Перед домом росли в ряд старые, столетние, дуплистые липы. Сейчас они стояли голые, и две из них сломаны — как раз наполовину короче других. Он долго и медленно поднимался по лестнице — с пролета в пролет.

«А может, ничего этого не надо? — подумал он уже перед самой дверью. — Может, лучше всего повернуться и уйти?»

Он протянул руку и постучал, дверь распахнулась почти тотчас, в лицо ему плеснулось тепло, и он увидел Юлю — в простом облегающем платье, с пышной темно-русой косой, совсем такой, как раньше.

— Здравствуй, — сказал он, неловко переступая порог. — Можно?

Она протянула ему руку. Зоя Константиновна стояла поодаль и смотрела на него.

— Добрый вечер, Зоя Константиновна.

— Здравствуй, Дима, — ответила она, по старой памяти называя его на «ты», и пошла навстречу. — Юля говорила… Ты стал совсем взрослый, Дима, вот только лицо…

Юля сдержанно улыбнулась.

— Девять лет, мама.

— Девять… Я бы не сказала, что тебя не узнать, Дима. Лицо другое, а глаза-то, глаза совсем прежние. Проходи, проходи.

Он неловко мял в руках фуражку. Женщины наконец заметили. Юля взяла фуражку, повесила, и ему сразу стало не по себе в чистенькой комнате. «Прежние», — подумал он невесело.

Зоя Константиновна налила ему чаю, он погрел пальцы, отхлебнул и шевельнул плечами — на него смотрела Юля. Неожиданно для себя он сказал:

— Трудно вот так встречаться после девяти лет.

— Почему?

— Не знаю, Зоя Константиновна. Мне трудно.

— Твоя откровенность неподражаема, Дима, — засмеялась Юля.

Он взглянул на нее, и она перестала смеяться. Его немного стесняла ее спокойная, уверенная манера держаться, он не находил чего-то очень нужного и дорогого в образе той девушки, почти подростка еще, который он пронес через все грязные годы унижений.

— Ешь, Дима, сейчас нечем особенно угощать, уж что есть.

— Благодарю вас, Зоя Константиновна, сыт. Поел перед дорогой.

— Еще чаю выпей.

— Чаю, пожалуй.

Юля придвинула ему стакан, коснулась локтем. Она перечисляла всех, кого помнила из своего десятого класса, кто убит, кто остался жив. Назывались знакомые имена и фамилии, и тут же добавлялось: «убит», «пропала без вести», «убита», «этот жив, учится», «о ней ничего не знаю».

Они вспоминали и вспоминали. Зоя Константиновна наблюдала за ними. Она видела, чего стоит дочери этот разговор, она изумлялась ее выдержке, насмешливому иногда тону, но вскоре успокоилась и вслушивалась с интересом. Юля умело обходила тяжелые, больные вопросы, и Зоя Константиновна еще раз поразилась: не заметила, когда в дочери все так изменилось. Потом подумала, дочь — взрослая давно, имеет дело с большими людьми — удивляться нечему.

— Вот так мы и держались. Мама знает, люди разные оказались. Конечно, нас, девушек, касается, ведь ребята еще раньше в армию ушли. Сестры Точины в Германии затерялись. Недавно с их матерью разговаривала, плачет. А ты Солонцову Екатерину помнишь?

— Катеньку? Еще бы! В ее старшую сестру все ребята были влюблены. Помнишь, остальные девчонки злились? Катенька была такая смешная, рыженькая. Малышка совсем.

— У нее ребенок от немца. Настя — сестра ее — пропала где-то в Германии. Угнали в сорок втором, да так и с концом.

— Не может быть!

— Почему? Не тебе удивляться, Дима. Из Германии многие не вернулись, а мальчику уже пятый год.

Дмитрий не ответил, подошел к окну. Деревья облетели, лето прошло. Косо треснувшее стекло отошло. Он потрогал его пальцем. У Катеньки Солонцовой пятилетний сын от немца. Невероятные дела. Было почему-то больно, когда он думал об этом мальчишке.

— Как она так, Катенька-то? — спросил он, вглядываясь в темноту за окном, в сумрачные очертания улицы.

— А что она… Девчонкой совсем была, думала, видно, все кончено, испугалась. Точно не знаю.

— Трудно ей. Что ни говори, по нашим временам — трагедия. А мальчонку жалко. Ну, Катенька… Совсем же ребенком помнится.

Юля глядела на него, и он чувствовал ее взгляд. Ему было сейчас тяжело, и она понимала, она подумала вдруг, что стоявший у окна большой мужчина совсем ей незнаком. Тут ничего, ничего нельзя сделать. Прежний Димка, горячий, понятный, порывистый, ушел и не вернется, теперь нужно привыкать к нему такому вот, новому и чужому.

— Сама себе выбрала, никто не заставлял, чего ее жалеть? Такого наказания никто бы не смог придумать.

— Разве она понимала? Девочка, поддержать некому и одернуть тоже. Сестру угнали, она ведь с детства ей вместо отца и матери была, Настя-то.

— Зачем ее защищаешь, мама? На это они были взрослыми, а на другое…

Зоя Константиновна тяжело встала и прошла к плите. Дима Поляков ей нравился. Не нравился разговор: слишком натянуто, и говорили о том, чего можно было не касаться.

Она подбросила в плиту совок угля. Осенние заморозки уже сказывались, а окна пока не успели замазать и заклеить, все недосуг, руки не доходят. Она горестно подумала: сколько молодых судеб искалечено войной. По-настоящему войну, может, начинают понимать, только когда она кончится. Она сказала об этом, и ей никто не ответил.

Дмитрий поднялся из-за стола.

— Ладно. Спасибо вам. Уже поздно, я приду еще завтра. Можно?

— Разве ты не у нас ночуешь, Дима?

— Пойду, Зоя Константиновна. Переночую, не беспокойтесь.

— Глупости, Димка! — решительно возразила Юля. — Не выдумывай. Ты ночуешь у нас, ты же устал. Думаешь, я не вижу? Пойдем, вон моя комната, и не смей возражать. Скажи пожалуйста, он придет завтра…

— Зачем же стеснять? Я пойду…

— Перестань, — попросила она. И с шутливым вызовом: — Ты от меня так просто не отделаешься. Дудки, Димка, следуй за мной.

«Нет, нет, — подумал он, глядя на нее и готовый в этот момент умереть за нее. — Это она, моя Юлька. И судить она имеет право. Пусть чересчур резко, как сейчас Ка-теньку. В этом осталось что-то от ее прежней непримиримости. Ну и тем лучше. Думал о ней вот такой… Разве мы не нашли друг друга? Повзрослели, погрубели, но сохранили главное».

Зоя Константиновна возилась у плиты, казалось не обращая на них внимания, и про себя Дмитрий отметил ее незаметную чуткость.

— Будь как у себя дома, Дима, — сказала она, вытирая руки. — Юля права, куда тебе идти?

Она подумала о его матери и вовремя остановила себя — сейчас не стоило напоминать.

— Поговорите, есть о чем после стольких лет. Ведь вы давно взрослые.

Зоя Константиновна тихонько прикрыла за собою дверь.

Дмитрий сидел на кровати в поношенной чистой рубашке. В комнате одно, очень большое, во всю стену, окно. Прямо — на стене напротив — висела гравюра из северного эпоса — крылатые олени над вершинами сопок. Юля стояла как раз под гравюрой, туго скрестила на груди руки и все глядела и глядела на него. «Какой же он все-таки чужой! — мелькнуло у нее. — Неужели это он и есть, тот самый Димка?» Она молчала, только глаза наполнялись светом.

— Здравствуй, Юля, — сказал он, встал и подошел поближе.

Она медленно наклонила голову и оглядела его всего, с ног до головы.

— Здравствуй, Юлька, — повторил он. — Понимаешь, ведь это наша первая встреча.

Она видела его высокий, в морщинах лоб, растерянность в глазах, недоумение и радость. Он, он! Он всегда был нетерпелив.

— Я ждала этой встречи. Здравствуй, Дима.

Она чуть шевельнула губами, он угадал слова. Он наклонил голову и поцеловал ее в губы, и они, отвечая, шевельнулись. Впервые он поцеловал ее в губы, поцеловал сильнее, еще и еще, и ее руки обхватили его за шею. Сейчас он сильнее ее, и она, сама не зная почему, с готовностью подчинялась любому его движению. Она только и могла молчать, стискивая губы, сдерживая подступившие рыдания. Он вернулся, она так долго ждала его. Что теперь все остальное? Он такой большой, такой сильный, и свет в комнате — неяркий.

Дмитрий легко поднял ее на руки. Она, как ребенок, замерла, затаилась, и он нес ее и целовал, нес и целовал, сильно сжимая.

Она пришла в себя. Высвободив правую руку у нее из-под головы, приподнявшись на локте, Дмитрий глядел на нее не отрываясь, и тут она увидела, что ему плохо, она понимала, чувствовала и не знала, как ему помочь.

— Я должен уйти, Юля, прости меня, — сказал он потерянно. — Нельзя было приходить, вот и расплачивайся.

Ему не хотелось сейчас разговаривать, он отвернулся. Он сделал это невольно, защищая все неожиданное в себе, защищая свою растерянность, боль, страх, недоумение. «Старуха предупреждала», — подумал он о бабке Волчихе.

— Что с тобой? — с трудом выговорила Юля.

— Неужели не понимаешь? — освобождая руку, спросил он зло, и в его голосе уже не было растерянности.

Вся разбитая, без сил, она села с ним рядом. Она

поняла, она чувствовала к нему нежность, желание защитить, утешить. Только бы он остался, ей он нужен. Что-то сковало ее, она не находила слов, боялась обидеть, ранить еще сильнее. Он понял ее молчание по-своему.

— Мы больше не увидимся, Юля.

— Но это невозможно! Ты знаешь… Он отстранил ее руки.

— Люблю же я тебя, Димка… Подумай…

— Поэтому и должны расстаться.

— Нет! Нет! — испуганно вскинулась она, и он притянул ее голову к себе и с ласковой горечью поцеловал. Насколько же он был старше ее.

Они сидели обнявшись — так уж получилось. Он привык к потерям, ему было легче молчать. Юля, с виду спокойная, еле-еле себя сдерживала:

— Прошу тебя, Дима.

Он не понял, и она повторила:

— Не могу снова потерять. Мы должны встречаться. И не это главное в жизни. Разве недостаточно нам выпало и без того? Просто ожесточился ты, Дима.

Юля заглянула ему в лицо и не увидела глаз.

— Нет, Юля, — ответил он погодя. — Лучше сразу, зачем тянуть? Ты молода, красива, зачем я тебе? Ну зачем? Помнить каждый день, каждый час. Не хотел бы еще даже одной такой ночи. Нет, Юля, нет.

Дмитрий ходил по комнате, и его тень металась по стене.

— Не кричи.

— Разве я кричу?

— Да. Сегодня ты останешься здесь. Что подумает мать? Нам и поговорить нужно о многом. Ведь тебе нужно жить дальше, нужно что-то делать, работать.

Дмитрий смял в кармане коробку, вспомнил сумрачные глаза Волчихи и внезапно остановился. Он подошел к окну и, резко размахнувшись, выбросил коробку в форточку.

— Ты работаешь, я тоже найду дело.

«Каким бы беспомощным я ей ни казался, зачем она так, в лоб? Работы кругом хоть отбавляй, чего-чего, а работы на мой век хватит. Сделать что-нибудь своими руками. Машину, дом. Или просто ящик под конфеты. Потом дети будут сосать леденцы».

Юля понимала: разговор нужно прекратить.

— Отойди от окна, Дима, простудишься.

— Не бойся, — улыбнулся он.

— Хочешь умыться?

— Нет, не хочу. Спасибо.

— Я останусь с тобой.

Он отрицательно покачал головой.

— Лучше мне остаться одному. Спокойной ночи. Она ждала.

— Осень. (По стеклу медленно ползли дождевые капли.) А ведь когда-нибудь люди будут управлять дождями. Правда?

— Да, да, конечно! Хорошо бы… Все время солнце, тепло. Очень бы хорошо… Сама не люблю такой вот погоды, темноты тоже не люблю. — Она говорила торопливо и быстро, боясь остановиться и замолчать, и все время поправляла волосы, освобождая от них маленькие уши. — Знаешь, темноты я не люблю больше всего, честно. Недавно пришла блестящая идея. Когда работала еще в райкоме, много ездила, по многим районам проехала, по всей пойме Острицы… Знаешь, область задыхается без электричества… Нам нужно несколько электростанций на Острице. — Она сжала виски ладонями. Спросила с запинкой: — Ты меня слушаешь, Дима? Хочу с этим вопросом пойти к Володину. Хочешь, мы проплывем как-нибудь по Острице вместе?

— Да, да, — сказал он, не поворачивая головы и по-прежнему глядя на черные мокрые деревья за окном. Он не слышал ее сейчас и не замечал, она подошла и стала с ним рядом. Он чуть отодвинулся. — Сколько тебе еще быть в Москве?

— Ты же знаешь — еще больше двух лет. Быстро пролетит.

Он промолчал.

— Не надо так, Дима. Сейчас всем очень трудно. Я слышала, скоро отменят карточную систему, точные сведения. Трудно еще, очень. Может, тебе покажется, что я вру, но я места себе не нахожу иногда. Ну для чего, я думаю, все эти мои потуги, для чего?

Она видела, как все больше белели его пальцы, сжимая подоконник, и с тревогой повторила:

— Дима…

— Что?

— Посмотришь, все постепенно наладится.

Ветер переменился, и дождь теперь хлестал прямо в стекла.

— Ты не хочешь разговаривать со мной? Дмитрий продолжал молчать, и она тихо вышла.

Юля всю ночь пролежала без сна. Тело неприятно горело, она никак не могла выбрать удобного положения и бесконечно ворочалась, садилась, вставала, опять ложилась. Порой она начинала дремать, тотчас, вздрагивая, просыпалась, испуганно открывала глаза. Ей хотелось зажечь свет; чтобы не разбудить мать, она терпела. Она ни за что не хотела бы сейчас на улицу, под открытое небо. Почти с болезненным содроганием она представляла себе темные села под холодным дождем, промокших людей. В полудремоте перед нею вставали стройные крылатые мачты передач — таких она в жизни не видела. Они уходили к горизонтам стройными шеренгами, уходили во все стороны в темноту. Она брала рукоятку рубильника, поворачивала ее — и, словно пугаясь убегающей темноты, разом открывала глаза. Все исчезало, и она опять не могла заснуть. Едва стало светать, она постучала в дверь другой комнаты, вошла. Дмитрия не было. Она постояла в пустой комнате, обессиленно прислонившись к стене, вышла к матери и тихо сказала:

— Ушел… что же мне делать? Помоги мне, неужели это все? С Вознесенского холма, на котором в сорок восьмом году загорелся Вечный огонь в честь павших, город открывался весь. Лениво раскинувшись, он лежал на берегах реки, залитый по ночам широким морем огней. С Вознесенского холма видны город, река, дымы заводских и фабричных труб за рекой. На холме люди знакомились, влюблялись и расходились, здесь, незаметно для себя, взрослели, и дела людей озарял Вечный огонь павших.