколько женщин, сидя на земле, тянут песню, много-много раз повторяя одну и ту же фразу. Зачем они это делают? Вряд ли песня нужна для поднятия настроения у мужчин. И ритм ее не очень-то согласуется с ударами топоров.

Но все присутствующие понимают, что песня здесь — не ради развлечения, что она составляет необходимую и даже обязательную часть общего дела.

Непосвященному этой связи не понять, и она открывается лишь после специального объяснения. Несколько таких песен я записал в 1971 г. в деревне Бонгу от группы женщин. Я обратил внимание на то, с какой серьезностью пели они и как серьезны были все окружающие. Еще бы: такие песни, оказывается, служат сразу трем целям. Во-первых, они делают деревья более доступными топору; во-вторых, самому топору они придают дополнительную силу; а в-третьих, с их помощью удается удалить сидящего внутри дерева «дурного духа». Что касается этого последнего, то, конечно, имеются в виду фантастические лесные существа, «хозяева деревьев». Люди старались поддерживать с ними добрые отношения, а при необходимости срубить дерево просили их перейти в другое место. Затем «хозяева деревьев» становились покровителями огородов и их стражами.

Так песни, пропетые женщинами на деревенской площади, неожиданно приоткрыли оконце в особый мир представлений папуасов о природе. Но если функция песен прояснилась, то связь их текстов с магией осталась до известной степени загадкой. В одной песне без конца повторялось слово гилогило. что означает, как объяснили, подражание крику черного какаду. «Почему же гилогило!» — спросил я. Мне ответили: «Сила этой песни лежит в речи попугая...». {18}

Но в другом случае та же сила заключена в двух словах, которые, кажется, можно перевести как «берегись, гроза!» А в третьей из записанных песен тоже есть одно слово, которое на языке бонгу означает одновременно название дерева и глагол «подрубать дерево».

Но, видимо, магический смысл — не единственный, заключенный в словах песни. Об этом говорит замечание моего информатора по поводу гилогило: «Крик черного попугая вызывает большую грусть в душе человека». Значит, есть в песне — с ее единственным без конца повторяемым словом — эмоциональное начало, которое также нужно и без которого, наверное, нет песни...

Этнографы, побывавшие в разных местах Новой Гвинеи, сообщают, что при вырубке участков леса под огороды не только пели (причем пели иногда и сами лесорубы, издавая необычные фальцетоподобные звуки), но и плясали, произносили заклинания и устраивали ритуальное сожжение кустарника.

Следующим жизненно важным этапом в земледельческом цикле была посадка.

Будем помнить, что огородные продукты составляли основу существования папуасов — в их повседневном рационе овощи, которые ежедневно приносили в громадных сумках женщины, занимали главное место. Однако мы совершили бы большую ошибку, решив, что люди относились к обыкновенным корнеплодам или фруктам так, как, скажем, мы относимся к картофелю или свекле, то есть как к предметам необходимым и оцениваемым по их качеству, но начисто лишенным чего-то духовного, живого, тем более неведомого и таинственного.

Существует множество мифов, описывающих чудесное появление — рождение или добывание — первых образцов таро, ямса, банана и т. п. Их чаще всего приносят культурные герои, предки, их дарят фантастические существа. У папуасов акт посадки и процесс произрастания растений, несомненно, ассоциировались с зачатием, рождением и ростом живых существ, в первую очередь людей. В обрядах, сопровождавших посадку растений, постоянно встречаются мотивы ритуальной имитации зачатия и деторождения. Столь же обязательны здесь обращения за содействием к предкам. В комплексе средств, благотворно воздействующих на растения, а вернее сказать, на те силы, от которых они зависят, важное место принадлежит разного рода {19} амулетам, снадобьям; их кладут в лунки, развеивают над огородом, разбрасывают по земле, ими смазывают клубни и т. п. Все это сопровождается произнесением заклинательных формул, игрой на музыкальных инструментах, ритуальными пантомимами и плясками и, конечно, соответствующими песнями. Иные из этих десен заключают в своем содержании ассоциации с теми эпизодами и персонажами мифов, которые так или иначе относятся к произрастанию огородных культур. Например, при посадке бананов у киваи поют песню, которую, согласно легенде, составил человек, первым нашедший и посадивший банановое дерево. Поющий при посадке перечисляет имена предков, вплетая в песню и свое имя, тем самым обеспечивая успех делу. Часто все сводится к произнесению нараспев нескольких слов вроде «таро, поднимайся» или «расти, ямс», при этом называются все виды ямса, растущего на огородах.

На Соломоновых островах при посадке кокосов было принято — подышав на росток и укрепив его в лунке — бежать как можно быстрее (предполагалось, что кокос будет расти со скоростью бега) и при этом произносить формулу:

Известно множество специальных обрядов, заклинаний и песен, которые должны обеспечить урожай, предохранить огороды от вредителей и воров, вызвать в нужное время дождь и т. п. В деревнях обычно есть специалисты, владеющие искусством магии, располагающие соответствующими средствами. Об одном таком специалисте этнограф, наблюдавший за ним, рассказывает, что у него была в лесу целая «лаборатория», в которой он хранил всякие магические предметы: пасть крокодила, обломки панциря черепахи, старые сети и тому подобное и как самую большую ценность камни, которые носили имена солнца, луны, звезд и ветров. Когда было нужно, он перемещал камни с сухих {20} полок в сырое место, символически покрывал небо тучами, имитировал раскаты грома и в заключение разбивал кокосовый орех, откуда на землю выливалась жидкость.

Эти действия довольно типичны, их простоте и прозрачной ясности соответствуют столь же простые и понятные в своей практической направленности слова [93, 319-323].

На Фиджи огородник поет песню, которая должна отпугнуть попугаев, любящих лакомиться зелеными плодами бананов или хлебных деревьев. В песне он предупреждает попугая, что у дерева его подстерегает летающая лисица [73, 140].

У полинезийцев в ходу песня с такими словами:

Стихи повторяются до тех пор, пока число листов не достигнет десяти. После этого та же песня исполняется с заменой таро на хлебное дерево, кокосы и т. д. (37, 231).

Песня-заклинание беспощадна к расхитителям. Им грозит хищная птица с острыми когтями и даже зубами; она укроется в листьях и, если появится вор, бросится на него, станет рвать ему лицо, кожу; сороконожки и черные муравьи будут кусать его и ядовитый скат — жалить.

Песня сопровождается выразительными жестами, показывающими, как птица станет рвать в клочья свою жертву. Песню поют над листьями, которые затем подвязывают к дереву [49, 185-186].

Абсолютное большинство песен, так или иначе связанных с огородной магией, в разных местах Океании обнаруживает черты общности: они предельно просты, их функциональная направленность не скрыта за метафорами и мифологическими иносказаниями — она выражена с доверчивой откровенностью; вместе с тем изъяснение желаний отличается крайней экспрессивностью, а исполнение магических требований приходит незамедлительно.

В этом отношении поэзия ранних земледельцев Океании сродни обрядовым песням-заклинаниям народов Европы, хотя их и разделяют немалые пространства и целые стадии исторического развития.{21}

К периоду снятия урожая приурочиваются не только единичные действия и магические акты на огородах и в деревне, но и большие, подчас грандиозные по масштабам и числу участников ритуальные празднества и церемонии, длящиеся по много дней. Поскольку содержание их сложнее, чем успешное завершение огородного сезона, и заключает массу сюжетов мифологического и легендарно-исторического плана и разносторонне связано со многими сторонами папуасского быта, рассказ об этих церемониях должен будет занять особое место в другой главе.