— Кому это «им», Юлия Сергеевна? Кто это «они»? Члены одной и той же, что и мы с вами, партии?

— Не ловите меня на слове, пожалуйста.

— К сожалению, дело не в машинах, не в том, что сеять и как. — Дербачев помолчал. — Чего вы боитесь, Юлия Сергеевна? Ответственности?

— Я не боюсь, — дрогнув ноздрями, отрезала Борисова. Брови ее сошлись в сплошную темную линию. — Просто не согласна с вами.

— Нет уж, если вы понимаете подобным образом, позвольте мне не согласиться с вами. Вы забыли Ленина? Если не в самом процессе труда, как иначе готовить людей к коммунизму? Связать руки, гнать стадом баранов? Учить самостоятельности — вот главная задача. Только тогда возможно говорить о творчестве всех и каждого. Значит, о коммунизме.

Резко зазвенел звонок, собирая делегатов в зал. Юлия Сергеевна, не подчиняясь приглашающему жесту Дербачева, шагнула в сторону:

— Я выступлю с проектом строительства электростанций.

— Мы, кажется, договорились…

— Я изменила свое мнение, Николай Гаврилович.

— Тогда я вам просто запрещаю. И категорически! Слышите? Ваш интересный вопрос — отдельный вопрос. Увести совещание в сторону я не позволю.

Юлия Сергеевна круто повернулась на своих тонких каблуках.

— Хорошо, подчиняюсь, но…

— Никаких «но». Нам пора. Идемте.

— Не забывайтесь, Николай Гаврилович, я не ваша кухарка.

Уголки губ у нее чуть-чуть приподнялись и глаза заискрились.

— Очень жаль, — буркнул Дербачев, и она засмеялась мягким грудным смехом.

Дербачева больше всего возмущали сейчас появившиеся у нее на щеках от смеха нежные, розовые ямочки. Она ждала, что он еще скажет. Он, насупившись, молчал. Он вдруг вспомнил неожиданный вызов к Сталину, весь разговор с ним, свое странное состояние, неприятное ощущение собственной тяжести.

Юлия Сергеевна взглянула на него, поправила рукава свитера.

— Не жалейте, Николай Гаврилович. Оставляю за собой право…

— Написать? Довести до сведения? — Дербачев с трудом подавил внезапный приступ бешенства. — Сколько угодно. Пишите, пишите.

Они появились в президиуме одновременно.

Совещание продолжалось, прения шли по тому же вопросу, тот же красный транспарант с призывом поднять еще выше сельское хозяйство области тянулся через сцену, но что-то произошло, хотя с трибуны произносятся те же лозунги. Разномастные ораторы говорят большей частью по заготовленным бумажкам. Подъем схлынул. Зал скучал, кашлял, двигал креслами. Дербачеву не нравилось, и он сказал что-то негромко сидевшему по правую руку от него председателю облисполкома Мошканцу, грузному, с отечным багровым лицом — страдал сердцем. Мошканец кивнул, снял и протер очки и, близоруко щурясь, оглядел зал.

Очередной оратор, один из председателей колхозов, с фамилией Цырлев, не отрывая глаз от текста, утвержденного райкомом, монотонно бубнил:

— Наш колхоз взял на себя… повышенные обязательства. Они будут нами выполнены. В том порукой наша колхозная честь. Мы славно потрудимся. Дорогой Николай Гаврилович, — оратор внезапно повернулся к президиуму, — мы обещаем…

— Подождите, подождите! — прервал Дербачев. — Говорите по существу, Цырлев. Еще надо выяснить, кто из нас дорогой. Сколько собрал с гектара?

— Четыре. — От неожиданности оратор смял бумажку, сунул ее в карман и, вытянувшись, испуганно глядел на Дербачева.

— Не четыре, а три с половиной, — уточнил Дербачев. — А сколько получил ссуды?

— Триста… триста восемьдесят тонн… Денег — пятьсот сорок получили. За все время.

— Пятьсот сорок рублей?

— Тысяч, Николай Гаврилович.

— Продолжай, дорогой. Только сам, без бумажки. Смех рванул с галерки, накрыл зал. Оратор, совсем

растерявшись, вертел головой, и, когда смех стал стихать, он беспомощно поискал по карманам. Прижался к трибуне и торопливо закончил:

— Мы обещаем удвоить и утроить трудовые усилия. Во имя нашей родной партии, нашего советского народа. Я предлагаю от имени нашего совещания послать приветственное письмо ЦК и лично товарищу Сталину Иосифу Виссарионовичу. Нашему вождю, мудрому учителю и другу всего советского трудового крестьянства.

Под гром аплодисментов, здравицы и крики «ура» зал шумно встал. Потом шумно усаживался. Под разноголосый гул и стук сидений, стуча коваными сапогами, к сцене пошел председатель колхоза «Зеленая Поляна» Степан Лобов, сильнее обычного размахивая рукой. Дербачев кивком поздоровался с ним, и Лобов крепко ухватился за край трибуны, словно хотел сдвинуть ее с места и переставить по-своему. Он увидел перед собой множество лиц и забыл о бумажке. Она тоже лежала у него в кармане, и по ней он должен был выступить. Он поднес кулак ко рту, натужно прокашлялся от волнения. Оглянулся на президиум, на Дербачева. Тот, прищурившись, ждал.

— Давай, Лобов, давай, — услышал он негромкий знакомый голос из зала, но не разобрал чей. Он еще раз прокашлялся.

— Говорить я не горазд, товарищи, а сказать кое-что надо, давно надо.

В зале и президиуме замелькали улыбки. Юлия Сергеевна поправила перед собой блокнот. Устраиваясь удобнее, Дмитрий нечаянно толкнул Малюгина, извинился.

— Недавно к нам в колхоз приезжал товарищ Дербачев, у нас с ним был долгий разговор. Я здесь не скрываю — понравился мне интерес Дербачева к нашим делам, а во многом я с ним и не соглашусь. Хорошо, если бы колхозникам хоть малость развязали руки. Поехал в город, попросил: дайте, мол, мне вот про такое дело почитать. С неделю сидел, голова распухла. А думать особо нечего.

— Не волнуйся, Лобов, — бросил кто-то из зала со смешком.

Лобов недовольно глянул и продолжал:

— Жрет, допустим, корова траву прямо с луга, не надо тебе траву косить, возить. Качество у корма не то, что у скошенной да подсохшей. Ее не раз — десять раз перевалят с места на место. Тут я не согласен ни с районом, ни с товарищем Дербачевым. Он знает о нашем разговоре. Тут бы наилучший выход в другом — луга да пастбища по Острице в божеский вид привести, обработать, подсеять надо, кочку убрать. В прошлый год я мальчишек сагитировал кротов ловить. Много поймали — тысяч десять, наверно. Да разве это мера? После войны никак не очухаемся, нужно и в другом искать, все знают. Об этом и говорить нечего.

— А ты скажи!

— Трибуна никому не заказана, стань и скажи, — отрезал Лобов недовольно. — Я свое сказал. Все здесь товарищ Дербачев правильно говорил. Всей душой голосую. Обессилели наши земли, насчет удобрений, торфа — все правильно. При хорошей голове богатство лопатой кругом греби. А если кто иным местом думает, тут уж, братцы, беда. У нас у самих торфу под боком уйма, а много взяли? Дельная мысль, спасибо. Я думаю, нужно обратиться в Москву, пусть нам разрешат составлять планы самим, закон такой принять. Всего здесь не скажешь. Другие говорили о трудностях насчет ссуд. А нехватка рабочей силы, а многое другое? Вот пишут, разные постановления делают, а люди из колхозов уходят. С армии почти никто не оседает. Хозяйствовать, товарищи, с головой надо, не только по бумажкам и планам, спущенным сверху, где, верно, и отличить не умеют репу от свеклы. Что получается? Сеять нам приходится разные фигли-мигли, кок-сагыз придумали. Он у нас сроду не родил и никогда родить не будет. Смехота одна, друзья-товарищи, насчет сроков разных. Откуда они их только берут и с какой меркой устанавливают? Прямой разор и убыток. Взять, к примеру, гречиху. По планам нам приходится сеять чуть ли не со всеми яровыми. Мы сеем и получаем шиш. А я в прошлом году засеял украдкой поле, как старики посоветовали, ближе к троице, в конце мая то есть. Снял чуть ли не тридцать центнеров с гектара. Каюсь, грешен, по сводкам-то засеяно, как того требовалось. Смех один. Приходится скрывать, как уворовал или сделал непристойное. От кого скрываем? Целиком согласен с товарищем Дербачевым. Нужно ломать такое безобразие, подходить к земле по-хозяйски. Вот у нас второй год идет война с районом. В таком вопросе я ни с кем не соглашусь, и колхозники не согласятся. От нас требуют запахать Демьяновы луга — примерно тыща двести гектаров лучших наших пастбищ и сенокосов в пойме. Мол, посеять клевер или еще что — выгоды будет больше. Мол, на привязи держать в загонах — пользы больше. Ну, думаю, и ну! Специально сидел и подсчитывал: какая там, к черту, выгода? И вот еще какое безобразие. Товарищ Дербачев упоминал наш колхоз. Правда, коров у нас много. А вот этот год без корма сидим, дай бог дотянуть. А почему? Выполнил я свою норму заготовок, засыпал две тысячи тонн фуражу. А мне из району брякают: мол, товарищ Лобов, выручай. Соседи заготовки срывают. Вначале так это, вроде мягко, а потом и того — с рыком. И тебе тут директива. Да не раз — десять. Чего тут делать? Отвез. Второй год такое. От своего трудодня рвем. Это как же понимать? Для развороту настоящего ничего не остается. До каких пор, хочу я спросить? Правда, товарища Дербачева тогда еще не было, товарищ Володин был. И получается: кто работает — с того три шкуры, а кто ноги в потолок — с того ни одной. Вот оно. Из армии-то с десяти возвращаются два, хорошо, три человека. Я неученый, а вижу: делать надо что-то, дальше так нельзя. Знаете, телега рассохлась, едешь на ней — скрипит, трясется. А далеко хватит? Надо всем подумать, как жить дальше.

Лобов хотел сказать что-то еще, махнул рукой и стал спускаться со сцены, тяжело стуча сапогами. Огромный зал молчал, и только слышался стук подков. Дербачев захлопал первый, а в зале, в разных концах его, послышались жиденькие хлопки. Юлия Сергеевна тоже хлопала, она сразу оценила находчивость Дербачева. Еще немного тишины — и произошел бы срыв. Дербачев лишний раз почувствовал бы свою неправоту. Она и хотела и не хотела этого.

Она ведь тоже до некоторой степени отвечала за ход совещания.

Как только Лобов сел на свое место, к его уху потянулся незнакомый сосед.

— Намудрил ты, братишка, — сказал он веселым шепотком. — Я уж думал, пьян в стельку.

— А что намудрил? — вполголоса со злостью отозвался Лобов.

— Что… Такие вопросы разве нам решать? Я видел, — он кивнул на сцену, — как на тебя глядели. Попомни мое слово, за здорово живешь не пройдет.

— Ладно, не пугай. У нас лейтенант говорил: «Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». Хоть завтра с председателей готов, надоело со связанными руками работать.

Сосед осмотрел Лобова, сострил:

— У тебя-то и рука одна — связывать нечего. Выступил новый оратор — секретарь райкома. Во френче, подтянутый, энергичный, он говорил о том, что нет плохих колхозов, а есть плохие председатели, и все зависит, конечно, от руководства. Он помедлил и обрушился на Степана Лобова за панику, удивлялся, как человек с такими настроениями вообще может быть председателем.

— К счастью, — сказал он, — у нас таких единицы. Наступит время — совсем исчезнут. Хоть у Лобова и есть свои плюсы, а психологию надо ему пересмотреть. Чувствую и предвижу всей своей партийной совестью. Не всякое сотрясение воздуха рождает истину — надо помнить…

Дербачев недовольно морщился, делал резкие отметки в блокноте. Ведь совещание обещало быть совсем другим. Итак, один Лобов. Со сколькими людьми говорил Дербачев перед совещанием, стараясь докопаться до сердцевины и вытащить самое нутро наружу. Многие, казалось, оттаивали, начинали говорить по-человечески, начинали мыслить. А здесь, в этом зале, сказать правду решился один Лобов. И тут дело не в заданности установки сверху, — рука Борисовой ясно чувствуется в ходе совещания, она много ездила последнее время по области, старый работник, всех знает. Черт дернул привлечь ее к этому делу! Что, без нее бы не справился? Доверился, болван, мало тебя били. Хотелось союзника? Как она легко заявила о своей оппозиции. Со смешком. Момент выбран отменно — удар в пах. Предала и еще предаст со своими очаровательными ямочками. А сидит сейчас и вместе со всеми хлопает Лобову. Совещание должно было пойти совсем иным путем, деловым, без говорильни, без трескучих фраз.

Дербачев сморщился от нового взрыва аплодисментов, наклонил тяжелую голову и глядел на свои стиснутые кулаки. Вспомнил свои поездки по области и колхозные собрания, похожие одно на другое, в холодных, стылых, прокуренных помещениях, с молчаливыми, привычно голосующими людьми в платках, полушубках, тулупах, и недоверчивые глаза председателей во время бесед один на один, темные, неподвижные, корявые ладони, неожиданный острый взгляд исподлобья, когда заденешь за живое. Расспросы, расспросы без конца и сбивчивый, путаный поток слов, как будто прорвало плотину. Неужели все впустую? Сначала ведь шло хорошо, и Борисову удалось в чем-то поколебать, заронить в ее самонадеянную голову зерно сомнения — ведь не мальчишка он, в конце концов, чтобы распустить романтические слюни. Крен произошел в последний момент, он его прохлопал, заваленный по горло текучкой дел.

Дербачев почувствовал сбоку чей-то упорный взгляд и поднял голову. Горизов был в штатском и дружески постучал ногтем по запястью: затянули прения, а? Глаза у него темные и беспокойные.

Зазвонил колокольчик председательствующего, объявили перерыв. Дмитрий, столкнувшись в проходе с Малюгиным, посторонился. Тот доверительно склонился к самому уху:

— Заварил кашу, как его, из «Зеленой Поляны». Один безграмотный осел всю обедню испортил.

— Будет вам, Владислав Казимирович. Этот осел бессменно председательствует с сорок четвертого.

— Стаж никого не избавляет от ответственности за слова и поступки, — уже строго и отчужденно возразил Владислав Казимирович, пробиваясь к буфету. — Молод ты еще, Поляков.

— Здравствуй, отец, — сказал Егорка. — Давно жду, замерз. А туда, — он кивнул на вестибюль, — не пускают.

Лобов пожал руку сына.

— Здравствуй. Ты что на той неделе не приезжал?

— Так получилось — дела были. Лобов усмехнулся.

— Дела, говоришь?

— Да так…

Егорка почти одного роста с отцом, может быть, чуточку повыше, такой же скуластый, с теми же добрыми серыми глазами, только слегка поярче. «И когда успел вымахать?» — изумился Степан Лобов, впервые по-настоящему понимая, что у сына действительно могут быть свои дела, о которых он не хотел говорить и которые помешали ему приехать на той неделе домой. «Восемнадцатый парню, — подумал он, — чего доброго, женится — не узнаешь».