Эта семантическая модель основана на стремлении спрятать охраняемый объект, сделать его невидимым и поэтому недоступным для носителя опасности.
1. Покрывать, укрывать охраняемый объект. Среди предметов, которые в народной культуре используются для магического укрывания того, что нуждается в охране, — полотно, полотенце, фартук, а также миска, горшок и другие сосуды, которыми покрывали охраняемый объект.
На акциональном уровне мотив реализуется в обрядовых действиях закрывания, покрывания охраняемого объекта горшком, миской, полотном, полотенцем, фартуком и под. У восточных славян женщина во время беременности фартук носила, чтобы к ее будущему ребенку «не приставали уроки»: «[Беременная] ўсегда ходила у фартуху́, шчоб нэ згла́зили, шчоб и поду́мы не приста́ли к юй» (Барбаров мозыр. гом., ПА); «Если бэрэ́менна жэ́ншчына, ана́ даўжна́ наси́ць фартух, — не бу́де прыстрэчный рэбёнок» (М. Автюки калинк. гом., ПА). Беременная должна была надевать два фартука, если шла в крестные к чужому ребенку — чтобы не повредить ни ему, ни своему будущему ребенку: «Як вона́ бэрэ́мэнна, и её бэру́ть на куму́, то вона́ чэпинть два хвартухи́, коб годова́лась и та дыты́на, и её, а колы́ не учэ́пинть, то чы умрэ, чы кали́кою зро́биця» (Ветлы любешов. волын., ПА); так же поступали, если беременная шла на похороны: «Як жэ́шчына бэрэ́мэнна, то чэпляюнть два хвартуха́, як идэ́ до мэрця́, коб дитя́ бэ́ло не было» (там же). Сербы для этой же цели покрывали фартуком новорожденного ребенка, если выходили с ним на улицу [Милојевић-Радовић 1958, с. 252]. Ср. также общеславянский обычай закрывать угол, где находится роженица, платком или полотном, чтобы укрыть ее и ребенка от возможной порчи (см., например: [Bodnár 1911, s. 235; Olejník 1978, s. 88-89]).
В Полесье фартуком, полотенцем или полотном покрывали корову во время доения — «шоб пага́ные о́чи не суро́чили» (Злеев репк. черниг., ПА) или перед выгоном на пастбище, а также подойник, чтобы предохранить его от ведьм: «Без хфартуха́ нельзя коро́ву доить, а потом надо дојунку накрыть, шоб ведьмы не утягли́ молока» (Кочище {57} ельск. гом., ПА), и вообще всю молочную посуду, чтобы ее не увидел «злой» глаз (Щедрогор ратн. волын., ПА). Считалось, что, неся по улице молоко, можно здороваться и разговаривать, но в этом случае молоко необходимо закрыть, чтобы предохранить от порчи (Олтуш малорит. брест., ПА), также накрывали ткацкий станок в «опасные» календарные даты, например, на святки (Ч. Волока луг. жит., ПА). Хозяйки, выпуская первый раз цыплят на двор, закрывали их юбкой или фартуком, чтобы охранить цыплят от ястреба (пол. келецк. [Siarkowski 1879, s. 26]). Согласно одной из украинских быличек, дьяк, читавший в церкви над гробом ведьмы, в последнюю ночь спрятался в алтаре и накрылся черными ризами, что сделало его невидимым для ведьмы [Милорадович 1991, с. 549].
На вербальном уровне наиболее распространенным является мотив создания покрова, не только защищающий охраняемый объект, но и делающий его невидимым. В заговорах покров, так же как и ограда, создается из элементов космоса, что увеличивает его сакральную силу. Ср., например, фрагмент заговора при отправлении в дорогу: «Я, раб Божий, восхождением солнца укроюсь…» (арх. [Щепанская 1992, с. 122]); «Покрываюсь я, раб Божий имярек, [ту]чами и облаками» (арх. [Бобров, Финченко 1986, с. 553]) или заговор на охрану скота: «…и сверху постави, Господь, шатер седьми небес… поставьте сей небесный шатер на облаках, как семь небес утверждены от самого Господа нашего Иисуса Христа поверх всей поскотины… И как святая Фаворская гора светом покрывается, и так меня, раба Божия (имя рек), и всю мою поскотину и весь милой скот, крестьянский живот, покрой седьми небесным шатром и всей вселенной светом…» (арх. [Ребров 1886, с. 49]).
У сербов мотив покрова часто встречается в заговорах на отгон градовой тучи и сопрягается с мотивом чуда в сюжетах о рождении семилетней девочкой ребенка, чьими пеленками укрывается поле от града: «девојка седмоготка родила дете и сву летину покрила, детињим хаљиницима» [Девушка семи лет родила ребенка и все угодья покрыла детскими одежонками] (Златибор [Толстые 1981, с. 55]). В северомакедонской песне «о граде», которая поется, чтобы предотвращать град, есть мотив покрывания охраняемого пространства волосами. Эта песня исполняется пожилой женщиной первый раз в субботу перед началом Великого поста (Бела субота) и в следующий раз по надобности летом для предотвращения или прекращения града: «Бела субото, / Градева сестро! / Расплитај косе, / Покривај поље.. » [Белая суббота, сестра града, расплетай косы, покрывай поле…] [там же, с. 101]; ср. тот же мотив в сербской песне: «…коса пуштија, поље покрија…» […волосы выпустила, поле покрыла…] (Косово поле [там же]). В уже упоминавшемся {58} болгарском ритуале, посвященном символическому укрыванию овец от хищников, при подталкивании угольков под горшок происходит следующий диалог между пастухом и его напарником: «Какво караш, чубан?» [Кого гонишь, пастух?] — «Карам овце!» [Гоню овец!] — «Ами ут де ги караш?» [Но откуда ты их гонишь?] — «Бяха останали в баире, та да ги затвуря» [Они остались в горах, так я хочу их закрыть] (Средние Родопы [Дечов 1905, с. 134]).
Мотив покрова иногда реализуется в заговорах в образе кровли: «Ангелы по окнам, посты по углам. Святая роса на кровельке… На самой крыше огненное пламя горит» (заговор перед сном, арх. [Учебные 1992, с. 23]). Святая вода и сама может пониматься как кровля: «…ворота железны, аминем заперты, а на хоромах святая вода» (арх. [Ефименко 2, с. 165]).
Мотив покрова поддерживается в народной культуре известным преданием о покрове Пресвятой Богородицы, ср. фрагменты заговоров типа: «Выхаджу я з варот, маць Прачыстая напярод, рызаю закрывав, ад усіх урагоў спасае» (бел. [Замовы 1992, № 63]); «…и ты, Госпожа Пречистая Богородица, Мати Божия, укрывай меня, раба Божия имярек и мой скот, милой христианской любимой живот… своею ризою, небом и землею, пением и колодием, и выскорим, и белым каменьем, и землею материю от черного зверя широкопятого…» (каргопол. арх. [Бобров, Финченко 1986, с. 141]). Функцию укрывания могут выполнять также Иисус Христос, Георгий Победоносец, св. Алексей, ангелы и даже царь дворовой и лесун с лесунихой, как в восточнополесском заговоре: «Цар дворавы! Царыца др(в)араніца, твае дзеткі цареняткі! …пакрыйце вы іх (коров. — Е.Л.) шаўковай пеляной…» (хойниц. гом. [Толстой 1986, с. 142]). В украинском заговоре от пули и сабли Иисус Христос закрывает человека не только ризами и крестом, но собственным именем: «…и износил сам Исус Христос з небес тридзевяцть ризы и животворящий крест, и скрывав сам Исус Хрыстос с небес… тридевять трема рызами, животворящим крестом, именем рожденного, молитвянного и крещеного раба Божія…» [Ефименко 1874, с. 59-60].
Мотив покрывания имеет свои аналогии в сугубо книжной традиции, где глагол покрывать, помимо своего основного значения, имеет значение «спасать»: «Покрыи нас подъ кровом крилоу твоею» [Срезневский 2, с. 1118]; «Въ то время Пречистая покрыла своихъ деревень от Литвы не воеваны» [Срезневский 2, с. 1118]. Как в книжной, так и в народной традиции наиболее действенным оберегом является осенение крестным знамением, которое рассматривается как покрывание крестом. В одном из древнерусских поучений рассказывается об иудее, вынужденном заночевать в бесовском капище и осенившем себя {59} перед сном крестным знамением, «и приступиша к нему бЪсове, глаголюще о нем: „сей бо сосудъ нечист лежит, да крестом покровень". Сего жь ради крестного знамения не можуще ему бЪсове никаковы пакости сотворити» [Яцимирский 1913, с. 24]. Ср. тот же мотив в современном западноукраинском тексте, в котором рассказывается, как еврей-шинкарь заночевал в лесу: «і вун там заноч’уваў і рішьіў пэрэхрэсти́ты, та с’я пэрэхрэст́у і спит’». Лег он на том месте, через которое ехала свадьба нечистых, «і ч’у́је го́лос: „Ма́рку, б’еры́ јого", — а там ч’ýje [ответ]: „Хреэст Божиј, а тулуп (тело. — Е.Л.) порожниј“». Нечистые не смогли причинить ему вреда (Мокрое перегин. зак., КА).
2. Одевать, облачать. Мотив одевания стоит в ряду других подобных способов охраны с помощью элементов космоса: опоясывания зарей, огораживания месяцем, обтыкания звездами и пр. Мотив встречается достаточно редко. На акциональном уровне примером может служить сербский обычай надевать на новорожденного ребенка рубашечку, которую соткала женщина, сидя на дымоходе, чтобы предохранить его от караконджулов [Зечевић 1981, с. 168].
В вербальных текстах этот мотив достаточно близок к мотиву покрова, но имеет свои особенности, обусловленные употреблением в русских говорах слова оболокать в значении «одевать»: «Встану я, раб Божий (имя рек): благославясь… оболокусь я оболоками, подпояшусь красною зарею…» (рус. [Майков 1992, с. 26-27]). Мотив встречается в свадебном заговоре: «…оболокусь походячим оболоком, опояшусь белой зарей, обтычусь частыми звездами, часты звезды по косицам» (рус. енис. [Макаренко 1898, с. 391-392]); в заговоре от сглаза: «Иду меж мір миром мированая, а зорями одяженая, месяцем подперезаная, пречистая тварь» (укр. [Ефименко 1874, с. 25]); «оденусь светлою зарею, покроюсь облаками с частыми звездами…» (арх. [Дурасов 1989, с. 270]). В заговоре на здоровье новорожденного: «Одевала, оболокала сама Мать Пресвята Богородица в свою нетленную ризу, в пелену Господню раба Божьяго младенца (имя рек) на сон, на угомон, на Божью милость» (рус. енис. [Макаренко 1898, с. 389]). Этот текст читается, когда «оболокают», т.е. одевают младенца после мытья. Упоминание Матери Божьей, облекающей младенца в свою нетленную ризу, заставляет вспомнить, с одной стороны, об уже упоминавшемся покрове Богородицы, а с другой — о том, что в книжной древнерусской культуре существовала традиция уподоблять саму Богородицу облаку, которое окутывает человека, нуждающегося в защите, делая его недоступным для врагов: «Подлинно: мы укрываемся под покровом Той, Которая, как облако, покрыла землю» [Димитрий Ростовский, октябрь, с. 15]. Этот образ, безусловно, повлиял на формирование мотива в текстах народной культуры. {60}
3. Прятать. Укрыть охраняемый объект от опасности можно, спрятав не его самого, а замещающий и символизирующий его предмет. На Смоленщине в первый день выгона скота пастухи нанизывали яичные скорлупки на прут и обносили их вокруг скота, а затем тщательно прятали, чтобы их трудно было найти [Толстой 19936, с. 92]. На Русском Севере в день первого выгона скота на том месте, с которого начинали «коровий обход», клали белый камень. Пастух обходил вокруг загона со скотом, волоча за собой ключ, замок, нож и нечищеную щуку, после чего все эти предметы вместе с закатанной в воск шерстью, взятой от каждой скотины, зашивал в мешковину и закапывал под этот камень (каргопол. арх. [Дурасов 1989, с. 274]). На Ивана Купалу прячут молоко в укромное место, чтобы ведьма не могла его увидеть и тем самым отобрать молоко у коров: «…коб нэ ба́чыла ўидьма, бо як поба́чыть, шо бага́та мулока́, то ни́што зро́бить, шчо нэ бу́дэ его ныя́к. Спра́талы ёго, коб ви́дьма нэ ба́чыла. „Ах, — кажэ, — от идэ́ть там нея́ка тётка, суси́дка, схава́й мулуко, коб ня видно було…"» (Лопатин пинск. брест., ПА). Чтобы сделать заблудившихся овец невидимыми для хищников, болгарские пастухи палочкой подталкивали под миску столько угольков, сколько пропало овец, пока угольки не оказывались под миской. Миску не открывали до тех пор, пока овцы не находились (Средние Родопы [Дечов 1905, с. 134]); у сербов в этом же случае под горшок прятали три горящих уголька, а сам горшок завязывали цепью [Петровић 1948, с. 329]. В Полесье в такой же ситуации топор прятали под печь, считая, что таким образом прячут заблудившуюся корову от волков (Грабовка гом. гом., ПА).
На вербальном уровне мотив часто встречается в заговорах, сопровождающих ритуал сокрывания предмета, символизирующего охраняемый объект в недоступном месте. На Русском Севере во время первого выгона скота пастух делал из свечи восковую чашечку, клал туда шерсть от каждой коровы и хоронил все это в тайное место со словами: «Как сей воск я сохранил, и не опекает его красное солнышко, не светят на него частые звезды, не бьют буйные ветры, так бы моего скота, крестьянского живота, в чистом поле, в темном лесе… не мог обозреть и осмотреть лютый зверь, медведь и серый волк…» (каргопол. арх. [Дурасов 1988, с. 102]). Шерсть от каждой коровы служила символом самого животного. В сербской рождественской здравице просят св. Троицу: «Сакриј и сачувај нас сваке беде нивиђене!» [Сокрой и сохрани нас от всякой беды невидимой!] [Петровић 1931, с. 232].
Чаще мотив сокрывания проявляется в заговорах опосредованно, в рассказе о процессе укрывания ключей или замка, преграждающих доступ к охраняемому объекту, как, например, в свадебном заговоре: «…и брошу те тридесять ключей во святое Хвалынское море, и придет {61}щука золотая, челюстью ухватит те ключи и понесет во глубину морскую, в пуповину, под колоду белодубовую» (холмогор. арх. [Бурцев 2, с. 22]).
У южных славян мотив сокрытия охраняемого объекта может встречаться в ритуальном диалоге: если потеряется скотина, кладут в кастрюлю уголек и вносят в хлев. Один человек вносит, а другой спрашивает: «Какво фка́рваш?» [Что вносишь?] — «Телету» [Теленка (или то животное, которое пропало)] — «Караі, караі, да гу зато́рим» [Вноси, вноси, чтобы мы его закрыли] [Вакарелски 1935, с. 285].
4. Отдавать охраняемый объект под сакральное покровительство. Этот мотив реализуется только на вербальном уровне и встречается в заговорах. Он более абстрактен по сравнению с другими мотивами этой же модели. Охраняемый объект отдается под сакральное покровительство христианских святых: «Святой Ягорий-батюшка, здаем на руки тябе свою скотинку…» (рус. смолен. [Добровольский 1908, с. 150]), ср. слова из заговора пастуха, обходящего стадо перед началом выпаса: «О святой Никола-батюшка, сдаю на поруки все стадо и прошу тебя, сохрани его от зверя лютого» [там же]. В польских «молитовках» скот передается под покровительство Христа, Богоматери, святителя Николая: «Wyganiojcie bydelecko па zielonę łąске! Panu Jezusowi w ręcke, pod Matki Boski pfoszczyk, Świętego Mikolaja losecke» [Выгоняйте скотинку на зеленый лужок! Пану Иисусу в ручки, под плащик Матери Божьей, под батожок св. Николая] (пол. [Kotula 1976, s. 68]) или в другом варианте: «…Pod Pana Jezusa płozczyk, pod świętego Mikolaja biczyk» […Под плащик Пана Иисуса, под кнутик св. Николая] (пол. [Kotula 1976, s. 86]). Встречается этот мотив и в белорусских текстах: «Аддаём скацінку на вашы (святых. — Е.Л.) рукі, на Божжыя росы…» (бел. [Замовы 1992, № 129]); «Отдаём мы святому Ягорью храброму скоцину на зберяженьня, каб зверь не видав скоцины у яго руках; отдаём яму на целое лето и на веки вяком» (бел. [Романов 5, с. 152]). Чтобы не заспать собственного ребенка, мать должна прочитать молитву, обращенную к Богородице: «Najświetszaja Matka, apiakunka maja, atdaju tabie dziecatka swajo pad apieku twaju» (бел. [Wereńko 1896, s. 130]). Иногда отправитель текста берет охраняемый объект под свое собственное покровительство, предварительно помолившись Богу и всем святым: «И емлю я, раб Божий имярек, себе скот на руки, милой хресътиянской живот: всякую животину живущую…» (арх. [Бобров, Финченко 1986, с. 137]); «Благослови меня, Господи, Спас Милостивый и Пречистая Богородица, рабу Божию (имя рек) к себе на руки принять милой весь крестьянский живот…» (каргопол. арх. [Ребров 1886, с. 49]).
Следующие четыре семантические модели — обезвреживание, или нейтрализация, нанесение ущерба, уничтожение и отгон — принадлежат {62} категории оберегов, воздействие которых направлено на носителя опасности. Семантика, реализующаяся в данных моделях, не является собственно апотропеической — она встречается и в текстах с реабилитационной функцией, например, в лечебных заговорах.