— А я не боюсь, не пугай.

— Какой ты сердитый.

— Не вижу причин для смеха, Юля.

— Какой уж тут смех, Дмитрий. Поздравляю. Тебе виднее. В таких делах и советовать бесполезно.

— Понятно, Юля, как-нибудь разберемся. До свидания.

— До свидания, Дмитрий.

Дверь закрылась бесшумно и мягко. Юлия Сергеевна опустилась в кресло. И сидела десять, двадцать минут, сидела совершенно неподвижно. Она никогда не плакала. Потом подняла трубку телефона и попросила вызвать парторга завода «Сельхозмаш» — Владислава Казимировича Малюгина.

Юлия Сергеевна разговаривала с Дербачевым больше часа, и секретарша в приемной, священнодействуя, никого в кабинет первого не пускала. У Юлии Сергеевны длинные низкие брови и очень темные ресницы, отчего глаза казались глубокими и тоже черными. На самом деле они были серые, с едва заметной голубизной.

Дербачев очень удивился, обнаружив это. Он волновался и внутренне был собран в комок — разговор шел серьезный, ему очень важно заставить Борисову загореться его планами, начинаниями. Николай Гаврилович широко шагал по кабинету — от окна к креслу, в котором небрежно сидела Юлия Сергеевна. Всякий раз, останавливаясь перед ней и встречая ее взгляд, Дербачев круто поворачивался и шагал к окну.

Разговор продолжался, и все яснее вырисовывалась суть его. Юлия Сергеевна становилась настороженнее. В комнате заметно темнело, в толстом зеленоватом стекле во весь размер стола металась квадратная тень Дербачева.

— Насколько я поняла, Николай Гаврилович, — осторожно начала Юлия Сергеевна, чувствуя, что он ждет и молчать дальше нельзя, — дело касается значительных реформ?

— С какой стороны смотреть. Помните Маркса? «Закон всегда осуществляется через неосуществление».

— Вы все достаточно глубоко продумали?

Дербачев ждал такого вопроса, не от нее первой он слышал его. И для любого имел достаточно вескую аргументацию, железную логику и многолетний опыт блестящего пропагандиста. С ней он искал другого. Духовного общения. Не подавить эрудицией и силой логики, а найти отзвук своим мыслям, своим сомнениям. Дербачев искал соратника, друга.

Он не мог ошибиться в Борисовой: умна и характер есть. Не может человек с такой отчаянно-бесстрашной юностью в разгар борьбы остаться в стороне, уклониться от настоящего дела, мелко, по-обывательски заботясь о соблюдении буквы закона.

Он говорил горячо, увлеченно, отвечал резко, коротко. Юлия Сергеевна казалась спокойной и слушала с интересом. За долгие месяцы Дербачев наконец раскрылся, и очень неожиданно.

— Нужно искать. Искать, искать! — сказал Дербачев. — И главное — поверить. Я был в десятках колхозов, говорил с десятками людей. Нужно дать колхозникам заниматься тем, что им выгодно! Бездействовать дальше нельзя. Вы спросите, что и как. Ничего особенного. Посоветуемся, многое отыщется. Очень важно, например, найти возможности хорошо оплачивать пресловутый трудодень… Нужно выбрать по области десяток хозяйств, посоветоваться с колхозниками. Они сами изберут — и, посмотрите, не прогадают! — профиль хозяйства, его направление. Одним будет выгодно заниматься преимущественно животноводством, другие, возможно, станут усиленно развивать зерновое хозяйство. Мы застыли на месте, разучились искать более удобные и выгодные формы.

— Широкий эксперимент, хотите вы сказать. Простите, все на свой риск и страх?

Квадратная тень в стекле приостановила свой решительный бег:

— Вы угадали, Юлия Сергеевна. Именно — на свой риск и страх.

— Понимаю.

Они поглядели в глаза друг другу, и она действительно поняла. Раньше Дербачев был просто незнаком, теперь становился опасным. Реформаторство, пусть даже талантливое, несущее за собой определенные возможности и перспективы, ей не улыбалось. Она не думала, как отнесутся к этому верха. Нет, в ней что-то яростно восставало, пока бездоказательно. Нутром, не умом, она чувствовала крупную ставку. О прежней жизни Дербачева она слышала немало. Ходили противоречивые слухи. Раньше он работал в аппарате ЦК, и никто не знал, почему его направили в область. Говорили разное, предполагали, и она понимала, что это только догадки. Его прислали из ЦК, и не кем-нибудь, а первым секретарем обкома. Это тоже кое о чем говорило. Ну хорошо, хочет она или не хочет, ей придется выполнить указание п е р в о г о, она обязана будет взять на себя пропагандистскую сторону, но она имеет право не высказывать ему прямо свое мнение.

За окном шел снег, сверкающий, пушистый, — первое предвестие далекой весны. Снег на тротуарах, на крышах, на людях — белый-белый снег, ложась на землю бесшумно и мягко, вызывал ощущение хрустящей белизны. Дербачев задумчиво тер пальцем кончик крупного своего носа.

Борисова искоса, с любопытством наблюдала за Дербачевым. Она никогда не думала, что в этом властном сорокасемилетнем человеке с крепким бритым черепом и тяжелым взглядом умных глаз так много энергии, столько мальчишеского безрассудства. Сцепив тонкие смуглые пальцы, Юлия Сергеевна напряженно думала над последними словами Дербачева — брови ее сошлись в сплошную линию. Дербачев стоял, широко расставив ноги, и чувствовалось: с места его так просто не сдвинешь, со своей крепкой мужицкой приземистостью он выдержит один на один не одну схватку.

Юлия Сергеевна уже знала свое решение, в какой-то момент ей мучительно захотелось прислониться к силе, почувствовать рядом мужское плечо, принять на себя шквальный огонь, как в далекой юности, когда в гашетку автомата она вкладывала всю свою ярость и тоску по пропавшему без вести Дмитрию, когда она искала смерти и не находила. Случались и такие моменты. С нее достаточно одной потери.

Она хрустнула пальцами и подняла голову. Ее встретил тяжелый взгляд в упор. Она выдержала, улыбнулась.

— Расскажу вам, Николай Гаврилович, один случай, похожий больше на анекдот. Не против?

— С удовольствием.

— На экзаменах в пединституте, на литфаке, отвечает студент и говорит: «Гоголь? Нам не подходит. Ну, что у него за герои? Манилов? Собакевич? Сам собака. Нет, не подходит, никакого положительного воспитания не имеет. Достоевский тоже не подходит. Убил старуху. Не на чем воспитывать? А вот Радищев молодец. Описал тяжелое положение мужиков в сельском хозяйстве. Неделю работают на барщине и ничего не получают. И Толстой Лев подходит. Левин собрал мужиков и дал им землю. Пусть наши учатся. И Нехлюдов тоже. Пусть наш секретарь райкома подумает».

Дербачев сначала слушал внимательно, потом усмехнулся.

— Должен сказать, Юлия Сергеевна, мне приходилось слышать анекдоты много злее и глубже этого.

Он снова стал ходить по кабинету.

— Как видите, влияние литературы может проявляться по-разному. В значительной степени дело вкуса, культуры. Кстати, прямое ваше дело. Литература только ставит вопросы, отвечать на них приходится жизни, то есть и нам с вами.

— Не на все вопросы сразу ответишь. А если они еще не подготовлены, ответы? Как вы говорите, жизнью?

— Вот и постараемся разобраться. Соберем на той неделе бюро, обсудим.

— Вы отлично знаете, Николай Гаврилович, бюро — это первый секретарь.

— Значит, вы против меня?

— Я серьезно, Николай Гаврилович. Мы только отдельная ячейка и не вправе, по-моему, решать вопросы государственного масштаба.

— Ага!.. Вам нужно указание сверху. Циркуляр.

— Грубо, Николай Гаврилович.

— К лицедейству я не привык, шаркать ножкой тоже не обучили.

— Подождите, Николай Гаврилович, зачем так? — Юлия Сергеевна развела руками, мягко улыбнулась, отчего у нее на щеках появились ямочки. — Вы ведь сразу, точно обухом.

— Ждать некогда, Юлия Сергеевна. Против, не принимать— легче всего. Нет и нет — что за позиция? А у вас есть что-нибудь на приправу к этому «нет»? То-то и оно!

— Торопитесь, Николай Гаврилович.

— Тогда предлагайте! — Он быстро подошел к ней и стал смотреть ей прямо в глаза и казался немного удивленным. — Вы это имели в виду?

— Да.

Юлия Сергеевна быстро пересекла кабинет и остановилась у карты.

— Вот, смотрите, наша область. Вот пойма Острицы, смотрите, пересекает область почти на две равные поло-

вины. — Она оглянулась на Дербачева, тот пожал плечами. — Мне бы, конечно, заниматься своими делами, но раз так вышло… Во многом животноводство области зависит от поймы Острицы. Так или не так, Николай Гаврилович?

— Почему же, так, все так.

— Я к тому, что здесь и здесь, — она указала места на карте, — нужны гидроэлектростанции.

— Хорошо, продолжайте.

— Представляете, как преобразится область? Я давно думаю, с Володиным пыталась говорить. Он человек нерешительный, пока раскачается… Не успела.

— Юлия Сергеевна, не два ли это разных вопроса?

— Нет. Прямая связь. Вы предложили свое, я предлагаю свое. На мой взгляд, это лучше, чем забираться в какие-то дебри мелких, но опасных переделок.

— Хорошо… Вы знаете, денег государство не даст. Ни полушки. Сельское хозяйство — не промышленность.

— Можно строить силами и средствами колхозов. Я предвидела ваши возражения. Новые тяготы… временные, Николай Гаврилович. Я бы на это пошла. Зато потом… Вы представляете?

— Да, представляю, — сказал он неожиданно резко и даже враждебно. — Электрифицировать полностью сельское хозяйство области за счет тех же карманов колхозников. А кто останется в колхозах к тому времени, когда загорится первая лампочка? Вы это представляете?

— Вы слишком материалист, Николай Гаврилович.

— Конечно. А вы молодцом! Раз, два — и в дамки. Здорово — ничего не скажешь.

— Если нужно, наши люди все сделают. Стоит только доходчиво разъяснить.

— «Доходчиво, доходчиво»! Слова! Пожалейте немного своих людей, Юлия Сергеевна. Вы давно ездили по колхозам?

— Николай Гаврилович! — сказала она протестующе. — Я сказала вам, что думала, сказала сама.

— Ладно, Юлия Сергеевна, будет.

Дербачев остановился спиной к ней, взглянул в окно опустив голову, исподлобья. «Сама сказала, тоже мне подвиг. Ты далеко не так проста, как хочешь казаться». Он потер переносицу и неожиданно озорно, по-мальчишески сощурился:

— Вы, помнится мне, пешком ходить любите? Договорились, дыму — хоть топор вешай. Идемте, кончим на улице. Люблю зиму, мороз. «Сквозь снег, бушуя, плыли шубы». Хорошо!

— Ко всему вы еще и поэт. Бунтарь и поэт. Не слишком ли много открытий за один вечер?

— Открытия опасны только ложные, Юлия Сергеевна. Я буду готов через три минуты, — сказал Дербачев, по-прежнему глядя в потемневшее окно и приближая к настывшим стеклам лицо.

В черной шубке и пуховом сером платке Юлия Сергеевна показалась Дербачеву милее и проще. Они медленно пошли по вечерней улице. Говорить о деле здесь не хотелось. Визжали ребятишки, скатываясь с ледяной горки. Борисова сбивала варежкой снежные шляпки с железных решеток. Ресницы и брови у нее заиндевели. Они забрели в маленький кинотеатрик «Пионер» и смотрели старый, довоенный фильм «Семеро смелых». Лента рвалась, и мальчишки истошно свистели и топали. После сеанса Юлия Сергеевна с Дербачевым еще долго ходили по городу и молчали. Падал тихий, крупный снег. Они ни до чего не договорились и, прощаясь, понимали это яснее, чем день или два часа назад.

Назавтра Дмитрий пришел в обком. Дербачев был занят и назначил ему только к концу недели, в субботу. Услышав имя Дербачева, главный инженер не стал долго расспрашивать, сразу отпустил. Дмитрий пришел ровно к сроку. По широкой, застланной толстым ковром лестнице Дмитрий поднялся на второй этаж. В обе стороны тянулся высокий, просторный и чистый коридор с множеством дверей с небольшими табличками. «Дербачев Н. Г.», — прочитал он и позабыл поздороваться с секретарем — полной женщиной средних лет, спокойной и неторопливой.

— Вам кого, товарищ? — спросила она, приветливо поднимая голову от бумаг.

— Здравствуйте, — сказал Дмитрий. — Я — Поляков. Мне к товарищу Дербачеву. Он знает.

— Одну минутку, — сказала женщина-секретарь, притрагиваясь к пишущей машинке, словно намереваясь ее отодвинуть. — Садитесь, товарищ. — Ее слова и движения просты и естественны. У нее полные руки с неярким маникюром, все в ней успокаивало. Легко неся крупное тело, она вошла в кабинет Дербачева. Двери закрывались, как уже отметил Дмитрий, бесшумно и плотно.

— Прошу вас, — сказала секретарь через минуту, оставляя дверь полуоткрытой, и Дмитрий вошел.

Дербачев стоял у окна, ожидая, вертел в руках папиросу. Он шагнул навстречу Дмитрию, протянул руку.

— Пришли? Хорошо. Ну и высоченный вы! — сказал он, подняв голову и одобрительно оглядывая Дмитрия. — Садитесь сюда, удобнее. Вы, кажется, встревожены?

— Хотелось бы прийти к вам запросто, не по делу.

— Ну, чего захотел! Сюда редко ходят, как вы выразились, «запросто». — Дербачев наморщил лоб. — Не припомнится, хоть убей.

Поляков ничего не ответил, только взглянул умно и понимающе, как старший. Дербачев почувствовал: перед ним человек совсем не такой, каким он его представлял. Интересно, что с ним произошло?

Дербачев закурил и придвинул пачку «Казбека» Дмитрию.

— Не курю, Николай Гаврилович…

— Совсем?

— Когда-то курил. А сейчас отвык. Попробовал раз — горько, лучше не надо.

— Мне не удается, тоже пробовал бросить. Высчитал по минутам. Ровно на восемь с половиной часов хватило. На что-нибудь разозлишься — сразу в рот тянешь. Тридцатилетняя привычка. Ну ладно. Расскажите лучше о себе.

— Не умею, Николай Гаврилович. Что рассказывать… Живу, работаю. Учусь понемногу.

— Точно и коротко, — засмеялся Дербачев. — Как у вас со свеклоуборочным?

— Движется. Со скрипом, правда, движется. Наша группа по ходовой части. Чертим, высчитываем. Интересное, конечно, дело. Думаю, получится. Капица — талантливый человек. Кстати, я и по этому делу тоже. Надо Капице помочь, Николай Гаврилович. Инженер с тридцатилетним стажем, конструктор блестящий. В оборонной промышленности много лет работал. А за себя Яков Клавдиевич постоять не может. Семья семь человек, четверо ребятишек, живут в одной комнате. Друг на друге сидят, я как-то заходил, и на деле отражается, никуда негоже. Вечно не высыпается. Дельный ведь человек, нужен заводу.