Прежде чем мы выйдем на последний участок пути, возможно, самый сложный – восхождение к себе, давайте немного пройдем по относительно ровным местам. Я понимаю, что человек живет каждый день, и многие умозрительные вещи не очень просматриваются в его каждодневной жизни. Возьмем несколько тем нашей обычной жизни и посмотрим на них через призму свободы. Иногда можно увидеть очень интересную картинку.
Вот, к примеру, такая, казалось бы, очевидная вещь, как свобода и политика, свобода и государство[23].
Общество, как и отдельный человек, стремится к свободе. Наверное, что-то ему в этом отношении удалось – например, на сегодняшний день официально рабство отменено во всех странах мира (хотя неофициально рабовладение кое-где существует и сейчас).
По мнению западного человека, ближе всего к свободе политическое устройство, называемое демократия. По крайней мере, демократия предполагает, что мир сложный. У Мамардашвили есть очень хорошие слова, что демократия – это мускул, который дает умение жить и ориентироваться в сложном мире.
Да, мир сложен. И я не буду утверждать, что политика может привести к настоящей свободе. Но, на мой взгляд, государственное устройство все же может свободе способствовать. Например, тем, что соблюдение закона равно справедливости. А как ни крути, справедливость ближе к свободе, чем беззаконие.
XX век с точки зрения свободы и политики очень непростой. Именно в XX веке появились массы и идеология, что привело к двум страшным войнам и возникновению тоталитарных систем. Мамардашвили идеологию назвал клеем, который склеивает сознание людей.
Возможно, появление идеологии было связано с тем, что возникли технологии, с помощью которых можно было легко манипулировать сознанием большинства, – кинематограф, газеты, радио. А позднее – телевидение, интернет. Например, люди поколения моего отца были уверены, что раз что-то написано в газете, то это абсолютная, непререкаемая правда. Я помню одну полуанекдотическую и одновременно печальную историю, когда мне в конце 70-х годов дали почитать «Доктора Живаго» Пастернака, и эту книгу у меня обнаружил отец. Сейчас трудно себе представить, что означало для коммуниста 70-х годов увидеть эту книгу на столе собственного сына. Отец пришел в жуткое состояние! Он кричал, но шепотом: «Сережа, откуда ты это взял? Ведь это антисоветчина!»
Я ему говорил: «Батя, послушай, откуда ты знаешь, что это антисоветчина? Ты это читал?» – «Нет, конечно, и читать не буду! Достаточно того, что в газетах было публичное осуждение Пастернака за его неправильные идеологические взгляды в этом романе. Давай эту книгу выкинем сейчас в форточку?»
А мы жили на девятом этаже, и я себе представил, как какому-то прохожему на голову с девятого этажа падает роман Пастернака – вот нежданный подарок! А мне же нужно книгу друзьям возвращать, и я еле убедил тогда отца, что завтра книгу отдам и он ее больше никогда не увидит. Видите, как партийной кампании в газете хватило, чтобы здравомыслящий человек решил выбросить книгу с девятого этажа! А если делать промывку мозгов регулярно и при этом верить этому промывочному аппарату?
В книге Джорджа Оруэлла «1984» описываются способы образования масс. Один из них – наличие врага. В «1984» есть некий таинственный враг, о котором у общества очень мало информации, но та, которая есть, воспитывает в людях страшную ненависть к врагу (например, люди должны собираться в определенном помещении, и им прокручивают ленту, показывая, как враг жестоко обращается с детьми и женщинами). Ненависть – один из вариантов «клея».
В тоталитарном обществе есть понятие «чуждый элемент», который необходимо исключить. Писатель товарищ Пастернак – это чуждый советскому обществу элемент, поэтому мы исключаем его из своей жизни. Демократия же, наоборот, работает на включение в свою жизнь того, что тебе чуждо, включение и принятие тех элементов, которые могут быть неприятны, – и в этой позиции гораздо меньше места для ненависти, эта позиция гораздо ближе к любви.
Я не утверждаю, что на Западе все прекрасно с точки зрения свободы или что тут меньше манипулируют. Нет, здесь тоже манипулируют достаточно. Но мне кажется, при демократии больше шансов, что ты эту манипуляцию увидишь. И у тебя есть больше возможностей дистанцироваться от манипуляции.
Повторюсь, сама по себе никакая политическая система не может быть гарантом свободы, но все-таки, когда больше свободы снаружи, есть шанс, что ты не будешь тратить ресурсы на преодоление несвободы внешней, а сосредоточишься на внутренней.
И еще важный момент: включение в свою душу иного – это великодушие. «Иное» – это не только иной человек, но и иное явление жизни. (Мне вспоминается «Солярис» в экранизации А. Тарковского.) Безусловно, важная вещь на пути к свободе.
Я почти 30 лет живу в Голландии и могу утверждать, что демократический рай – это рай, в котором жить достаточно тяжело. Демократия – это для взрослых, и это, скажу я вам, вещь очень занудная.
Например, голландская политическая система поразительна тем, что здесь никогда нет однопартийного парламентского большинства, то есть нет правящей партии. А это означает, что люди постоянно договариваются. Они разговаривают, разговаривают и разговаривают – и находят не компромисс, нет, а решение, которое никого не исключает. Для меня поразительно, как им это удается – но им это удается!
Или другой пример, который непосредственно касается меня. У нас на приходе есть приходской совет, который фактически управляет всей хозяйственной жизнью. Этот орган освобождает меня от необходимости заботиться о зарплате для священников или думать о ремонте крыши. Многие священники в России мне бы, наверное, позавидовали… Но зато я вынужден часами сидеть на собраниях и выслушивать разные точки зрения, потому что так принято, такова демократия в Голландии. Кстати, зачастую приходской совет находит опять же не компромисс, а какое-то действительно интересное решение, подчас неожиданное.
Когда я открыл для себя эту способность голландцев сидеть часами и искать «модель», которая устроит всех, я решил, что это болезнь психики. Мне казалось, что не может нормальный человек проводить жизнь в собраниях, в чтениях протоколов и в подготовке резолюций. Однако это был только лишь мой взгляд на жизнь, мой взгляд на свободу, мало совместимую с компромиссом.
Я, если честно, очень устаю от этих обсуждений, и в какой-то момент хочется вскочить и убежать куда-нибудь на волю… Но – этот механизм здесь, в Голландии, работает, и в этом есть тот элемент свободы, который мы просто не понимаем в России.
Откуда это у голландцев? Причин много, но я думаю, главная причина – море. Можно сказать, что Голландия – это такой ограниченный участок земли, где в одном конце стоит ветряная мельница и церковь, а на другом расположилось море. И одно из проявлений гения жителя Нижних земель (что и есть «Нидерланды») заключается в изобретении так называемой польдерной модели[24]. Делается это так: посреди моря воздвигается дамба, и попавшая в ловушку часть этого моря изгоняется. Но на этом дело не заканчивается, здесь начинается польдерная система. Ведь за дамбой надо присматривать, ухаживать – а вдруг в ней появится трещина и нависнет угроза наводнения? Наводнение приводило в ужас многие поколения жителей Нидерландов, здесь хорошо знают, что если дамба пробита, то это не просто повышение уровня воды в реке – водная стена обрушивается на землю, стирая все на своем пути.
Значит, нужны совместные усилия всех, кто живет поблизости, чтобы поддерживать нерушимость дамбы. Дамба сохраняет польдер, а люди общими усилиями сохраняют дамбу. Будь ты протестант или католик – тебя не спрашивают о вероисповедании или его отсутствии, – но ты должен включиться в распорядок обслуживания дамбы. Что же, составим график и решим, кто за что отвечает. Добиться на практике общих усилий не так легко, и подключается «польдерная система»: волей-неволей иди на собрание и договаривайся. Если трудно договориться, иди на компромисс. Ты должен найти согласие. Сутки не спи, месяц не ешь, но без бумаги, подписанной всеми сторонами, не возвращайся. И вот эта «польдерная модель» применяется голландцами на любом уровне: от создания коалиционного правительства до решения вопросов по уборке мусора в маленькой деревне.
Иногда меня спрашивают, чем с точки зрения свободы различаются люди «у нас и у них». Кто более свободен – «мы» в России или «они» на Западе?
Мамардашвили говорит по поводу ума, а мне кажется, что это хорошо применимо и к свободе: «Ум – это то, что мы можем подумать, если постараемся и если нам повезет». То есть наши усилия плюс Божественный промысел, Божественная искра. И я абсолютно уверен, что Россия – это такое место, где повезти может больше и чаще, чем на Западе. Объяснить я этого не могу, это нерациональное мнение. Но на Западе значительно больше рациональных моментов, а момент везения, то есть судьбы, здесь стараются как бы вынести за скобки.
Или такой момент – у нас, у русских, есть привычка к геройскому поведению, и если где-то что-то пошло не так, значит, мы грудью закрываем амбразуру. В Голландии это немыслимо, но именно потому, что «что-то пошло не так» здесь практически не бывает. Здесь свобода понимается в том числе как дисциплина. Дисциплина, которая обязывает человека просчитывать шаги вперед. Например, я уже говорил про ремонт крыши, но это не тот ремонт, когда крыша уже течет. Это план на десять, пятнадцать и даже тридцать лет вперед – что с этой крышей будет происходить, какие деньги надо будет иметь через десять лет, чтобы крыша существовала не протекая. Демократия – вещь гораздо больше спланированная, чем мы себе это представляем. Нам хочется больше свободы в том смысле, что «А, ладно! Придет необходимость, мы что-нибудь придумаем». И действительно, мы придумываем. У нас прорванную трубу человек готов заткнуть своим телом. Голландцу это не придет в голову, упаси Боже! Но он делает все, чтобы эта труба не прорвалась никогда. Но это складывалось веками, просто ежели ты на суровое Северное море будешь реагировать только героизмом, шансов выжить у тебя нет.
Русский не подчиняется правилам, но живет в системе аврал – амбразура. У голландца не бывает авралов, зато у него каждый день в шесть часов семейный ужин (по-голландски «теплая еда» – многовековая традиция, между прочим), и должно произойти как минимум землетрясение со штормом, чтобы человек опоздал на эту «теплую еду». И кто более свободен? Если свобода – независимость от жестких правил, русский больше свободен. Если свобода – любовь к четко обозначенной традиции и чувство глубокого уважения в семье, то более свободен голландец. Ответ неоднозначен.
Есть еще один момент, тоже пусть косвенно, но связанный со свободой, – отношение к своему дому в частности и к Родине вообще.
Когда я впервые приехал в Голландию в 1987 году, я был очень увлечен идеей истории и судьбы. И в каждом доме, в котором мне довелось побывать в тот первый свой приезд, я приступал к хозяину или к хозяйке, ко всем их гостям с одним и тем же вопросом:
– Скажите, в чем смысл голландской истории? Как вы понимаете судьбу Нидерландов?
И каждый раз ответ был один и тот же:
– Не понимаем вопроса.
– Ну как же! Вы же помните ваше замечательное героическое прошлое? Величие вашей истории – слава, glory! Ведь отблеск этой славы должен хоть как-то наложить печать на потомков.
– Ну что вы! – звучало в ответ. – Надо ли это все вспоминать? Или вы хотите нас укорить?
И так повторялось много раз.
Ответ на мой вопрос пришел неожиданно. В одном из тех домов, что любуются своим отражением в канале, хозяйка, выслушав меня, задумалась, а потом сказала:
– Послушайте, нас не занимает такая история. Вся наша история заключается в наших натюрмортах.
И это правда. Голландской натюрморт – вот настоящая тайна голландской истории.
Недавно в Нидерландах проводился социальный опрос: насколько ты ценишь свою Родину, Отечество? В конечном счете, вопрос ставился напрямую: ты готов умереть за свое Отечество? Вопрос этот скорее риторический для человека, который родился в Советском Союзе. Наш ответ заложен в плакате, хорошо известном со времени Второй мировой войны, – «Родина-мать зовет!». Я не скажу, что в России все просто с этим делом. Давно отошли времена, когда можно было утверждать, что русский человек без колебаний выберет смерть героя. Но идея, что Родина – это то, за что положено отдавать жизнь, для русского очевидна.
Результат опроса в Голландии никого особенно не потряс: увы, не нашлось ни одного героя, который был готов «живот свой положить» за Родину, за Отечество!
Да есть ли здесь Отечество? Как бы там ни было с Родиной в России, каково бы ни было к ней отношение, никто не сомневается в реальности ее бытия. Она – есть. В Голландии о Родине говорить не принято. Эта тема не является табу, но она решается иным образом. Родина здесь не есть государство, за которое следует умереть.
Родина есть дом, куда можно вернуться.
Дом – важнейшая тема голландских художников. Взгляните на «Улочку» Вермеера или на родственную ей улочку Питера де Хоха. Под ногами у вас окажется чистенько вымытая кирпичная мостовая, а над головой небо в облаках, как и положено голландскому небу. Щетки, которыми служанки навели чистоту перед домом, уже отставлены в сторону, но непременно присутствуют на картинах, как и сами служанки – без них, кажется, любая картина дома неполна. А вот уютный дом, запечатленный Эмануэлем де Витте[25]. Длинная анфилада комнат с солнечными бликами на полу. Служанка в последней комнате распахнула окно и занялась уборкой. Хозяйка, отражаясь в зеркале, склонилась к клавесину, извлекая ноты. Смотрите на этот дом, и к вам придет чувство покоя и безмятежности.
Кстати, этот же художник рисовал «Рыбный рынок»[26], и, если взглянуть на дату написания этой безмятежной картины, выясняется, что написана она в страшный Год катастрофы[27]. Идет война, царит паника, а чем заняты художники? Рисуют дом и рынок. Ах, какая там рыба! Лицо хозяйки, правда, несколько растерянно, поскольку, похоже, почтенные бюргеры не собираются ничего у нее покупать. Однако какая там война? Здесь ее не видно. Значит, правда, если и существует история для голландца, то она не является историей политических событий.
Если вы бывали в аэропорте Схипхол, вы непременно обращали внимание на многочисленных встречающих. Они ждут своих родных и друзей – непременно с остроумными плакатами и морем эмоций. По их приготовлениям и радости можно подумать, что те, кого они встречают, возвращаются не после двухнедельного отпуска, а из экспедиции на Северный полюс.
Да нет, расставание, возможно, было весьма коротким, но! – голландец возвращается домой. В свой чистый уютный дом. Вот в этом и совершается акт любви к Родине. Вот это, несомненно, и есть великое достижение голландской культуры. Дом, в который можно возвращаться.
Я убежден, что есть и у русских это устремление к родному очагу. Только находится дом наш зачастую «не дома», а где-нибудь в граде Китеже. Существует древнерусская легенда о городе сказочной красоты, который ушел под воду со всеми своими обитателями в тот момент, когда татаро-монголы, завоеватели Руси, были готовы к осаде Китежа. И все были спасены. Словно накрыла мощная рука Божия град Китеж, чтобы стал тот невидимым для врага. Эту легенду о рае под водой вспомнили в начале XX века художники и композиторы, они видели в русской истории судьбу, в Китеже – символ чистоты и покоя. Стал Китеж мечтой об идеальном доме, русской утопией. Видимо, не может человек жить без дома, где тепло и уютно. И если в этой жизни дом оказался неродным, не греющим, то мы перенесем его в Китеж – там будет стоять он навеки. Писатель Андрей Платонов как-то заметил, что русский человек настолько любопытен к жизни будущего века, что готов утопиться, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на ту жизнь, которой нет места на нашей земле.
Я говорил тут о демократии, но если сравнивать глобально Восток и Запад (именно Восток, а не Россию), я бы рискнул предположить, пусть парадоксально, что на Западе больше демократии, а на Востоке больше свободы. На Востоке сильнее традиция. Я не имею в виду под традицией патриархальные устои, когда ужин всегда в одно и то же время, я имею в виду традицию внутреннюю, которая предполагает, что человек делает усилие, чтобы жить, чтобы жизнь состоялась.
На Востоке есть два важных момента. Первый – человеческая жизнь, человеческая судьба воспринимается как путь. Это выражается в прохождении каких-то этапов, в том, что от человека вовсе не ждут «все и сразу». На Западе предполагается, что главную роль играет знание, которое передается из одной головы в другую (что на самом деле не так, потому что знание должно родиться, и рождается оно не в голове, а в личности) – знание передано, процесс закончен, акт совершен. Однако путь не закончен никогда, даже после смерти, ведь недаром мы молимся об упокоении усопших.
И второй момент – это молчание. Из молчания рождается слово, из молчания рождается мысль… все великое, по сути, рождается из молчания. И Восток о молчании знает гораздо больше.
И это, прежде всего, христианская традиция – исихазм, традиция безмолвия, из которого и рождается молитва.
Молчание, как я понимаю, так же важно в других восточных традициях – даосизме, суфизме. Восток знает, как работать с молчанием.
Еще на Востоке есть один важный принцип воспитания – ученик и учитель. Там даже есть такая пословица – «учитель приходит тогда, когда ученик рождается». И это тоже важно в нашем разговоре о свободе: свободе надо не столько научить, сколько к свободе надо подготовить. Я говорил об усилии и везении – так вот, надо знать, как это усилие делать. Но далеко не каждый способен стать учеником, особенно на Западе. Потому что западный способ жить – это решать проблемы. Восточный – идти. Россия, возможно, где-то посередине? У меня складывается такое впечатление, что у России сейчас слишком много проблем, чтобы ей быть Востоком.
Мне недавно задали вопрос: революция – это способ получить свободу или потерять?
С одной стороны, человек имеет право высказываться, если ему что-то не нравится в действии власти, и протестовать. С другой – все революции в результате приводят к трагедии. Попытка скачка, прыжка, игра массами порождает еще большее зло.
Думаю, для начала надо понять, что такое революция по сути. Если «эволюция» – это постепенное развитие, в том числе раскрытие человеческого потенциала, то «революция» – это скачок, резкий переход к чему-то новому. В том числе – к новому ритму жизни, к новым возможностям, «к новому счастью». А возможен ли скачок к «новому счастью»? Не стоит забывать одну вещь, о которой писал Достоевский в «Записках из подполья», – всегда найдется кто-то, кто скажет: «А я не хочу быть счастливым». А революция, в общем, занимается тем, что «делает счастливыми» всех, кто согласен. А кто не согласен, тех она, уж извините, вынуждена уничтожить. Стоит ли этого такая свобода?
Но, на мой взгляд, идеальная революция возможна. Это переход от старого к новому внутри себя. Это внутренняя революция, которая должна иметь место в каждом из нас. Вот что должно произойти прежде, чем мы выйдем на площадь. И если человек начнет с себя, он и внешнее увидит в другом свете. Он увидит, что, чтобы что-то изменить, нужно это полюбить!
Невероятно сложно полюбить то, что нам кажется несправедливым, жестоким или ужасным. Но зато это – переход к творчеству. В истории была единственная идеальная революция – это пришествие Христа. Он изменил мир, любя его. Но он пришел не для того, чтобы воцарилась справедливость, а для того, чтобы человек почувствовал любовь.
Христос – это Любовь, которая преображает старое в новое, рождает новое.
В свободе, связанной с политикой, мы все время, к сожалению, примеряем на себя чужую свободу. А найти, открыть свою свободу – это очень сложно. На это уходит в лучшем случае полжизни. Да нет – вся жизнь на это уходит! И у нас не так много времени.