Реальная история и история мифологическая и легендарная встречаются в сказаниях и песнях, повествующих о межплеменных войнах и столкновениях. Такие войны, взаимные набеги с целью грабежа, добывания голов, осуществления кровной мести и т. д., составляли непременную часть океанийского быта. В третьей главе речь шла о песнях и заклинаниях, которые играли важную роль в составе военных ритуалов, при подготовке к походам, во время сражений, заключения мира, торжеств по случаю победы и т. д. Но была еще и песенная история, в которой закреплялась память о событиях и героях. Действительное и воображаемое сливались в ней, участниками ее становились — наряду с жившими некогда воинами и вождями — мифологические персонажи, а подчас и реальные лица принимали мифологическое обличье. Песенные разделы украшали легенды военного содержания. Любопытный образец дает маорийская легенда о встрече двух великих воинов. Катариаа, увидев приближающегося Макалии, заводит песню, чтобы напугать противника. Но Макалии и сам отвечает песней, в которой восхваляет себя и дает {142} понять сопернику, что он его просто не знает. Следует огромная по размеру песня Катариаа, перечисляющая убитых им врагов и называющая соответствующие битвы и места, где они происходили [41, 234-238].

Легенды о великих воинах вообще часто включают песенные пассажи лиро-эпического плана. Прославленный воин Факатау-потикп, воспитанный предком, отправляется отомстить за предательское убийство отца. Надевая на себя боевой пояс, он поет:

Он ответит, что это он, единственный Факатау, человек невысокого положения и незаслуживающий внимания и презираемый, жалкий парень... Но что касается его боевого пояса — ха! Он способен устрашить любого [16, 181].

Еще одна песня, которая приписывается легендарному воину На Ареа Младшему, жестокому, коварному и удивительно искусному в колдовстве и военных делах. Он поет о собственных подвигах и приключениях, отчасти мифологического и героического, отчасти шутливого характера.

Приведенная песня, видимо, типична с точки зрения принципов повествования. В эпических сюжетах мы, как правило, не находим привычной экспозиционной части, которая давала бы ясное представление о мосте действия, составе и отношениях действующих лиц. Нет в песнях и последовательного рассказа, события излагаются прерывисто, о многом сообщается как бы намеками. Сюжеты строятся словно с учетом того, что события, которым они посвящены, заведомо известны, и достаточно одной фразы, а то и одного слова, чтобы вся картина предстала бы в сознании слушающих полностью и во всех подробностях. Певец выбирает лишь отдельные эпизоды, даже части эпизодов, какие-то кадры из длинной ленты. Не всегда можно объяснить, почему именно он остановился на данной серии кадров. Можно, впрочем, заметить, что предпочтение отдается эпизодам и мотивам, во-первых, имеющим какой-то мифологический подтекст, во-вторых, внешне ярким, подверженным живописному описанию, в-третьих, тем, где есть материал для гиперболы и особенно для символики.

Песням о военных столкновениях чужд повествовательный эмпиризм. Он может своеобразно проявиться лишь в бесконечных перечнях уничтоженных врагов или в упоминаниях мест, где происходили сражения.

По-видимому, первоначально песни о межплеменных столкновениях возникали вместе с рассказами о них, даже в составе этих последних, но они строились на принципиально иных эстетических началах и имели иные цели. Именно в песнях осуществлялось включение данного события и его участников в мифологический и легендарно-исторический контекст, происходили типизация единичных фактов, приведение их в соответствие с традиционной системой социальных и нравственных представлений и норм, обогащение эмоционально-поэтическим началом.

В одной маорийской легенде рассказывается о том, как люди, построив жилище, принесли ему в жертву пленного. Мать убитого, узнав об этом, стала просить брата о мщении. По его совету был выбран самый маленький и {144} незаметный — Факатау. Он совершил мщение сказочным образом: забрался на крышу дома и через дымовую дыру поймал в петлю вождей, а затем поджег дом вместе с сидевшими там людьми.

Легенда эта варьируется: например, причиной мщения оказывается не гибель брата, а спор из-за девушки. Герой плывет на подвиг в каноэ, которое называется «Экспедиция мстителей». Факатау неизменно провоцирует свое узнавание.

Завершив акт мщения, Факатау поет триумфальную песню. В ней события легенды повторяются, но в специфической форме. Певец не рассказывает связной истории, он лишь вызывает в памяти происшедшее, подавая быстро меняющиеся картины, благодаря которым слушатель словно следует за широким подводным течением рассказа. Зная легенду, он понимает песню.

В триумфальной песне есть строчки, посвященные плачу матери, узнавшей о гибели сына:

В полинезийском фольклоре множество песен, разных по объему, чаще всего небольших, прочно связано своим содержанием с местной историей, но связь эту установить постороннему чрезвычайно трудно, она требует не просто комментария, но знания бытовой, исторической и мифологической традиции. Значительный материал собран и описан в маорийском фольклоре — здесь известны десятки песен военных, любовных, причитаний, относительно которых {145} сохранялись в течение более столетия традиционные свидетельства — кто и по какому поводу их сложил, кто были прототипы песенных персонажей и какие отношения между ними нашли отклик в песнях. Иногда, правда, информаторы расходятся между собой в указаниях на авторство отдельных песен и на прототипы песенных персонажей, но такие разногласия не меняют существа дела: песни воспринимаются теми, кто их знает, в контексте реальной истории, которая живет в памяти поколений, в предании, в изустной генеалогии. Это не мешает, однако, популярности таких песен, содержание которых одновременно осознается в их общей поэтической значимости. «Песня о Киоре» была сложена как плач дочери по отцу. В ней Рангинавенаве оплакивала гибель своего отца Киоре, убитого в сражении при Орона. Комментаторы сообщают и имя врага, одержавшего победу под Ороно, и некоторые обстоятельства гибели. Любопытно, что все эти подробности почти не отражены в тексте песни, проникнутой глубоким чувством и исполненной высокой поэзии. Именно благодаря этим качествам песня стала очень популярной, ее исполняли, когда надо было оплакать умерших, и особенно сильное впечатление она производила при групповом пении [67, 119].

Романтический комментарий окружает «Песню о любви к Рипироаити», сочиненную Те Рангипоури. Этот последний принадлежал к народу туреху. У него была жена, но он похитил Рипироаити, жену Руаранги, который в свое время приплыл на каноэ к маори «с другой стороны океана». Когда женщина исчезла, Руаранги отправился на ее поиски и попал к туреху. Во время встречи похититель якобы и спел свою песню. После того как он ее закончил, люди Руаранги бросились в атаку, и туреху вынуждены были бежать, оставив женщину ее настоящему мужу. Текст песни, разумеется, ни в коей мере не охватывает и малой части описываемых комментаторами событий, но лишь в свете приведенных объяснений он сам становится более или менее понятным. Те Рангипоури прямо говорит здесь о себе: он долго держит несговорчивую невесту; он думает, что две жены, первая — Танутеируроа и новая — Рипироаити — это его судьба; для него была бы великая радость в обладании той, кто впервые представляет свою «расу» на земле его племени; поэтому и племя должно стеречь ее; он в свое время пренебрег всеми {146} опасностями, когда пробрался в дом Руаранги, чтобы ласкать маорийскую кожу Рипироаити.

Этот текст, в котором так непосредственно переплелись сильное чувство и племенное сознание, обрамлен типичными для полинезийской поэзии стихами, содержащими образы природы. Такие образы обычно несут традиционный знаковый смысл, иногда они прямо символичны.

Образ горы, окутываемой туманной мглой, чаще всего встречается в похоронных плачах и должен передавать чувство горькой утраты. Заключительные строки, следовательно, бросают на всю песню особенный отблеск, передавая настроение обреченности, которым живет Рангипоури [67, 129].

Не столь уже редко в полинезийском предании история создания (и первого исполнения) той или другой песни включается в какое-либо драматическое событие, участником или даже героем которого является автор и исполнитель песни. Один из самых ярких примеров тому — рассказ о «Песне любовного очарования», приписываемой Фето из Отамакахи. Он заслуживает того, чтобы привести его с подробностями. Фето и его люди убили Тутемахуранги из Таумарунуи. Соплеменники убитого стали искать возможности мести. Один из них явился в Таупо, чтобы разработать здесь план операции. Между тем две женщины из Таупо пришли в Отамакахи и теребили здесь лен. Одна из них произвела сильное впечатление на Фето. В конце концов он посватался к ней, а она предложила ему через некоторое время прийти в ее деревню. Люди Фето предупреждали его об опасности, но он действовал словно околдованный этой женщиной. Все же он взял сопровождающих. Близ деревни люди задержались, чтобы выкупаться, а Фето с сыном и слугой пошли по пригорку, при этом он пел песню. Они перешли реку и на другом берегу были убиты поджидавшими их мстителями. В «Песне любовного очарования» всего 21 строка. Содержание ее — лирические излияния мужчины, внезапно захваченного сильным чувством. Он говорит о внутренней тревоге, вызванной мимолетным видением, о впечатлении от встречи; он зовет женщину и обещает ей верность, говорит об {147} узле, связывающем их. В свете приведенного выше комментария обретают вполне реальный смысл отдельные песенные образы и выражения символического или метафорического плана. Ему, конечно же, дороги подробности первой встречи, связанные с обработкой льна, и вот в песне это прозаическое занятие довольно сложно трансформируется в образ «ласки Рукутиа»: имя это в мифологии маори обозначает основателя искусства плетения, а лен чаще всего употреблялся при плетении разных предметов,

Еще один изысканный образ — «соблазн Тонгануи»: так назывался мифологический дом, поднятый со дна моря крючком известного героя Мауи. Фето уподобляет свое состояние захваченного любовным очарованием пойманному на крючок Тонгануи. И рядом с этим — простой и непосредственный возглас: «Я буду верен Вам, о Ранги!»

И вот заключительные строки песни:

Согласно преданию, это были едва ли не последние слова Фето. Так маорийский вариант вечного образа, основанного на оппозиции любовь — смерть, нашел свое реальное жизненное воплощение [67, 219-220].

Когда мы знакомимся с высокой поэзией маорийцев, полной традиционных, на первый взгляд достаточно условных образов, изысканных символов и ассоциаций, не будем упускать из виду то немаловажное обстоятельство, что поэзия эта не только хорошо вписывается в контекст богатой и сложной по-своему культуры, системы представлений и отношений, но и без каких-либо натяжек комментируется реальными событиями и подробностями живой племенной истории.

На атолле Маракеи (Микронезия) мне удалось получить запись фрагмента большой песни о былых межплеменных войнах. В деревенском клубе — манеабе собралось множество жителей деревни Буота. Импровизированный концерт включал преимущественно молодежные песни и традиционные танцы. В одну из пауз, когда певцы отдыхали я спросил, не сохранилось ли песен о тех давних временах, когда на островах происходили междоусобные {148} столкновения. Сидевший неподалеку от меня пожилой мужчина сразу оживился: да, он слышал от стариков одну такую песню и может исполнить ее.

Все в манеабе замолчали, и в деревне, кажется, стало тише. Мужчина запел безо всякого аккомпанемента, слегка отбивая такт рукой. Это был речитатив, по-видимому, очень архаического типа, сказитель проговаривал строфу почти на одной ноте и лишь, в начале каждой новой строфы повышал голос, приближавшийся к легкому восклицанию. Речитатив тек довольно быстро и по типу своему живо напоминал напевы эпических произведений, характерные для некоторых народов Сибири и Крайнего Севера.

Когда я попросил перевести слова, помогавший мне местный учитель Тепау Якоба объяснил, что песня эта сложена на «старом языке», которого ни он, ни большинство жителей деревни не понимают. Мне лишь сообщили, что песня эта о старых, старых войнах на острове Опоян и что сложил ее славный воин Теуак Темой. Речь в ней идет о том, как сошлись однажды два отряда: тот, в котором был Темой, хорошо подготовился к сражению, осуществил разведку и разбил противника.

К сожалению, осталось неясным, как конкретно в тексте воплотился этот сюжет, в какой мере здесь выявлено собственно повествовательное начало.

Сходные по тематике и характеру музыкального языка песни о былых племенных столкновениях я получил также на острове Науру, но здесь их никто уже не помнил и магнитофонные записи их, сделанные лет за десять до этого, покоились в архиве местного радио.

Старая племенная история, фиксировавшая бесконечные военные столкновения, подвиги, акты мести, гибель, набеги, конфликты социального и личного порядка, хранившая бесчисленное множество славных имен и связанных с этими именами отношений, деяний, передававшая новым поколениям генеалогии, которые, помимо всего прочего, служили опорой исторической памяти,— эта старая история начинает все больше терять свою реальную ценность, утрачивает свои определенные очертания, перестает быть предметом повседневного общественного интереса и внимания, а вместе с этим идет и угасание старого племенного эпоса.

Новое время — новые песни. {149}