«О, стать бы мне, как в прежние дни,

как в месяцы, когда хранил меня Бог,

возжигал светильник над моей главой,

и в свете Его я шел среди тьмы;

как был я во дни моих ранних лет,

когда Бог миловал мой шатер,

когда еще Крепкий был со мной

и дети мои — вокруг меня;

когда во млеке омывались мои шаги

и скала изливала для меня елей!

Выходил ли я к воротам градским,[983]

посреди площади восседал —

юноши прятались, завидев меня,

а старцы, поднявшись, оставались стоять.

Вельможи смолкали передо мной,

прижимали палец к своим губам;

и стихала старейшин речь,

и к гортани прилипали их языки.

Слышало ухо — и завидовало мне,

видело око — и хвалило меня!

Ибо я спасал кричащего бедняка

и сироту, что помощи не найдет;

благословение страдальца было на мне,

и утешалось обо мне сердце вдовы.

Как в ризу, в правду облачался я,

возлагал на себя справедливость, как тюрбан;

я был глазами для того, кто слеп,

и ногами — для бессильного ходить.

Для нищих являл я собой отца,

в дело незнакомца вникал умом,

челюсть беззаконного сокрушал,

исторгал добычу из его зубов!

И думал я: скончаюсь в моем гнезде,

словно птица Феникс, прожив жизнь;[984]

корни мои открыты воде,

и роса ночует на моих ветвях;

не стареет слава моя у меня,

и крепок лук мой в руке моей!

Предо мною стихали, внимали мне,

молча выслушивали мой совет;

после слов моих кончали судить,

и речь моя росилась на них.

Как проливня вод, ожидали меня,

как позднему дождю, открывали рот:

улыбнусь — не смеют верить глазам,

просияю ликом — и они не скорбят!

Я назначал им пути, воссев, как глава,

как царь в кругу дружины своей,

утешая плачущего печаль.