Хеллстром напомнил себе строки, на внесении которых в сценарий их последнего фильма он настоял: «В совершенном обществе нет места ни эмоциям, ни жалости; жизненное пространство не может быть истрачено на переживших свою полезность».

Новое вторжение Внешних заставило Хеллстрома вспомнить о пчелином муравьином волке, чьи хищнические рейды в Муравейник должно отражать со всей возможной энергией.

В кооперативном обществе судьба каждого будет судьбой всех.

«Я должен подняться наверх немедленно, — решил он. — Я должен принять личное командование над всеми защитными ресурсами».

Быстрым шагом Хеллстром подошел к ближайшей общей ванной комнате, принял душ вместе с несколькими химически нейтральными женщинами-работницами, убрал щетину изготовленным в Муравейнике средством удаления волос и вернулся в свою комнату. Здесь он переоделся в тяжелую одежду Внешних: коричневые брюки, белая хлопчатая рубашка, темно-серый свитер и поверх светло-коричневый пиджак. Носки и пара кожаных ботинок дополнили костюм. Затем Хеллстром вынул маленький пистолет из ящика стола и сунул его в карман. Оружие Внешних имело больший радиус поражения, чем их приборы, и будет знакомо Чужакам, признаваемо в качестве угрозы.

Хеллстром вышел, прошел знакомыми галереями и коридорами, полными гула привычной активности. Комнаты с гидропоникой были на его пути, их двери открыты для свободного доступа собирающих урожай. Он посмотрел внутрь, проходя мимо, отметив, как быстро выполнялись все операции. Корзины наполнялись соевыми бобами, по два работника на корзину. Внешнему могло бы показаться, что в этих комнатах царит полный беспорядок, но не было слышно ни споров, ни разговоров, не видно ни столкновений, ни рассыпанных корзин. Полные корзины подавались в лифтные отверстия для подачи их вверх на обработку. Все необходимые сигналы подавались молча, с помощью жестов. Огромные помещения давали массу свидетельств предельно эффективной организации Муравейника: химически кондиционированные работники, эффективно нейтрализованные, никто из них не голодный (пищевые конвейеры располагались всего в нескольких шагах в главной галерее), и они работали с сознанием важности выполняемой ими работы для всего Муравейника.

Движение Хеллстрома в этом месте напоминало элегантный танец между входящими и выходящими работниками. Точный график здесь не требовался. Одни работники выходили, проголодавшись или почувствовав усталость. Другие заступали на их место. Все знали, что от них требуется.

У лифта — одной из самых старых моделей, заметно дергающихся при прохождении открытых дверей, — он задержался на секунду, пережидая, пока пройдет мимо группа работников в сторону комнат с гидропоникой для замены старых посадок новыми. Не должно быть задержки в продовольственном цикле, лежащем в основе самого их выживания.

Хеллстром стал в открытый проем на пол идущего вверх лифта. Тяжелый животный запах Муравейника, который очистные системы удаляли из поступающего снаружи воздуха, сильно чувствовался в лифте, свидетельствуя об утечке где-то далеко внизу в шахте, требующей ремонта. Текущий ремонт нельзя забывать даже сейчас. Хеллстром сделал пометку в своей памяти о текущем ремонте шахты. Через две минуты он был в подвале сарая-студии, вновь концентрируя свое внимание на непосредственной угрозе.

«Мы не должны слишком быстро отправлять этих Чужаков в Котел», — сказал он себе.

* * *

Из дневника Нильса Хеллстрома:

«В устных преданиях, на сто лет более древних, чем первые записи, сделанные нашими предками, говорится, что отказ от любой потери протеина, вырабатываемого колонией, восходит к ее зарождению. Я сомневаюсь в этом. Реакция Внешних указывает на то, что это не более чем приятный миф. Праматерь сравнивала его с открытостью, существующей между нами, живущими в Муравейнике. Котел для нее был красивой метафорой свободного внутреннего единения, и, как она часто говорила: „Таким образом, когда кто-то умирает, его секреты не умирают вместе с ним: знания каждого будут вложены в успех целого“. Ничто в более чем двухсотлетней нашей письменной истории не ставит под сомнение исходный миф, и я этого не делаю на наших открытых совещаниях. Итак, я скрываю нечто во имя укрепляющего нас мифа. Возможно, так начинаются религии».

В нижнем подвале осторожность становилась осязаемой вещью. Стальная лестница была вмонтирована в пол в одном углу открытой площадки под поглощающими звуки перегородками и амортизаторами опорных стоек. Лестница вела вверх, через перегородки в замаскированный люк, ведший в помещение коммунального туалета в подвале сарая. Спрятанный экран наверху лестницы выходил из стены, когда работник поднимался до этой точки, показывая, занято или нет помещение. Систему удаленной блокировки запирала дверь помещения, когда в нем появлялся работник снизу.

У основания лестницы располагались вспомогательные экраны, за которыми постоянно следили дежурные. Работник махнул Хеллстрому рукой, говоря, что в студии не было никого из Внешних. Лестница соединялась со стеной одной из гигантских вентиляционных труб, выходящих на крышу сарая. Поднимаясь, он ощущал легкую вибрацию. Через пустую комнату для умывания он прошел в настоящий подвал студии со шкафами, складами фильмов, оборудованием для редактирования фильмов, раздевалками и гримерными. По стандартам Внешних, все было как положено. Работники занимались своими делами и не обращали на него никакого внимания. Обычная лестница в конце длинного зала вела через систему поглощения звуков, через проход с двойными дверями в главную студию, занимавшую большую часть сарая.

* * *

С постоянного заседания Совета Муравейника:

«Последние расчеты показывают, что Муравейник будет испытывать давление перенаселенности тогда, когда его численность перейдет рубеж шестидесяти тысяч. Без защиты, которую сможет дать „Проект 40“, мы не можем этого допустить. Несмотря на все достижения наших специалистов, мы беспомощны против объединенного могущества Внешнего мира, чье оружие уничтожит нас. Патриотизм наших работников заставит их гибнуть тысячами в самоубийственной попытке обеспечить будущность вида. Но нас мало, а Внешних много. На нынешнем этапе следует отложить реализацию плана ввиду его непродуманной жестокости. В будущем, когда мы будем обладать мощным оружием, таким, какое может дать „Проект 40“, мы выйдем наружу, и если наши работники в этот день погибнут, то они погибнут из самоотвержения, но не от жадности».

— Они, как всегда, тверды и вежливы, но уклончивы, — сказал Джанверт, поворачиваясь от телефона.

Был день за окнами квартиры Кловис. Она одевалась в ожидании особого приглашения, которое, как они оба знали, скоро последует.

— Они велели тебе проявлять терпение. — Кловис вновь приняла свою излюбленную позу на длинной кушетке и поджала под себя ноги.

— И еще одно, — сказал Джанверт. — Перуджи определенно собирается возглавить команду. Старому Джолио это совсем не нравится.

— Думаешь, он сам метил на это место?

— О, нет конечно! Но он директор по планированию операций. Когда в игре Перуджи, он не может отдавать приказы. Он, по сути, больше не планирует операции. Это ему не нравится.

— Это точно, насчет Перуджи?

— Без сомнения.

— Это объясняет, почему он неохотно делился информацией.

— Да, похоже. — Джанверт подошел к кушетке и сел рядом с Кловис, взяв ее за руку и поглаживая мягкую кожу. — Мне страшно, — сказал он. — Мне по-настоящему страшно за все время в этом грязном бизнесе. Я всегда знал, что им абсолютно на нас наплевать, но Перуджи… — Джанверт конвульсивно сглотнул. — Я думаю, он горд тем, скольких людей он может израсходовать, и ему все равно, чьи это люди, наши или их.

— Не дай ему догадаться о своих чувствах, ради Бога! — сказала Кловис.

— Ну конечно! Я буду счастливым Коротышкой — всегда готов!

— Думаешь, отправляться придется сегодня?

— В крайнем случае, ночью.

— Я часто думала о Перуджи, — сказала она. — Я думала, кто он в действительности. Странное имя и все такое.

— По крайней мере у него есть имя, — сказал Джанверт. — Шеф…

— Даже не думай об этом, — предупредила она.

— Ты никогда не сомневалась, а действительно ли мы работаем на правительство? — спросил он. — Или… наши боссы представляют теневое правительство?

— Если ты хочешь узнать, что я думаю о том, что тебя интересует, знай: я вообще не хочу об этом что-нибудь слышать, — ответила она.

— Хорошая, безопасная позиция.

Джанверт отпустил ее руку, встал и вновь зашагал по комнате. Кловис, конечно, права. Это место прослушивается. Они знали точно, куда ему звонить. Тут ничего не поделаешь: если работаешь над тем, как превратить мир в аквариум, то и сам живешь в аквариуме. Хитрость в том, как стать рыбаком.

* * *

Из руководства Муравейника:

«Через отбор работников, производителей и различных специалистов, через развитие общего сознания Муравейника и с помощью всех имеющихся у нас химических и механических средств план нашего кооперативного общества вырисовывается с той степенью неуклонности, которую необходимо контролировать с величайшей ответственностью. Каждое поколение вступает в мир продолжателем предыдущих, где каждый индивидуум — протяжение других. Именно в силу этого обстоятельства мы должны строить наше конечное место во Вселенной».

Как только Хеллстром появился в студии, занимавшей большую часть северной половины сарая, молодая женщина — помощник по производству, работавшая неподалеку с пчелиным ульем в стеклянном ящике, увидела его и помахала рукой, стараясь привлечь его внимание. Хеллстром заколебался, разрываясь между желанием немедленно подняться на командный пост и признанием необходимости поддерживать вид ничем не нарушаемого рабочего ритма. Он, конечно, узнал женщину: одна из низшего управленческого персонала, имеющего право на ограниченный контакт с Внешними. Пришла проконтролировать работу над фильмом на законном основании. Она принадлежала генетической ветви Найлс-8, явно неудачной и требующей корректировки в бридинг-процессе. Они также проявляли вкусы Внешних, как и Фэнси-линия.

Он отметил для себя, что члены второй съемочной группы стояли вокруг, сложив руки. Вся сцена говорила о сбое в рабочем процессе. Это может дорого стоить. Хеллстром взвесил проблемы. На Харви безусловно можно положиться, он выполнит все его указания. Деньги за прокат фильма представляли собой значительную сумму. Хеллстром изменил направление и зашагал в сторону ассистентки и ее скучающей съемочной группы. У нее было некрасивое лицо, которое не исправляли большие очки и светлые волосы, стянутые на затылке в пучок. Но у нее было полное и, очевидно, плодовитое тело. Хеллстром лениво подумал, проходила ли она тест на бридинг-потенциал.

Он обратился к ней по Внешнему имени:

— Что случилось, Стелла?

— У нас возникли неожиданные затруднения, и я хотела позвать Фэнси на помощь, но мне сказали, что вы дали ей другое задание, с которого ее нельзя отозвать.

— Да, это так, — сказал Хеллстром, понимая, что кто-то понял буквально его инструкции о жестком надзоре за Фэнси. — Что случилось с пчелами?

— Они набрасываются на матку всякий раз, когда мы пытаемся подготовить ее к фотографированию. В последний раз, когда это случилось, Фэнси велела нам позвать ее. Она думает, что сможет помочь.

— Предложила она вам альтернативу ее вызову?

— Она предложила добавить транквилизатор в питатель и воздух.

— Вы пробовали это?

— Нам бы хотелось, чтобы они проявляли большую активность.

— Понятно. Упоминала Фэнси возможную причину?

— Она полагает, дело в воздухе — может быть, атмосферное электричество или запахи наших тел.

— Можем мы пока снимать пчел?

— Эд думает, что да. Он хотел обратиться к вам раньше, чтобы узнать, сможете ли вы участвовать в одной из съемок в лаборатории.

— Когда он хотел снимать?

— Сегодня вечером, часов в восемь.

Хеллстром задумался, прикидывая первоочередные проблемы.

— Полагаю, что к восьми часам я смогу освободиться. Скажи Эду быть готовым. Я посплю и смогу работать всю ночь, если понадобится.

Он повернулся и пошел прочь, спокойный за этот участок. Но пчел он увидел сразу метафорой собственного Муравейника. Если Муравейник взбудоражится, то сможет выйти из-под контроля. Работники станут действовать по своему усмотрению. Он сделал знак оператору крана в центре студии, показав на себя и на хоры, ведущие в рубку управления.

Клеть, подвешенная на стреле, опустилась на пол студии со всем изяществом богомола, настигающего свою добычу. Хеллстром вступил в нее, и она подняла его вверх и в сторону по широкой дуге, приземлив на краю пола хоров. Выходя из клети, Хеллстром подумал, как удачно это устройство отвечает требованиям как безопасности, так и прикрытия. Никто сюда не мог подняться без помощи надежного оператора, и в то же время казалось естественным думать о кране как о лифте и использовать его в качестве отговорки об отсутствии иного доступа в секцию службы безопасности.

Хоры обходили по периметру центральный колодец в половину длины сарая. Другая половина скрывала отдушины вентиляторов с проходами для визуального наблюдения за верхними подступами к долине. Канаты были аккуратно сложены витками и лежали на полу через равные промежутки, каждый канат прикреплялся к одной из перекладин перил. Канаты предназначались для аварийного спуска на пол студии, и работники Муравейника регулярно тренировались на них, хотя этого еще ни разу не потребовалось. Ни канаты, ни внутренняя стена за дорожкой, ни двери, ведущие в различные службы безопасности, не были видны с пола студии.

Хеллстром пошел вдоль перил, и сразу почувствовал слабый запах пыли, что встревожило его — напомнить бригаде уборщиков о недопустимости пыли в студии.

Он зашагал вдоль звуконепроницаемой стены, глядя вниз на работающих организованно и без суеты людей, пока не дошел до последней двери со звуко- и светонепроницаемой перегородкой.