Чего мы боимся больше всего на свете? Ответ будет зависеть от того, сколько нам лет. Корней Чуковский в книге «От двух до пяти» точно подметил ситуацию детства – маленький ребенок просит: «Не туши огонь, а то спать не видать!»
Темнота пугает, поскольку для маленького именно в темноте живут вещи неизвестные и страшные. Все вещи живые, но в темноте их жизнь по-особому непредсказуема. И лучше предотвратить их выходки хотя бы таким простым и наивным способом – оставить включенным свет.
Момент засыпания и просыпания сам по себе есть чудесный момент, особенно просыпание, когда сознание и тело, каждое по-своему, пытаются определить то место и тот мир, в котором они находятся. Тело пытается опознать знакомые и незнакомые уголки кровати и комнаты, а сознание проверяет тот мир, куда попал человек. Если же человек еще маленький, то ему зачастую надо преодолеть страх, прежде чем все вещи займут свои привычные места, ведь это происходит не в одно мгновение. Привычка постепенно расставляет вещи в мире и избавляет от страха.
Маленький человек вырастает, и страх вещей в темноте меняется на страх сделать что-то не то, не справиться с чем-то, пойти не туда… В общем, на страх ситуаций, где от нас нужна ответственность.
Оказывается, как в темноте для ребенка, так для взрослого человека страх – это прежде всего страх своих фантазий: как бы чего не случилось – именно того, чего я больше всего и боюсь! Для взрослого этот страх – в необходимости отвечать за свой поступок, за написанное письмо, за сказанное слово, за каждое большое или маленькое сделанное дело…
И за всем этим стоит та самая изначальная ситуация, когда Бог спрашивал: где ты, Адам, почему ты от меня спрятался? Это однажды уже было в нашей жизни – когда мы были Адамом и Евой.
Мы можем и вовсе не знать истоков этого, предполагать, что пытаться избежать ответственности – вполне нормально и естественно для человека. Мы не думаем, что мучительный поиск ответа на вопрос «где ты, Адам?» стоит в основе нашего человеческого бытия в этом мире. Однако так оно и есть: определение себя в этом мире, попытка найти свое место – это начало религиозного осознания человеком своей жизни. И как это бывает трудно сделать, и как это страшно и разрушительно – не ответить Богу на Его вопрос. Не найти себя.
Наверное, самый главный страх человека – страх смерти. Потому что в смерти потеря свободы максимальна.
Был такой случай в жизни Льва Толстого: на него напал страх, «арзамасский ужас», как он сам его назвал. Документальных следов ужаса почти не осталось, известно только, что произошло что-то ужасное в плохонькой комнате той гостиницы, где Толстой остановился на ночлег в Арзамасе в сентябре 1869 года. Сохранился отрывок из письма к жене: «Было 2 ночи, я устал страшно, хотелось спать, и ничего не болело. Но вдруг на меня нашла тоска, страх, ужас, такие, каких я никогда не испытывал. Подробности этого чувства я тебе расскажу впоследствии; но подобного мучительного чувства я никогда не испытывал, и никому не дай Бог испытывать».
Мы так и не знаем, рассказал ли Лев Николаевич жене подробности о своем ужасном чувстве, поскольку никаких записей не осталось. Есть только неоконченный рассказ, так и не опубликованный при жизни писателя, который называется «Записки сумасшедшего». С героем этого рассказа именно в Арзамасе происходит нечто, как две капли воды похожее на историю самого Толстого – он слышит голос смерти и приходит в ужас.
«Я вышел в коридор, думая уйти от того, что мучило меня. Но оно вышло за мной и омрачало все. Мне так же, еще больше страшно было. „Да что это за глупость, – сказал я себе. – Чего я тоскую, чего боюсь“. – „Меня, – неслышно отвечал голос смерти. – Я тут“. Мороз подрал меня по коже. Да, смерти. Она придет, она вот она, а ее не должно быть».
Герой рассказа каким-то чувством понимает, что изначально мир смерти не знал – Бог ее не сотворил. Однако смерть в мире есть.
После этого случая Толстой всю жизнь ищет ответа на вопрос: что же делать со смертью в этом мире, когда ее не должно быть?!
Кстати, интересный момент – героя рассказа в той ситуации спасает забавный случай. Он начинает молиться и вдруг пугается, что кто-нибудь может его увидеть за таким непочтенным для интеллигентного человека занятием – ведь он крестится и кланяется до земли. К нему внезапно приходит другой тип страха. Он пугается, что его сейчас поднимут на смех. В этот момент герою становится смешно: и этот мелкий страх на какой-то момент отгоняет «арзамасский ужас».
О том, что смех может победить страх, говорили многие. Смех помогает человеку выйти из той ситуации, где он один и ему страшно. Это может показаться странным, но смеющийся человек никогда не одинок. Так и к герою Толстого приходит невидимый зритель и развлекает его: «Как будто это развлекло меня, развлек страх, что меня увидят. И я лег».
Однако Толстой прав: есть в жизни смерть, и главное – он, человек, беззащитен перед ней, никто не может ему помочь, никто не может спасти, никто за него и вместо него эту смерть не переживет. Прав он и в том, что смерти не должно было быть.
Возможно, смерть – это и есть самое главное последствие потери свободы. И тогда получается, что путь к свободе – это есть путь к воскресению из мертвых.
Итак, исчезла свобода – тут же появился страх. Последствия катастрофичны! Ведь жить в страхе очень опасно: душа может не выдержать такого состояния и будет, как птица в клетке, биться о решетку, пока не повредит крылья. А душа с обломанными крыльями долго не проживет.
Что же делать? Как вернуться к свободе? Это очень-очень трудно! Можно, например, от этого страха спрятаться – надо же как-то выживать! Способов спрятаться достаточно много, подчас нам кажется, что самый простой из них – притвориться страусом и зарыть голову в песок («ушел в себя»). Но есть еще более простой способ спрятаться от страха – это стать рабом.
Действительно, если проблема свободного человека заключается в том, что надо держать ответ за события своей жизни, то самое простое – эту ответственность передать другому – хозяину, а самому перейти на положение раба. Ведь рабство есть оборотная сторона свободы, и переход от свободы к рабству совершается без особого напряжения сил. Такой переход может произойти на разных уровнях – и на личном уровне отдельного человека, и на уровне целого народа.
Например, такой переход случился с израильским народом.
Кому приходилось бывать в Синайской пустыне, в монастыре св. Екатерины или на горе Синай, тот вспоминал, скорее всего, блуждание древнего израильского народа по этой пустыне в течение 40 лет. А ведь пустыня не настолько уж велика, в наши дни турист-паломник добирается до Синая на комфортабельном автобусе или такси за считаные часы. В таком случае спрашивается: что же делал здесь народ в течение 40 лет? Ведь из той же Библии мы знаем, что путь туда – из Ханаана в Египет – Иаков со своим семейством проделал за пару недель. Так почему же обратно надо было идти долгие 40 лет?
Потому, что столько лет должно было пройти, чтобы никто из выросших в рабстве в Египте не вошел в свободную страну, которую тогда же и назвали обещанной землей, «землей обетованной». Только два исключения сделал Бог – для Халева и Иисуса, сына Навина, – им было дозволено войти в страну обетованную, в страну свободы. Потому что, как сказал Бог, «в них иной дух» (об этом подробно рассказано в книге Числа, глава 14, стих 20 и далее). «Иной дух» означает, что это не тот рабский дух, который пытается всякий раз при возникшей трудности загнать народ обратно в Египет, но дух, ориентированный на свободу.
Вся история путешествия израильского народа из рабства к свободе полна жалоб этого народа и желания повернуть назад. Только успели они двинуться в путь, как увидели, что их преследуют египтяне. …и весьма устрашились и возопили сыны Израилевы к Господу, и сказали Моисею: разве нет гробов в Египте, что ты привел нас умирать в пустыне? что это ты сделал с нами, выведя нас из Египта? Не это ли самое говорили мы тебе в Египте, сказав: оставь нас, пусть мы работаем Египтянам? Ибо лучше быть нам в рабстве у Египтян, нежели умереть в пустыне (Исх. 14: 10–12). И все же, несмотря на заверения народа, что в рабстве быть им лучше, Господь, который вывел народ Свой из рабства, всякий раз дает им и спасение. Чудо происходит и в этот раз – войска фараона потоплены.
Прошло полтора месяца. И вновь повторяется история, вновь просыпается желание вернуться в Египет. И возроптало все общество сынов Израилевых на Моисея и Аарона в пустыне, и сказали им сыны Израилевы: о, если бы мы умерли от руки Господней в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта! ибо вывели вы нас в эту пустыню, чтобы все собрание это уморить голодом (Исх. 16: 2–3).
Позднее, в VII веке, епископ Церкви на Крите, Андрей, переложил эту жалобу израильтян поэтическим языком в своем Великом покаянном каноне:
«Свиное мясо, котлы и египетскую пищу ты предпочла пище небесной, душа моя, как древний безрассудный народ в пустыне»[2].
Опять происходит чудо: народу дана «манна небесная» и перепелов ветер нанес в пустыню, так что хватило всему народу – ешьте, сколько хотите. Но крепко сидит в них страх, и желание убежать назад не исчезает. Мы помним рыбу, которую в Египте мы ели даром, огурцы и дыни, и лук, и репчатый лук и чеснок; а ныне душа наша изнывает; ничего нет, только манна в глазах наших (Числ. 11: 5–6).
Жалобы вспыхивают вновь и вновь. Весь путь оказывается только дорогой страха и тревоги. Потому и хочется назад, в несвободу, где была определенность, хотя бы выраженная гастрономической константой. Зачем надо идти куда-то вперед, если позади осталась страна, где давали рыбу с чесноком? Зачем искать лучшее? Израильский народ становится бабой из сказки о золотой рыбке, которая требовала все больше и больше для себя, а ведь начала с простого корыта…
Здесь важна одна деталь: Моисей вовсе не является революционером, который решил освободить свой народ от гнета и построить новый лучший мир в стране обетованной. Он не организовывал партию борьбы за права угнетенного класса рабов, но он выполнял волю Божию. Это говорит о том, что Богу не нужны рабы – вот открытие, которое сделал Моисей.
Бог пообещал страну обетованную избранному народу Своему не просто как свободную площадку, где продукты растут в изобилии, но как некое приданое, которое получает в браке молодая семья. Важно вот что: невеста не могла быть рабыней. Здесь работал закон древнего права, принятого тогда в мире: только свободный имел право на заключение брака, причем с другим свободным человеком.
Вся история Ветхого Завета – это история избрания невесты и попытка ее, невесту, сохранить в чистоте. Не случайно самая красивая книга о возлюбленной – Книга Песни песней – по иудейской традиции читается на пасху, на праздник исхода иудейского народа из Египта.
Кровь раба – вещь очень трудно изживаемая. Не случайно в 90-е годы в постсоветском пространстве были так популярны слова Чехова о том, что рабскую кровь следует выдавливать по капле. Я приведу полностью эту пространную цитату из его письма к А. С. Суворину: «Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценою молодости. Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и Богу, и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, – напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая…»[3]
В этом высказывании есть противоречие, которое не так просто заметить с первого прочтения. А именно, остается вопрос: ведь если молодой человек раб и по природе, и по обстоятельствам – в чем же главная причина его рабского состояния? В том ли, что он родился в рабстве (как сын крепостного, а не как дворянин), или поскольку он был воспитан как раб – на чинопочитании, «на целовании поповских рук и поклонении чужим мыслям»?
Для Чехова, равно как и для Толстого, как для многих людей того времени, рабство – скорее вопрос воспитания. Они, исповедующие идеи века Просвещения, были уверены, что если человека научить быть свободным, то он таковым и будет всю свою оставшуюся жизнь. Именно поэтому русская интеллигенция XIX века находилась под очарованием идеи воспитания народа – интеллигенция «шла в народ», чтобы его научить и «образовать».
Сейчас уже вполне очевидно каждому думающему человеку, что реальность значительно сложнее, чем предполагал Жан-Жак Руссо и прочие «просвещенцы». Просвещения как образования явно недостаточно для того, чтобы в результате получился свободный человек. Ведь, с одной стороны, в каждом по природе есть та самая рабская кровь – поскольку человек изначально отпал от свободы, то есть от Бога. И это не богословские выкладки или теория, а честная попытка заглянуть в себя: загляни, и увидишь страх, который обратил всякую свободу в паралич.
Но, с другой стороны, человеку указан и путь возвращения к свободе. Только проходит этот путь не через образование и не через европейское воспитание. Оказывается, этот вид знания не пересаживается из головы в голову. Оказывается, человеку предстоит долгий путь открытия себя. И, только пройдя этот путь, он получает шанс на второе рождение в свободе.
Тот отрывок из письма Чехова к Суворину, который я привел, предваряет признание писателя, что сам он шел к свободе долго. «Кроме изобилия материала и таланта, нужно еще кое-что, не менее важное. Нужна возмужалость – это раз; во-вторых, необходимо чувство личной свободы, а это чувство стало разгораться во мне только недавно. Раньше его у меня не было».
Чехов говорит, что если писатели-дворяне могут обладать чувством личной свободы по рождению, то писателю-разночинцу – каковым был и он сам (хотя и родился в купеческой семье) – нужно проделать трудный путь от рабства к свободе, «выдавливать из себя по каплям кровь раба».
Но возможно ли это, если рабство дано человеку по природе? Как Адам пытается скрыться от вопроса о своем месте, так и разночинец скрывается, прежде всего, от необходимости дать ответ о своем предназначении. Разночинец был обязан зарабатывать на жизнь своим трудом, а в то время это означало зачастую одно – просить. Просить, «целовать поповские руки», ходить без калош (то есть пачкать салоны), лицемерить Богу и людям только из сознания своего ничтожества. Вот самое важное, что лежит в замесе рабской крови, – осознание своего ничтожества. Какой уж тут ответ о своем предназначении…
А где же тогда «образ Божий»? Вот что на самом деле ищет в себе человек, и его предстоит и нам найти, если мы хотим обрести свободу.
Молодой человек, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая. Да, в этом указан если не весь путь человека, то, по крайней мере, его начало. Надо проснуться и задать себе вопрос: а что это значит – «настоящая человеческая кровь»? Как отличить ее от рабской подделки?
Я не берусь научить кого бы то ни было, как быть свободным, я рассказываю, как можно организовать себя и пространство вокруг себя, чтобы вспыхнуло некое пламя, в котором бы сгорела рабская природа человека. И проснулась новая и невиданная.