1. Запах горелого киселя

Силосная яма была за деревней, и Тишка, чуть не ревя от досады, что опоздал к началу, бежал, срезая крюк, который делала полевая дорога, запинистой, комковатой тропкой, пробитой полежаевцами по заплывшей пашне к реке. Не успевал к началу Тишка из-за родимого братца. Родители, уходя на работу, наказали сыновьям наломать для поросёнка капустного листа да, когда утихнет в остывающей печи жар, чугун с листом задвинуть париться за заслонку.

— Мама, мы же сегодня тоже на работу идём, — заупирался Славка. — Мы не можем.

— А мы-то почему всё можем? — прикрикнула на него мать. — И на работу каждый день ходим, и вам еду готовим, и корову доим, и дом держим в порядке, и… — Она долго перечисляла гневливым голосом, что они с отцом делают, и Славка, нетерпеливо суча ногами, уже осознал, что попал впросак.

— Да ладно, ладно же, сделаем, — пытался он остановить распалившуюся мать.

— Если бы нам не бежать столь рано, так или бы заставили вас? — не унималась она. — Лоботрясничайте, садитесь на шею родителям. И так уж изнежены…

Тишка подскочил к матери, подпрыгнул и, зависнув, обхватил её шею руками, чмокнул в одну щёку, потом в другую:

— Ну, мамочка, не сердись, он не подумавши… Мы всё-всё, что сказала, сделаем.

Мать сразу оттаяла, но хмурилась и напускала на себя строгость.

— Да ладно тебе, лизун, — ворчала она, хотя глаза у неё лучились. — Вот только на тебя и надёжа…

И ведь усвистал братец.

— Тишка, ты в яме будешь, — говорит, — а мне запрягаться надо, бежать.

Знает, что Тишка матери слово дал, можно на него положиться. А ведь вдвоём-то бы в два раза быстрее наломали капусты, и Тишке бы ухитряться не надо было, как ведёрный чугунок поднимать на шесток, а то сколько на этом времени потерял.

Запрягаться надо ему… Запрягальщик! Не знает, с какого боку к лошади подойти, дугу в гужи не поставить, хомут не засупонить… Тишка не глухой был, слышал, как вечером Павла Ивановна, старуха соседка, говорила матери, что с утра пойдёт женихам-то лошадей запрягать.

— Пусть сами учатся, — сказала мать.

— A-а, куда им, — отмахнулась Павла Ивановна. — Они уж свадьбы-то и то на машинах станут справлять, не только работать. Лошади-то, Варя, вместе с нами на тот свет отправятся…

— Да будет тебе! — успокаивала её мать, но в голосе уверенности особой не было.

«Запрягальщик… Он запряжёт…» Тишка распалял себя, спотыкаясь о камнями затвердевшие комья земли, и едва схватывал дыхание.

Но вот уже и скат однобокой крыши, натянутый над силосной ямой, завиделся издали. И пойма реки открылась. На лугах уже работали женщины. Из-за горы, прятавшей их от деревни, звона кос не было слышно, а теперь долетал до Тишки и хруст падающей осоки, и чавканье воды под переступающими ногами косцов, и их тихие переговоры неразличимыми пока для Тишки словами: «Бу-бу-бу… го-го-го… а-а-а…»

Женщины шли рядами, подоткнув подолы юбок за пояс: незагорело белеющие ноги были чуть не по колено в воде.

Ох уж эта Берёзовка! Замочажила все луга. Самой-то реки не различишь, вся заросла, как и берега, травой, и только на изгибах застойного русла кое-где открылись омутцы дегтярно-тёмной воды. Хотя нет, бег реки всё же прослеживался: среди осоки извивался рукав трепещущего и в безветрие — течёт всё же! — сосенкообразного хвоща. Женщины, уже подвалив осоку на заметном пространстве, хвощ не тронули, и его тонкие сосенки означили границу берега и реки шиворот-навыворот: на берегу — вода, а по всему руслу реки — зеленеющая обманной твердью трава.

«Как же мы по воде-то ездить будем?» — озаботился Тишка.

У силосной ямы было полно ребятни. Ни Славки, ни Митьки, ни Алика Тишка среди них не разглядел. Но Николина коляска была прислонена, извалившаяся набок, к стволу берёзы, заматерело основавшейся на косогоре, за которым начинались луга. И — батюшки светы! — около берёзы был разложен костёр, уже бездымно потрескивающий дровами, и над ним на высоких козлах подвешен закоптевший, в чёрном нагаре котёл. «Да ведь председатель обещался сенокосников гороховым киселём накормить», — вспомнил Тишка, и у него возбуждённо дрогнули ноздри, хотя киселём ещё и не пахло и даже мало того — вода в котле даже не подёрнулась паром.

Яму ещё не почали: возчики, видать, до сих пор запрягались.

Тишка увидел Павлу Ивановну.

— Ивановна! — крикнул он. — А ты чего не на конюшне?

Павла Ивановна наигранно заругалась:

— Ha-ко, леман… — Это она так демона называет, другими словами — чёрта. — Ещё один бригадир выискался. Мне Дресвянин велел на яму, а не на конюшню идти…

— Да они же без тебя и не запрягутся, — совсем расстроился Тишка, — Ты же вчерась сама обещала помочь.

Павла Ивановна заулыбалась:

— Ну, Тишка, ты и строг до чего… А мне хоть разрывайся. — Она повела вокруг себя рукой, словно показывая ему, какое хозяйство навьючили на неё. — Гороховый кисель для вас вари, с Николой — подсунули! — нянчись, за ямой, как силосовать станете, следи… А ты ещё и конюшню на меня валишь. У меня ведь ни рук, ни ног не хватит.

— Тогда не приедут, — упал духом Тишка. Он же знал, что Славке хомута на лошадиную голову не надеть, а и наденет, так не той стороной — не войлоком, а деревиной к телу кобылы.

— Ох ты, заботник ты наш! — пропела Павла Ивановна. — Там им сам председатель уроки даёт, запрягутся.

У Тишки отлегло от сердца: Зиновий Васильевич управится с делом получше Павлы Ивановны. Но чего они так замешкались-то? Славка же убежал из дому сколько часов назад. Только за родителями дверь хлопнула — он и был таков. Митька, что ли, проспал?

Тишка оглядел гогочущую толпу ребят. Среди них были и не полежаевские, из соседних деревень. «Ну, Зиновий Васильевич всех поднял», — с одобрением подумал Тишка и увидел, что на дороге клубится пыль.

— Едут! — закричал Тишка, и гомонившая толпа ребят вытянула шеи.

— Где?

— Где?

— Где?

А пыль уже приближалась.

Первым из-за поворота вывернул Митька. Он сидел на лошади боком, упёршись ногами о левую оглоблю. Фуфайка, подостланная под него, чтоб не обмозолиться, съезжала набок. Митька то и дело привставал на ноги и поправлял фуфайку на горбатой спине кобылы.

Но лошадь-то была впряжена не в телегу. Тишка обомлевше увидел, что оглобли были и не оглобли вовсе, а две неошкуренные берёзки, стянутые внизу, за лошадиным хвостом, плетёной перемычкой ивовых прутьев, а дальше, за этой стяжкой, стволы деревьев уже нетронуто топорщились сучьями и листвой, сходясь друг с другом своими вершинами. «Волокуши сделали», — догадался Тишка, хотя раньше волокуш в глаза не видал, только знал о них по рассказам матери. Ну так на телеге на полежаевские луга и не сунешься: колёса засосёт по трубицы в трясину — без воза даже не вытащить.

Хитёр Зиновий Васильевич, подумал Тишка и сам же себе возразил: а какая хитрость, раньше-то с этих лугов на волокушах ведь только и возили траву, Зиновий Васильевич использовал чужой опыт.

За Митькой, неловко трясясь, подъехал и разлюбезный братец. Он больше стоял на оглобле, чем сидел на спине лошади, потому что, когда сидел, его подбрасывало, как мешок с отрубями, и фуфайка не спасала от ударов.

— Славка, ты плотнее сиди, — подсказала Павла Ивановна, — вжимайся в лошадь-то…

Славка, тараща на Павлу Ивановну страдальческие глаза, попробовал сидеть по подсказке, но его всё равно подбрасывало, как мешок.

— Ну, пока шагом езди, — посочувствовала Павла Ивановна. — А там пообвыкнешься…

Тишка ждал Алика, но, пересчитав возчиков и убедившись, что все шестеро здесь, понял: его не будет. Не может пережить своего поражения. Конечно, ребята будут смеяться, скажут: «Альберт, поделись жемчугом». А ведь окажись их затея удачливой, завидовали бы: вот, сказали бы, у Алика голова, как у нынешних геологов, которые наперёд высчитают, где полезные ископаемые должны быть, а потом уж их и находят. Аликовы расчёты не подтвердились, и он второй день не кажет носу из дома.

Правда, о том, как они ходили на Кереть, в Полежаеве вроде бы никому не известно. Митька не проговорится — он кремень. Алику хвастаться не с руки. Тишка умеет держать язык за зубами. Если только Славик по простоте душевной обмолвился бы невзначай, так его на обратном пути из Керети Алик строго предупредил: не болтать! «Да что я, девчонка, что ли?» — обиделся Славка.

Значит, ославушка по Полежаеву не пойдёт, можно бы Алику и не прятаться от людей.

А может, он изучает дополнительную литературу, ищет новые доказательства в свою пользу? Ну, берегись, Зиновий Васильевич, если Алик что-то в книгах найдёт! Спуску не будет…

Возчики съехали на лошадях в луга. Тишка, сострадая, следил за братом. Славка бросил поводья и, ухватившись за кольцо седёлка, полностью доверился кобыле, не правил ею. Она по наитию выбирала дорогу, огрузая в пузырившейся воде копытами, и шла к валку скошенной осоки без понукания, понимая, видимо, зачем её спустили к реке.

Старухи уже поджидали возчиков. Помимо кос, у них были припасены и вилы, и когда лошади, проваливаясь в зыбунах задними ногами, а передними всегда неизменно угадывая земную твердь, выехали каждая к своему валку, старухи отбросили косы в стороны и сноровисто засеменили обочь волокуш, подбирая на отсвечивающие солнцем рога металлических вил посильные охапки осоки и кидая их на топорщившиеся сучьями стволы берёзок. Возы росли быстро. Тишка боялся, что они, затяжелев, огрузнут и лошадям их будет не взять, но волокуши легко скользили по топи.

Первым воз наложили Славке, пожалев, наверно, его, мучавшегося своим неумением сидеть на лошади, — три старухи наперегонки крутились вокруг него с вилами, помогали ему, отобрав вожжи, выехать из зыбуна на взъём, а дальше уже Славка правил сам, подбоченясь орлом, будто с горы и не видно было, как он внизу маялся и страдал. Он подъехал к яме.

— А ну, шантрапа, не задерживайте меня! — приказал ребятам.

Как же, был вторым, а у финиша оказался первым. Может, и на целый круг обгонит потом.

Павла Ивановна, высвободив из осоки плетёную ивовую перемычку волокуш и воткнув позади неё вилы поглубже в землю, уселась на возу и прижала к себе черень вил:

— А ну, Слава, трогай!

Славка понудил лошадь, она, натужась, упёрлась копытами в дёрн и вытащила волокуши из-под воза. Осока копной осталась на бруствере ямы.

Славка, гордый, поехал за новым возом, а ребята саранчой набросились на траву и по охапке растаскали кучу. Тишка не успел опомниться, как уже весь воз был сбросан в яму.

Яма оказалась глубокой, и когда кто-то из смельчаков спрыгнул на пружинящую внизу траву, его голова не доставала и трети сруба.

За толкотнёй и суетой не заметили, как подъехал Митька. А за ним уже вереницей выстроились и другие возчики.

— Налетай — подешевело, — горланил кто-то, — расхватали — не берут…

Работа закрутилась колесом. Всхрапывали лошади, скрипели от напряжения гужи. Зелёным вихрем взлетала над бруствером ямы трава. Кого-то уже внизу засыпали. Кто-то, натужась, опрокинул весь воз набок и звал на подмогу, чтобы закатить его в яму целиком.

Павла Ивановна летала от волокуш к яме, от ямы к волокушам курицей-наседкой, одного работника подбодри, другого поторопи, третьего на ходу приголубя. Платок у неё сбился с головы, в волосы напуталось травы, но ей некогда было перевязаться. Тишка впервые за свою жизнь осознал, что это такое, когда про работу можно сказать, что она кипит.

Работа и в самом деле кипела.

— Ну что, Тишенька? — ветром пролетая мимо него, улыбалась Павла Ивановна. — Поясницу ещё не ломит?

— Нет.

Но Павла Ивановна уже не слышала его ответа. Она шаром-глобусом катилась с ношей мимо другого и пела ему:

— Вот Виталик-то молодец… Понемножку носи, понемножку, не надорвись… — А докатившись до ямы и заглянув в неё, советовала: — Ребята, по углам растаскивайте, по углам, надо, чтоб в углах не пустовало…

Скопом закатили в яму и опрокинули воз.

И как-то всё разом стихло. Перед глазами открылось небо. Оказываете всю вереницу лошадей пропустили, а Славка, уехавший раньше других по новой ещё не успел нагрузиться.

Тишка увидел, как уже четыре бабы, не три, шли обочь Славкиных волокуш — по две с каждой стороны, — и воз вот-вот будет вершиться. Времени для передыху немного.

Тишка подскочил к яме и замер: было всё так же глубоко, как и после первого воза. У Тишки не хватило духу прыгнуть. В углу сруба была поставлена лестница. Павла Ивановна спустилась по ней и тут же выстроила ребят гуськом, повела их по кругу:

— За мной, ребята, за мной.

Цепочка, изгибаясь, потянулась вдоль сруба, особенно усердно топчась в углах.

Наверху остались Тишка с Николой. Тишка его увидел впервые за сегодняшнее утро. Никола, навалившись грудью на сруб, смотрел в яму и гоготал.

— Никола, прыгай сюда! — кричали ему.

— Не-е, — крутил головой Никола.

А Павла Ивановна, стащив с шеи платок, замахивалась на кричавших:

— Я вам спрыгну…

Тишка и пристроился к Николе, сделав вид, что поддерживает его, не даёт упасть.

— Вот у меня Тиша-то молодец, — запела Павла Ивановна. — Без подсказки всё видит. Я-то, старая дура, в яму залезла, а ребёнка оставила наверху. А ну упадёт ребёнок.

Она направилась было к лестнице, во Тишка успокоил её:

— Ивановна, я понянчусь…

— Вот у меня Тиша-то молодец, — затянула по новой Павла Ивановна, но тут же сбилась, огрузнув ногой в углу. — Витя, сюда охапку тащи с середины! Ещё одну… В углы, ребята, поболе таскайте.

Она пробежалась по яме, останавливаясь по углам, топчась в них с особым старанием, подпрыгивая, и, наконец, выдохлась, села там, где только что копошилась:

— Всё, не могу! — Лицо у неё по-девичьи раскраснелось. — Где мои семнадцать лет, куда они девалися? — вспомнила она старую печальную частушку, но до конца её петь не стала. — Ну, ребята, если нынче и эту яму засилосуем, так куда с добром…

— Ивановна, конечно, засилосуем! — крикнул уже подъехавший Славка.

Павла Ивановна захлопала руками:

— Ой, Славик здесь, а я-то сижу…

Она торопливо вскарабкалась по лестнице наверх:

— И когда успел обернуться, ведь только что здесь был…

Славка от похвалы надулся, будто и в самом деле от него зависело, что бабы так быстро ему наклали воз.

— Стараемся, Ивановна! — гаркнул он.

— Ой, стараетесь, ребята, стараетесь, — поддержала его Павла Ивановна. — Нынче благодаря вашим стараниям скотина сытая будет.

Она опять вонзила вилы в землю перед возом, и Славкина лошадь легко сдёрнула волокуши с места. Тишка, подскочив к куче сбоку, хотел, подлезши под неё плечом, запрокинуть траву к яме, но у него не хватило силёнок.

— Мало каши ел, — подъелдыкнул отъезжающий Славка, а Павла Ивановна, увидев, что Тишкино лицо налилось натужной краской, подбежала, заохав:

— Тишка, да и потихоньку сделаем, куда торопиться… — Она кликнула из ямы ребят: — Хватит кувыркаться, идите нам пособлять!

Вылезшая орава навалилась на воз и запрокинула его в яму: охапками уже таскать не хотели, научились работать плечами.

— Ой, молодцы! — не уставала нахваливать свою команду Павла Ивановна. — Да ведь мы с вами животноводство в гору поднимем: скотина сытая будет у нас, не изголодает.

Никола ошарашенно смотрел на Павлу Ивановну.

— Ну что, миленький? — спросила она.

— Бабуля, а коловки холошие? — спросил он.

— Хорошие, мой милый, хорошие. Коровки, конечно, хорошие: они молочко дают…

— А ты почему их скотиной лугаешь?

— Да ты что, Николай! — растерялась Павла Ивановна. — Я не ругаю. Их так зовут…

Объясниться им до конца не дали, потому что один за другим подъехали новые возчики, и Павла Ивановна, оттащив Николу от ямы, чтобы не путался под ногами, опять залетала над землёй, будто и не жаловалась только что на усталость.

На опрокинутую в яму траву решился прыгнуть и Тишка. Осока спружинила, как надувной матрац, и у Тишки замерло от восторга сердце. Он выбрался по лестнице наверх и прыгнул снова. Восторг не убавился, и Тишка, увидев, что над бруствером ямы опять склонился Никола, закричал ему:

— Македонский, давай сюда!

Никола несогласно тряс головой, а глазёнки-то и у него горели желанием. Он даже поднялся на бруствер и вытянул руки солдатиком.

— Прыгай!

Никола закрыл глаза, но, спохватившись, тут же открыл их и отступил назад.

— Да ты что, Александр Македонский? — укорил его Тишка. — Где твоя воля? Прыгай!

Он выбрался наверх и, схватив упиравшегося Николу под мышки, закричал ребятам, барахтавшимся в яме. чтобы они расступились, освободили им место. Пока он командовал, готовясь к прыжку, Никола вырвался и убежал.

— Эх ты, а ещё полководец! — безнадёжно махнул ему Тишка вслед и прыгнул один.

Он из ямы, на фоне неба, увидел Алика. Алик, покачиваясь на носочках, держал руки в карманах брюк и презрительно морщился.

— Op и рёв, — сказал он Павле Ивановне, кивая вниз.

— Пошто рёв? — возразила она. — Веселье. У нас никто не ревёт.

Тишка, не чувствуя ногами перекладин лестницы, вылетел наверх:

— Альберт, смотри! — Он прыгнул в яму не солдатиком, как обычно, а головой вниз, успев в воздухе перевернуться и встать на траву ногами. — Давай сюда! — закричал он, возбуждаясь своим успехом и задирая вверх голову.

— Ещё чего, — скривил Алик губы, и Тишка, перестав задирать голову, вдруг увидел на уровне своего лица лягушку. Она сидела на заплесневевшем бревне сруба и шевелила вздувшимися щеками, как жевала.

Первым желанием Тишки было брезгливо сбить лягушку взмахом руки со стены. «Но её же засилосуют», — ужаснулся он и торопливо, будто боясь обжечься, схватил лягушку за холодную лапу и выбросил наверх.

— Тихон, ты почему мучаешь полезных животных? — услышал Тишка назидательный голос Алика. — Думаешь меня испугать? А я их в молоко запускаю, чтобы не нагревалось.

И Тишка увидел присмиревшую лягушку, выглядывавшую из Аликовой ладони, которую тот вытянул над ямой, демонстрируя, что не боится бородавок, а они, бородавки, по поверью, должны усыпать руки каждого, кто соприкасался с бородавчатой кожей лягушки.

Алик намеревался, наверно, прочитать о лягушке лекцию, но подъехал Славка и, увидев нависшего над ямой Алика, возвестил:

— О, явление Христа народу…

Алик, как при замедленной киносъёмке, обернулся к нему:

— И быстро же вы меняете кожу, Вячеслав…

Лягушка у него выскочила из руки к Тишке под ноги, и как Тишка ни силился, отыскать её в траве не сумел: уползла куда-то в осоку.

— Я не меняю кожу, — растерялся Славка.

— А почему же ирония в голосе?

— Да ну, Альберт, и сказать ничего нельзя. Я же только к тому, что тебя с утра не было…

— Значит, был занят более важным делом…

«Литературу сверял, — укрепился Тишка в своём предположении. — Видно, не сошлось у него, раз силосовать пришёл». Тишка вылез из ямы.

Алик был в ботиночках. Так он что, прохлаждаться сюда явился, а не работать?

— Я, между прочим, Вячеслав, полагал, что вы надёжный товарищ.

— А я и надёжный, — сглотнул слюну Славка.

— Нет, вы в любой момент переметнётесь к тому, кто больше выиграет, — отрезал Алик и пошёл прочь от ямы.

Славка поник головой. Тишке стало жалко его:

— Слав, давай я его догоню…

— Да ну, вот ещё, — бодрился тот, а сам оглядывался и смотрел, как Алик уходит.

И тут Павла Ивановна объявила обед. Оказывается, она успела заварить и кисель! А Тишка не заметил даже её отлучки. И без Павлы Ивановны всё крутилось своим- чередом: подъезжали с травой волокуши, пацаны оравой облепляли их и скатывали воз за возом в яму, в яме же траву растаскивали по углам, уминали её, играя и кувыркаясь. Гомон не убывал.

Славка слез с лошади. Стоял он как-то неестественно, как матрос на палубе, широко расставив ноги. Укачало, что ли, земля под ногами ходит…

— Тишк, — уныло предложил он. — А давай после обеда меняться. Ты на лошади, а я — в яме.

Тишка не поверил даже своим ушам.

— Я? На лошади? — наливаясь восторгом, уточнил он.

— Да охота в яму попрыгать, — чего-то недоговаривая, отвёл глаза в сторону Славка.

— Давай!

На угоре пахло уже, перебивая все запахи лета, гороховым киселём.

2. И лошади любят купаться

Вот чудеса! Оказывается, и у лошадей бывает обед. Конечно, Тишка не вчера появился на свет, знает, что всё живое, чтобы поддерживать жизнедеятельность своего организма, обязано есть. Иначе не сможешь ноги переставлять. Но одно дело — знать, а другое — столкнуться с этим на практике.

Павла Ивановна собрала у ребят алюминиевые миски, из которых они ели гороховый кисель, сбросила их в ведро, наполовину наполненное горячей, дымившейся паром водой.

— Ребятки-и, — пропела она, оглядывая посоловевшее от еды войско: кое-кто из возчиков уже растянулся на траве, выставив на солнышко живот. — Масло из брюха выкипит, нельзя среди бела-то дня спать.

Славик подтянул к подбородку колени, оберегая ими живот.

— Ну-у во-от, — пробурчал он, — и отдохнуть не дадут.

Павла Ивановна услышала, что он пробубнил, и всё таким же зазывным и певучим голосом, каким и начинала свой весёлый речитатив, возразила Славику:

— На том свете, Славка, наотдыхаемся. А теперь надо лошадей напоить-накормить. Сами-то себя напитали…

Тишка первым вскочил на ноги. Лошадей поить? А как? Из ведра? Так оно мисками занято.

— Давай, Ивановна, я напою!

Лошади, нераспряжённые, стояли около силосной ямы. У всех головы неестественно круто повёрнуты вбок — у одних влево, у других вправо. Это Павла Ивановна прикрутила у каждой узду к оглобле: и не привязана лошадь, а не убежит — куда ей с повёрнутой-то головой бежать, по кругу, что ли…

Тишка нетерпеливо огляделся:

— Где ведро, Ивановна?

Свободного ведра не было.

Павла Ивановна ласково засмеялась:

— Тиша, да ведь реку не перетаскаешь наверх. Легче лошадей вниз спустить.

«А ведь и вправду легче», — согласился Тишка.

— Ну так я повёл, — возвестил он и побежал к Славкиной лошади, к Ульке.

Она, припутанная недоуздком к оглобле, скосила на него выпуклый, как увеличительное стекло, фиолетовый глаз. Тишка увидел в нём своё уменьшенное в десятки раз отражение, подёрнутый зелёной дымкой горизонт и дерево, под которым горел костёр. Тишке показалось, что Улька плачет. Ну конечно, плачет: побудь в такой неудобной позе хотя бы десять минут, и у тебя от обиды глаза заслезятся. Тишка высвободил голову лошади. Улька облегчённо фыркнула, переступила копытами, тряхнула гривой.

— А ты чего это мою-то берёшь? — закричал от костра Славик. — Мы с тобой работой меняемся после обеда.

Он проворно вскочил на ноги и в пять прыжков оказался около лошади:

— Нет уж, дорогой, извини подвинься. — Славик бесцеремонно оттеснил Тишку плечом. — Иди пока прыгай в яме.

«Ну, Славочка! — Тишка задохнулся обидой. — Лежал бы да масло кипятил из гладкого брюха…»

Славка как ни в чём не бывало повернулся к Тишке спиной и уже гладил лошадь по бархатисто-мягкой губе.

Тишка взъерошился и плечом же, с разбегу, оттолкнул брата от Ульки: «А что, в самом-то деле? Договорились, что будем меняться после обеда… Обед же прошёл».

Славик принял боксёрскую стойку.

— Сам отойдёшь или с приварком хочешь? — строго спросил он.

— Тиша, Тиша, — курицей заквохтала у костра Павла Ивановна. — Не связывайся с ним. Пускай он едет. У нас ещё одна лошадь есть. Бери Карюху.

А ведь и правда, Карюха свободная. Серёжка Дресвянин работал на ней до обеда, а в обед гороховый кисель даже не дохлебал, побежал домой: оказывается, ему наказано было достать из печи, пока не пригорели, чугуны с картошкой для поросёнка, чтобы намять полную лохань. А он, увлечённый работой, о наказе родителей забыл и думать. Теперь вот пока он упрячет следы оплошности — снимет верхний, обуглившийся слой картофелин, а может, и полчугуна выкипело, несколько слоёв на выброс, — пока нарежет, вместо варёной, сырой картошки, пока снесёт это всё поросёнку, и у лошадей обед кончится.

— Тиша, Карюха-то мягче, — уговаривала Тишку Павла Ивановна. — Улька-то, посмотри, одни рёбра, а на Карюхе не обмозолишься, она гладенькая…

«Ивановна! Да это ли главное? — опять уже ликовал Тишка, — Было бы на ком ездить!»

Он подскочил к Карюхе, отпутал её от оглобли и замер, как собака в стойке, а дальше-то что? В какую сторону ехать?

— Ну так чего, Тиша, мнёшься? — подсказывала ему от костра Павла Ивановна. — Выпрягай.

Здравствуйте, выпрягай… Тишка напоит её и невыпряженную.

— Или два часа её будем в сбруе водить? — била в одну точку Павла Ивановна.

Вот тебе раз! Оказывается, лошадям предстоит двухчасовой обед.

— Выпрягай, выпрягай!

Тишка уже смотрел на лошадь, как на недоступный броневик. Легко сказать «выпрягай», а с какого боку начать? У машины, там ясно: выключил зажигание — она заглохла. А как выпутать из упряжи лошадь? Надо бы снять дугу, но она зажата в оглоблях настолько туго, что на неё всем весом навалишься — она не дрогнет. Значит, для начала следует ослабить гужи, в которые дуга вставлена. Тишка поскыркал ногтями по пропитанной конским потом коже гужей, пытаясь вытолкнуть из них основание дуги. Но где там вытолкнешь — и мужику не осилить.

— Тиша, ты рассупонь сначала, — подсказала Павла Ивановна.

Тишка недоумевающе пожал плечами, и Павла Ивановна, посмеиваясь, поплыла к нему от костра, вытягивая вперёд руки, будто нащупывая ими дорогу.

— Тиша, да вот же, — сказала она и сунулась худыми, сморщенными пальцами к хомуту. — Вот она, супонь.

Не прилагая никаких усилий, Павла Ивановна раздёрнула петлю из верёвочки, стягивающей под шеей лошади деревянные створки хомута. Они освобождение раздались вширь, гужи сразу ослабли, дуга чуть ли не сама вывалилась из них. Павла Ивановна легко развязала чересседельник, поддерживающий оглобли на заданном уровне. Они упали на землю. Теперь лошадь уже была сама по себе, без волокуш. Оставалось снять с неё хомут и седёлко. Ну. чтобы снять седёлко, не надо быть мудрецом. Расстегнул ремень, опоясывающий живот Карюхи, и седёлко на крупе лошади, как не приколотая к женскому платью брошка, при ходьбе само сползёт вниз. А хомут Павла Ивановна перевернула на шее лошади деревянными мослами вверх — причём Карюха помогала ей, клонила голову долу, — и он свободно съехал на землю.

— Ну вот, Тишенька, и выпрягли, — подытожила свою работу Павла Ивановна, расправила у лошади гриву и неожиданно всплеснула руками: — Ну, а седёлко-то пошто не снял?

— Само съедет…

— Да где съедет-то? В чистом поле? Так, смотри, потеряешь его — нового не дадут…

Тишка обескураженно кинулся снимать седёлко, но оно было высоко, и его можно было лишь стянуть за ремень.

Павла Ивановна ласково засмеялась:

— Ростом не вышел, работничек. — Она подлетела к Тишке, сняла седёлко с крупа лошади и оглянулась.

Ребята уже копошились вокруг остальных волокуш. Кто развязывал чересседельник, кто рассупонивал хомут, кто выкачивал дугу из гужей. Им-то было проще: они на конюшне вместе с Зиновием Васильевичем натренировались, когда запрягали лошадей в волокуши, они уже знали предназначение каждого предмета упряжи и умели обходиться с ними.

Ивановна! Готово! — доложился Славка и вытянулся в струночку, будто солдат.

— Ну вот, видите, — похвалила его Павла Ивановна, — на лету схватываете. Прямо-таки заправские конники…

Славик, ликуя, едва ли не привставал на цыпочки. А чего бы ему и хвастаться? Вон Митька Микулин поперёд его выпрягся и уже на лошадь верхом взобрался, а не пыжится, не надувается пузырём. И Володька Воронин Славика обошёл, и он не орёт: «Готово!»

Тишка подвёл лошадь к пеньку — с земли-то ему не запрыгнуть, — взгромоздился на костлявую (хоть Павла Ивановна и уверяла, мя-а-гонькую-у) хребтину Карюхи и почувствовал себя как на колу. На запряжённой в волокушу лошади сидеть, конечно же, проще. Тишка видел, как ездили: ноги упрут в оглоблю, руками схватятся за седёлко — не собьёшь. А тут под ногами пустота, в руках недоуздок, который болтается, совершенно не нужный тебе.

— Ногами лошадь-то обжимай, — посоветовала Павла Ивановна.

Ноги у Тишки дрожали, он что было мочи давил ими бока лошади и по рукам видел, что посинел от натуги.

— Да ты свободней держись, не упадёшь, — успокаивала его Павла Ивановна, беря лошадь под уздцы и ведя её с горки к реке.

Тишка выпустил недоуздок, вцепился руками в гриву. Каждый шаг лошади стоил ему не только нервных мук, но и боли в паху, потому что не хватало силёнок удержаться неподвижным, и он съезжал по спине лошади вперёд, к холке.

— Под горку, Тиша, трудно съезжать, — утешала его Павла Ивановна. — Вот на горку — легко.

И всё же, как ни трудно было ему, Тишка оглянулся. Ребята ехали следом за ним. Митька сидел на лошади гоголем и улыбался. А Славка корчился и, держа недоуздок в одной руке, другую, вместо подушки, подсовывал под себя. «И у него трёт», — догадался Тишка. Это его взбодрило — не он один такой неумеха, — Тишка выпрямился, перестал клониться к гриве лошади и неожиданно почувствовал, что так сидеть удобнее. Он даже отыскал левой рукой недоуздок, намотал его на ладонь, прогнул спину назад, и ноги сами заклешнили упругие бока лошади.

— Отпускай, Ивановна, я еду, — возвестил он.

Павла Ивановна отскочила в сторону, и Карюха, выровняв шаг, пошла тропкой, пробитой под взгорком, к водопою. Павла Ивановна не отставала от них. Тишка слышал сзади её взволнованное дыхание.

— Вот видишь, Тиша, — приговаривала она, — всему научиться можно.

Тишка уже смотрел не под ноги, а вперёд. Ему уже не терпелось даже поторопить лошадь, но было жалко Павлу Ивановну, неотставой семенившую сзади: ей-то за лошадью не угнаться.

Мимо прогарцевал, обойдя их, Митька Микулин. Тишка, не в силах сдержать прыти, распиравшей его, подбодрил недоуздком лошадь. Карюха, настороженно прянув ушами, пошла впритрус, но тут же сбавила темп, почувствовав, видно, что Тишка мешком подпрыгивает на её крупе.

— Не всё сразу, Тиша, — услышал он голос Павлы Ивановны. — И то для первого разу хорошо сидишь.

Тишка снова приободрился. Вот погоди, Ивановна, после обеда он будет работать вместо Славки. На запряжённой-то Тишка покажет класс! Уж братцу-то разлюбезному он нос утрёт: Славка полдня проработал, а всё кособенится, будто с полминуты назад на лошадь сел.

Тишка приосанился ещё молодцеватей. Ощущение было такое, что у него вырастают усы и ветер шевелит их, как у Будённого.

Они подъезжали к единственному под Полежаевом месту, где Берёзовка, закругляясь, намыла песчаную отмель. Вода здесь уже не казалась чайной, она струилась по песочному ложу, омывала серебристые бока обленившихся пескарей, которые сонно таились у дна, скатывалась на повороте в глубокий омут, раздвинувший свои берега широкой чашей. Это было купалище Полежаевской ребятни. На середине омута даже мужиков скрывало «с ручками», а уж Тишка и не пытался нащупать ногами дна, потому что на глубине били ключи и нижний слой воды был холодный, будто в колодце.

Луга в этом месте затянуты не болотной осокой, а тимофеевкой, перемешанной с отцветающим клевером. Здесь и предстояло пасти лошадей.

Тишка пришпорил голыми пятками Карюху, но она не ворохнулась, только навострила уши, сохраняя прежний размеренный шаг.

— Карюха, быстрее! — взмолился он.

Митька Микулин был уже на берегу омута. Тишке не хотелось от него отставать, когда тот будет съезжать в воду.

Митька, слава богу, чего-то замешкался. Он вроде бы даже перебросился с кем-то словом, оглянулся на вытянувшихся цепочкой всадников.

Тропка наконец выскочила к реке, и Тишка, обомлев, увидел внизу Алика. Алик, закатав штаны, сидел на высушенном солнцем песке.

— Альберт! — закричал восторженно Тишка. — А мы лошадей привели поить!

Алик не удостоил его ответом, даже демонстративно отвернулся к воде.

«Слюнки текут от зависти», — догадался Тишка. Тишку ведь, как воробья, на мякине не проведёшь: он сразу сообразил, что к чему. И то, что Алик завидует ему, сидящему верхом на лошади, бескрылого Тишку одарило широкими крыльями. Ещё позавчера Тишка был у Алика на побегушках и от Алика зависело, дадут ему вскарабкаться на качели, дадут заглянуть в подзорную трубу или не дадут. А сегодня Тишка на равных со всеми, сегодня после обеда он, вместо Славки, будет даже траву возить. Знай, Аличек, наших!

Тишка гикнул и первым направил лошадь к воде. Карюха зашла в реку, нагнулась над струистой водой, едва не вырвав из Тишкиной руки повод. Её круп сразу сделался покатым, и, чтобы не съехать по нему в воду, Тишка вынужден был скукожиться, уперевшись руками в лошадиную спину.

— Тиша, да ты ногами держись, — подсказывала Павла Ивановна.

Тишка выпрямил спину, даже прогнул её немного назад, переместив центр тяжести тела в ту невидимую точку, которая помогает всаднику держать равновесие, и опять почувствовал, что ноги приобрели опору.

Карюха пила долго, и Тишка представил, сколько бы ему довелось таскать воды вёдрами, если бы поить лошадей стали около силосной ямы, как он поначалу предполагал.

Алик поднялся с песка, отряхнул штаны.

— Ну, я, пожалуй, пойду, — возвестил он.

Павла Ивановна остановила его укорным вопросом:

— И чего это ты, парень, откалываешься от всех?

Алик и её слова пропустил мимо ушей, завышагивал босыми ногами по песку в сторону тропки.

— Нет, у нас шатунов в Полежаеве отродясь не бывало, — продолжала тянуть своё Павла Ивановна. — У нас все ребята работные… Ну-ко, такая пора стоит: каждые руки на вес золота…

— Вот и гребите своё золото! — разозлился Алик. — А мне оставьте моё!

Павла Ивановна всплеснула руками:

— Ну-ко, какого лоботряса воспитала Мария Флегонтовна… Работать не хочет…

Алик замедлил шаг и, не оборачиваясь, вызывающе бросил через плечо:

— Хорошо, что вы, Павла Ивановна, не мужчина.

Павла Ивановна снова всплеснула руками.

— Ну вот, правды-то и сказать нельзя… Да ты не сердись, не сердись, — попыталась остудить она Алика. — На сердитых-то воду возят.

Алик выбрался на тропу, раскатал на ногах штанины.

— «Не сердись», — усмехнулся он. — Обозвали по-всякому — и «не сердись»…

— Ой, это разве по-всякому? — засмеялась Павла Ивановна, норовя смехом снять напряжение. — Я по-всякому-то старика своего ругала, Василия Петровича. Вот уж его по-всякому… А тебя приструнила только, что от ребят откалываешься. Все работают, и тебя приглашаем в нашу бригаду.

— Спасибо, — надул щёки Алик.

— Спасибом сыт не будешь, — отвесила ему ответный поклон Павла Ивановна.

Алик повернулся, чтобы уйти. И тут встрял в разговор Славка:

— Альберт, в самом деле приходи к нам в бригаду. У нас весело.

Он сидел на лошади скособочась. Ни за что не подумаешь, что ему в такой позе весело.

Алик метнул в него уничтожающий взгляд и заключил:

— Каждому — своё: кому — веселье, а кому — поиск.

Непонятно как-то заключил. Тишка даже выпятил нижнюю губу — верный признак, что ничего не понял.

Алик вразвалочку пошёл по тропе к деревне.

По всему видать, доволен собой: сразил-таки на прощание Славика. И Славка не пытался делать вид, что ничего не случилось, хмурился и сопел.

— A-а, — наконец изрёк он. — Не хочет работать — и не надо. Мы без него больше сделаем. А то вертелся бы у нас под ногами — только б мешал.

Павла Ивановна подъелдыкнула ему:

— Баба с возу — кобыле легче…

Но Тишка внутренне не согласился с ними: нет, не легче. Алик если уж не траву возить — тут не у всякого получается, Славка, к примеру, не смог, — так уж у ямы-то справился бы. Ещё и приспособление какое-нибудь придумал бы, как воз опрокидывать.

Алик уже вздымался по косогору к деревне.

Интересно, зачем он сюда приходил? Купаться? Так волосы были бы мокрые, да и штаны не закатывал бы.

Батюшки светы! Тишка, кажется, догадался, зачем… Он глянул с лошадиной спины в воду и увидел, что на песчаном дне почерневшими еловыми шишками разбросаны раковины.

Так вот о каком поиске толковал Алик! О жемчуге, выходит, опять…

Тишка соскользнул с лошади в воду, не замечая, что штаны сразу же набрякли тяжестью влаги. Он нащупал ногой одну раковину, вторую, третью, четвёртую. Они сидели в земле прочно. Нет, их не сию минуту замыло песком. Они не тронуты Аликом. И остальные, Тишка подметил, не на боку лежали, а стояли торчком, непотревоженно раздвинув жаберные щели.

Это всё так, но Тишкин глаз ой как приметлив! По соседству с торчащими, как еловые шишки, раковинами он углядел неглубокие ямки, будто из них морковку выдернули. А не перловицы ли с признаками ещё совсем недавно гнездились тут? Ой. неспроста здесь Алик сидел… Раковин пятнадцать, наверно, выколупнул.

3. Клад

К вечеру яму засыпали землёй.

— Ну вот, запечатали наш клад, — сказала Павла Ивановна.

Тишка при слове «клад» насторожился: «Неужто и она знает?»

Павла Ивановна сидела у костра на бугре, за два дня силосования вроде бы ссохшаяся, почерневшая, и всё заносила руку за спину, пытаясь через неё прогнуться. Спина, видать, привыкла к наклонной работе, и Павла Ивановна никак не могла её выпрямить. Васильково-выцветшие глаза смотрели в луга и слезились.

— Сколько я за свою жизнь травы переворошила! — вспоминала Павла Ивановна. — Одну — в стог, другую — в силосную яму, третью — прямо на скотный двор. В той траве-то, наверно, если бы её всю вместе сгрести да скласть, меня, как иголку в стоге, и не найти было бы — вот сколь травы прошло через мои руки, Тишенька.

Они сидели у разгорающегося костра вдвоём. Ребята, побросав как попало лопаты, которыми только что засыпали яму, разбежались по логу, потому что кто-то обнаружил, что на угорах красно от земляники. Тишку же Павла Ивановна оставила у костра помочь ей вымыть посуду.

— А молока сколь моими руками надоено, когда скотницей работала, — моря разливанные, — рассказывала Павла Ивановна, прополаскивая в тёплой воде алюминиевые миски. Про клад она больше не вспоминала, и Тишка, поёрзав, подтолкнул её мысли сам:

— А клада, Ивановна, не находила?

Она не улыбнулась, не посмотрела лукаво, как он ожидал, а повернулась к нему и уточнила:

— Какой, Тиша, клад? — Глаза у неё всё ещё были отсутствующими, тоскливыми, и он подумал, что она спросила его машинально, не вникая в слова.

Тишка выхватил из огня обгоревшую, переломившуюся надвое палку и пошевелил ею облизанные красным тленом дрова. Они заотстреливались сильными искрами.

— Дак что за клад, Тиша? — напомнила Павла Ивановна.

— Ну, золото там, серебро, — стал перечислять Тишка, не решаясь сказать о главном. — Ну, этот… вольфрам… изумруд, бриллианты… — У него в запасе ничего не оставалось больше для перечисления, а душа-то просила выложить всё, что он знает, и он с сожалением и болью выдохнул: — Же-е-ем-чуг… — И, словно Павла Ивановна не имела о жемчуге представления, пояснил: — Горошины такие красивые… Из ожерелья…

— Ой, что ты, Тиша! — ни о чём не догадалась Павла Ивановна, и это успокаивающе подействовало на него: «Не знает». — Я невезучая… Какой уж клад!

— А я везучий? — спросил он.

— Ой, Тиша, лучше на это не рассчитывать, — посоветовала она. — Клад, Тиша, не для нас. Это для царей да цариц находили их раньше, а мы только своими руками: вот то, что сделали, то и наш клад… Даром, Тиша, нам ничего не давалось…

Было что-то общее в рассуждениях Павлы Ивановны и председателя колхоза. Зиновий Васильевич тоже убеждал их, что счастье в труде. А Алик ему не поверил. А в самом деле, бывает же так: идёт человек, идёт, запнулся о камень, а это — золото. Другие вон то горшок со старыми монетами выкопают, а то и самородок в ручье найдут. И не какие не цари, не царицы, обыкновенные люди.

Вот в одном, пожалуй, Павла Ивановна права: есть везучие, а есть невезучие. Конечно, везучих меньше. Тишке вот однажды всё-таки повезло — он три рубля на дороге нашёл. Никакого труда не затратил. Так тот же Алик его наставлял: «Тихон, надо вывесить объявление, кто потерял». А братец родной, Славочка, Тишку остановил: «Я тогда скажу, что я потерял. Мне отдашь?» А что, у него, у нахала, хватило бы совести. Вот кто везучий-то, так это Славка: ему без работы всё даётся, Тишка за него всё переделает в доме. Славка — и мама говорит — счастливый, ему только клада и не хватает для полноты картины. Вот нашли бы в Керети жемчуг, так Славка плясал бы от радости… А Зиновий Васильевич их и на этот счёт предупредил: жемчуг добывать — тяжёлый труд. И заработок у жемчуголова средней руки — как у полежаевского комбайнера. Тут задумаешься… Стоит ли в холодной воде радикулит наживать? А радикулит от воды живо-два привяжется. Алик вот не знает, что это такое, и расстраивается, что на Керети им не повезло.

Вон до чего у него разгулялись нервы, что все полежаевские ребята силосуют, а он дома закрылся, как сыч, сидит, никого ни видеть, ни слышать не хочет. Конечно, у Алика это первый такой просчёт. Телефон беспроволочный изобретал, так никого в свою затею не втягивал: не вышло — никто не укорит. Переключился на новое дело — радиоприёмник неслыханный конструирует, чтоб с Венеры и Марса ловил позывные, — тоже кто будет смеяться? Тут и у академиков-то не больно выходит. Крыс взялся выводить из колхозной сушилки — так получилось ведь! И вдруг — неудача. С жемчугом полный провал. Пока от Керети до Полежаева шли, только и повторял: «Ребята, никому ни слова! Сначала сами во всём разберёмся».

То ли он не верил в ошибку, хотел ещё поправить прокол, то ли боялся ославушки. Сидел же день дома, чем-то занят был: точно, что выверял маршруты, может, в Керети они не на то место вышли.

В Керети-то, может, и не на то, а вот зачем он в Берёзовку приходил? Не просто ведь ради забавы на бережку посидеть? Какой-то дальний прицел имел…

Тишка твёрдо решил, что Алик несколько раковин выловил из Берёзовки и унёс домой на проверку.

Интересно, каковы результаты. Как бы узнать?

У Алика, если он разупрямится, ничего не вызнаешь. Правда, нужда в помощниках столько раз заставляла его становиться покладистым. В одиночку Берёзовку не перечерпаешь. Хочешь не хочешь, а напарников станешь искать.

И точно! Было же так уже. Прибегал же Алик к силосной яме. Тайна уже раздувала его пузырём, готовым вот-вот лопнуть. Он важничал, будто министр. И если бы Славка не завопил: «Явление Христа народу!» — неизвестно, как бы всё обернулось. Может, Алик и сознался бы в том секрете, с каким прибежал. А кто же Алику такое посмеет сказать? Конечно, Славка выпалил про Христа без задней мысли. Конечно, он даже обрадовался, что Алик пришёл. Но у него же ум-то срабатывает после языка. Будто не знает, какой у Альберта характер. Тот повернулся да и ушёл. Только и сказал, что работать с ними не собирается, что занят более важным делом. В Полежаеве все считают, что самое важное в эту пору — сенокос. А у Алика, выходит, появилось ещё важнее. Интересно, что за дело такое.

Тишка работал после прихода Алика, не находя покоя. Уж, казалось бы, Славка лошадь ему уступил — пари от счастья. Но цену этому счастью Тишка знал уже хорошо. Это он забылся восторгом на какие-то десять минут — пока взгромождался на брошенную на лошадиный круп фуфайчонку, пока стоял у ямы да спускался в луга. А как съехали вниз, так и стало ясно, почему Славка вдруг запросился в яму. Лошадь, проваливаясь задними ногами в топких местах, начинала торопиться, чтобы выскочить из зыбуна, и сидеть на её спине в эти минуты было жутко. Поездка к водопою по ровнёхонькой-то тропке была просто раем. А на забочаженной пожне — чистый ад. Тишка, холодея сердцем, хватался за седёлко, но по металлическому, отполированному, как зеркало, желобку седёлка скользил ремённый перебег-чересседельник, которым были подтянуты оглобли, — скользил то в одну сторону, то в другую, в зависимости от того, в какую сворачивала лошадь, и Тишке было боязно, что рука попадёт под ремень и её изотрёт до крови. Но когда лошадь не вязла и шла прямо и ровно, перебег не дёргался. Тогда можно было сидеть спокойно и взирать на то, что творится вокруг. У русла реки берег, на удивление, твердел, лошадь даже успевала тут выхватить из скошенного рядка клок травы и, жуя на ходу, смотреть в воду.

В этот спокойный момент Тишка и увидел со спины лошади, что и здесь дно реки утыкано, как углями, тёмными раковинами. Он даже сверху разглядел, что многие из них с признаками. Точно, что Алик с признаками набрал. Не будь занят делом, Тишка закатал бы штаны до колен и залез в реку. А что? Чем Берёзовка хуже Керети? Вот Алик поучал раньше, что в Керети студёная вода, в ней форель живёт — верный признак, мол, того, что есть жемчуг. А где он, жемчуг-то? Даже раковин-то с признаками было не лишка, а в Берёзовке их ловить не переловить, каждая если не третья, так четвёртая — уродины. Что важнее-то: признаки или вода? Вода и в колодце холодная, а не слыхать, чтобы жемчуг кто-то из него доставал.

Нет, Алик, наверно, решил и Берёзовку переворошить! Вон их сколько, с признаками-то, торчит! На помощь их прибегал звать Алик. Но гордыня заела. На водопое-то что бы не признаться? Остыл уж, поди, от обиды на Славика? А всё равно смолчал. Ну ладно, Тишка поможет растопить лёд отчуждения.

Тишка уже предвидел, как обрадует Алика, когда вывалит к его ногам мешок раковин с признаками. Вот тебе, Аличек, и вонючее болото Берёзовка… А побогаче Керети! Нечего было далеко-то ходить киселя хлебать, когда и дома всё есть.

Тишка не удержался, соскользнул с лошади.

— Вы, бабы, пока кладите мне воз, а я попью, — слукавил он, краснея от того, что вынужден говорить неправду.

Бабы на него замахали вилами:

— Да ты что, Тишка? Спятил? Стоячую воду пить? И у костра напьёшься, там ведро кипятку.

Но Тишку, если чего задумал, разве своротишь. Он и не оглянулся на баб.

Дно у реки было вязким до определённой глубины: ступню засосёт в ил по щиколотку, а там уж твердеет глина. Тишка, дождавшись, когда муть под ногами осядет, нагнулся, сделав из ладоней трубу, чтобы вода не отсвечивала.

Раковины устрашающе уставились на него своими пиявочно пухлыми жабрами. С берега так можно бы их прутиком таскать, втыкая его в раскрытые створки. Но уж поскольку Тишка забрёл в воду, то и рукава у рубашки закатает, да если и намочит их — не беда. Лишь бы ему повезло…

Вот одна ненормальная раковина — с вздувшимся, как рыбий пузырь, выступом на боку; вот другая, наоборот, с вдавлиной, будто на ней камень лежал; вот третья — рубец, словно шрам, перерезал её от края до края.

Эх, ножик бы, так Тишка доковырялся б до жемчуга здесь, но, как назло, ни ножа с собой, ни палочки-кляпа.

Бабы уже кричали ему:

— Тишка, воз накладён… Не сдерживай работу!

Пришлось раковины рассовать по карманам штанов да бежать к лошади. Уж если в этих трёх есть чего, так всю реку потом снизу доверху, как с бреднем, пройдут. Лиха беда, говорят, начало… Но ведь не зря же они с признаками… Есть, конечно же, есть…

Вот то-то для Алика будет праздник! Тут и воображения особого не надо, чтобы представить, как он затанцует. Ещё, чего доброго, и нож, которым раковины вскрывал, возьмёт в зубы и, как кавказец, удивит Тишку лезгинкой: «Ас-с-са!»

Хотя зачем ему танцевать? Он уж и так всё знает.

Лошадь у Тишки оступилась, и он чуть не прикусил язык. Недобрая примета, когда конь спотыкается.

И точно, на взгорке стоял, поджидая Тишку, председатель колхоза и ехидненько усмехался.

— Так что, Тихон Иванович, щуку, наверно, за хвост в реке ухватил? — назвал он Тишку по имени-отчеству.

— Не-е, я пить ходил, — отвёл глаза в сторону Тишка.

— Ну, ну…

Председатель взял под уздцы Тишкину лошадь, подвёл её к яме и помог ребятам опрокинуть воз. Тишка уже полагал, что председатель от него отступился, но Зиновий Васильевич подмигнул ему и спросил:

— А карманы-то чем оттопырил?

Карманы мамка сшила у брюк маленькие, и в них, чего ни положи, всё обозначится.

— А ничем, — покраснев, сказал Тишка и повернулся так, чтобы карман с ракушками прикрыло фуфайкой.

— Тишка, да ты же один карман спрятал, а из второго торчит, — засмеялся председатель.

«Ну не растяпа ли!» — выругал себя Тишка, забыл совсем, что в правый карман положил две раковины, а в левый — одну. Но она же тоже из него выпирает: карманы-то как для трёхлетнего ребёнка сшиты!

— Это для Алика, — признался Тишка.

— Ну вот, видишь, — сказал председатель, — а я думаю: чего это Тишка из реки таскает? Никак, щуку в траве запутал, да ухватить не может… Уж хотел на помощь бежать.

Тишка съёжился:

— Не-е, не щуку…

— А я думал, щуку…

Тишка не мог понять, чего от него хочет Зиновий Васильевич, не раковины же будет отбирать — они не колхозные, их в реке без учёта.

Зиновий Васильевич, когда немного отъехали от ямы, освободив место для другого возчика, попридержал Тишкину лошадь:

— Неужели до сих пор жемчуг ищете?

Тишка замялся:

— Не-е, это я так…

— Как же так, если сам же сказал, что для Алика?

Тишка совсем запутался.

— Ну-у… это я… — залепетал он, казнясь от того, что не в силах объяснить председателю, почему набил карманы раковинами. — Это я Алику хочу показать…

— Значит, не поверили мне? — спросил председатель.

Как ответить с полной определённостью, поверили или не поверили? В Керети, Тишка поверил, жемчуга нет. Но в Берёзовке-то не проверяли. А в Берёзовке-то как раз раковины с признаками. Ну почему же Зиновий Васильевич к Тишке пристал, будто Тишка нашкодил где-то!

— Молчишь… Не поверили, — вздохнул председатель.

— Да здесь же с признаками, — не выдержал Тишка укора. — А в Керети были без признаков. — И добавил, как главный козырь: — Мы же не для себя, мы — для колхоза. Почему не проверить-то?

Председатель задумался: логика в Тишкиных словах, видно, была — против неё не попрёшь.

— Ну, хорошо, проверяйте, — согласился с ним председатель. — Только я тебе, Тихон, хочу сказать, что если вы собираетесь сделать колхоз богатым, то лучше не жемчуг ищите, а в работе нам помогайте…

— А мы и помогаем, — выпятил Тишка грудь. Председатель-то что у них, ослеп? Не видит, что силосуем, а не баклуши бьём?

Зиновий Васильевич почувствовал перемену в Тишкином голосе, поощряюще похлопал его по ноге повыше колена, случайно не попав по карману.

— Молодцы, Тихон, что помогаете, — сказал он, довольный. — Вот эту яму засилосуете, я вас и на другую переведу. Не сробеете?

— Не сробеем! — гаркнул Тишка так звонко, что лошадь запрядала ушами.

— Вот и хорошо, — сказал председатель. — Вот и будет колхоз богатеть. — Помолчал и, выделяя каждое слово, добавил: — Благодаря вашим трудам…

Тишкину груда распирала гордость: шутка сказать, сам Зиновий Васильевич признал, что колхоз разбогатеет, когда они засилосуют две ямы.

Председатель подал ему на прощание руку:

— Ну а вам за труд тоже начислим, что полагается. Так что после сенокоса пожалуйте в кассу…

Вот уж этого-то Тишка не ожидал. Ещё и заработок председатель сулит. То-то мать обрадуется, скажет: «Ну, теперь ничего не страшно, кормилец вырос у нас». — «Не кормилец, кормильцы!» — поправит её Славка, и мать их обоих сграбастает обнимать.

Председатель уехал на своей лошади, а Тишка весь день был как во сне. И о раковинах забыл, которые возил в карманах. Вспомнил, когда уже выпряглись и отвели лошадей на конюшню. Раковины заслюнявили белой слизью штаны, и когда Тишка достал их из кармана, когда увидел, как они, ссохнувшись, пораскрывали изуродованные признаками створки, в нём всё ворохнулось, к горлу подступил несглатываемый комок: «Ой, Тишка, а если самородок бросаешь?» Бывает же так, что недотёпа и золото, приняв за камень, отопнёт от себя, а удачливый нет, удачливый обязательно поднимет да поглядит — потому он и удачливый.

Тишка сунул раковины в заскорузлые от слизи карманы и, придерживая их руками, затрусил к сельсоветскому зданию. Оглянувшись, не следит ли за ним Славка, он юркнул под лестницу, где был вход в Аликову квартиру.

Алик был дома. Стол у него оказался накрытым широким, как скатерть, ватманским листом бумаги. Алик чего-то чертил.

Тишка, сияя, вызволил из карманов раковины:

— Альберт, все с признаками! Давай проверять! — Он положил раковины на табуретку, потому что стол был занят, и пытливо заглядывал Алику в лицо, сознавая, что потрафил ему. Но Алик к раковинам не прикоснулся.

— Видишь ли, в чём дело, Тихон, — сказал он размеренно и прошёлся по комнате, поскрипывая половицами. — Председатель был прав…

Значит, результаты проверки оказались плачевными… Но ведь с Аликовыми раковинами не повезло, а с Тишкиными вдруг что-то и выгорит.

— Проверить-то можно? — настаивал он.

— Ах, Тихон, Тихон, — поучающе проговорил Алик. — Проверять надо, когда теория подходит к определённому выводу, который требуется подтвердить практикой. А здесь чего проверять?..

— Но…

— Что «но», Тихон? — похлопал его по плечу Алик. — Я вижу: ты верный товарищ, не то что твой брат, который уже переметнулся к Дмитрию.

Тишка никогда не идеализировал своего брата, но правда есть правда.

— Ни к кому Славка не переметнулся, — набычился он, и тут ему на ум пришёл такой козырь, что Тишка сам удивился, как он об этом сразу-то не подумал. — Славка теперь уж и на лошади-то не работает, в яме торчит… А Митька — на лошади…

— Ну и что? — спросил Алик.

Да как это что?

— Они совсем врозь, — пояснил ему Тишка.

Алик задумался, вздохнул и, как в старой книжке, сказал:

— Ну, бог ему судья…

— А он неверующий, — на всякий случай предостерёг Алика Тишка.

— Да я тоже неверующий, — сказал Алик. — Но у образованных людей так принято говорить…

— А-а-а, — понимающе протянул Тишка и с тоской посмотрел на раковины: выходит, зря старался, Алик в их сторону и не смотрит.

Алик, будто прочитав его мысли, проникся к Тишке сочувствием:

— Я, конечно, дам тебе ножик, чтобы ты убедился в своём заблуждении, — сказал он, отправляясь на кухню, и, вернувшись уже с ножом, продолжил: — Видишь ли, я докопался до истоков нашей ошибки…

Тишка, сочувствуя, хотел спросить: и в Берёзовке, мол, не вышло? Но из деликатности промолчал. И без вопроса ему было ясно: не вышло. Иначе бы Алик встретил его раковины не презрительной усмешкой, а сломя голову побежал бы на кухню за ножом. Да ведь и в тот день, когда Алика застали на берегу Берёзовки с закатанными штанами, он был не случайно мрачнее тучи. Уже тогда можно было бы догадаться, что Алик потерпел неудачу.

— Тихон, а я докопался до истоков нашей ошибки, — повторил Алик фразу, на которую Тишка поначалу не обратил внимания. — Да, да, не смотри на меня так… Я вычислил истоки нашей ошибки.

Вот тебе раз! Свою ошибку Алик делил на всех. Но ведь у Тишки же на глазах было, как он бегал, жестикулируя руками и растопыря пальцы, по этой же комнате и сулил всем миллионы. Ну, Аличек, и короткая же у тебя память…

Тишка ни единым мускулом не дрогнул, чтобы не выдать себя, не показать, что он Алика уличил во лжи. Если Алику легче успокаивать нервы таким образом, пусть успокаивает: Тишке от этого, как говорится, ни жарко ни холодно. Алику, видимо, передались токи Тишкиного недоверия, глаза у него поплыли виноватой грустью, и он не отдал нож Тишке, а сам, скрежетнув железом по панцирю раковины, сунул лезвие в уже раздвинувшиеся от жажды створки и развернул его напоперёшку, будто забил кляп. Под пузырившимся взъёмом раковины было пусто.

— Ну, вот видишь, — поучающе заключил Алик, хотя глаза и у самого — Тишка видел — загорались на какое-то мгновение огнём. — Как я и предсказывал… Остальные вскрывать?

Тишка молча кивнул головой.

Алик чему-то усмехнулся.

— Однако, — только и вымолвил он и взял раковину со шрамом. В ней тоже не оказалось горошины, и Алик, уже сердясь, отказался вскрывать третью. — Да бесполезно же, Тихон! Пустая трата времени…

Ага, в Кереть переться за десять вёрст не трата, а две минуты израсходовать на готовую раковину — уже трата…

Тишка сам довёл начатое дело до конца. И только когда убедился, что и последняя, с вмятиной на боку, тоже пуста, он выбросил раковины в окно: курицы склюют!

Алик вымыл руки под умывальником, будто подвёл черту под пустым занятием.

— Я ж тебе говорил, что мы ошибались, — повторился он и вздохнул. Вздохнул он как-то не так, как вздыхал раньше, а освобождённо, словно сбросил с плеч ненужную ношу. — Да Тихон, председатель был прав: бассейн наших рек не жемчугоносный.

Алик уже не был удручён неудачей, и это Тишку удивляло.

— А ты почему раскис? — спросил Алик. — Расстроился?

Тишка не раскис и не расстроился, Тишка пока не опомнился. Он полагал, что и Алик от неудачи сникнет, а у Алика на лице безмятежность и удовлетворение.

— Тихон, — сказал Алик, догадавшись о причинах Тишкиного недоумения. — В науке всегда было так: и отрицательный результат — победа. Значит, ещё один неправильный путь отпал… Значит, можно приступать к следующему, который приблизит исследователя к открытию…

Да какая наука? Они же не с научной целью ходили на Кереть, а с самой что ни на есть практической… Но Алик уже обо всём, что было, забыл.

Он опять растопырил на руках пальцы и заходил по комнате:

— У меня, Тихон, появилась новая идея… Жемчуга ни в Керети, ни в Берёзовке нет — в этом мы убедились. И мы пойдём теперь по принципиально иному пути, чтобы сделать колхоз богатым…

Ну-у, затоковал, как тетерев… Зиновий Васильевич уже Тишке и без него сказал, как сделать колхоз богатым.

— Надо вторую яму засилосовать! — выпалил Тишка, повторяя председательскую подсказку.

Алик опешил:

— Тихон, какую вторую яму? Что за примитив?

Э-э, нет, уж тут Тишка ему не уступит.

— А Зиновий Васильевич сказал!

Алик поморщился, как от зубной боли:

— Твой Зиновий Васильевич привык работать по старинке.

— А он сказал, — стоял на своём Тишка, — засилосуете вторую яму — и разбогатеем.

Алик прошёлся по комнате, нагнув рыжую голову, будто искал, с кем ему предстоит бодаться.

— Сиюминутный интерес выгадывает, о будущем не печётся, — заявил Алик и подступил к Тишке. — А ты видел, как старухи работают на лугах? — спросил он.

— Видел.

— Ну и что скажешь об этом?

— Да хорошо работают, — сказал Тишка.

Алик всплеснул руками.

— А ты видел, что они по колено в воде? — напирал он. — Видел?

— Ну так река болотистая…

— А ты видел, что они дедовским способом, как при царе Горохе: тяп косою да тяп… Вручную, в наше-то время… Ты это видел?

— Алик, но на луга же с машиной не сунешься. Тут Зиновий Васильевич ни при чём.

— Не называй меня «Алик», я — Альберт! — осадил он Тишку. — И вообще условимся: мы не в детском саду, у нас есть полные имена.

Ну как это Тишка опростоволосился, не уследил за собой, назвал его Аликом?

Алик насупился:

— Ну вот, сбил меня с мысли. — Он оглянулся на стол, накрытый ватманским листом бумаги, и отмяк. — В общем, Тихон, у меня есть идея! Я сконструирую ручную косилку!

Он посмотрел на Тишку победителем. Тишка, вытягивая шею, скосил взгляд на стол.

Но Алик замахал на него руками:

— Да нет, у меня пока всё в голове. Я пока только принцип обдумал. — Алик подозрительно обернулся, будто их подслушивали, и голосом заговорщика сообщил: — Мотор от бензопилы «Дружба» решил приспособить, а нож от конной косилки сделаю…

— Он длинный, в кочках застрянет, — сообразил, что к чему, Тишка.

— Так я же укорочу. Если бы я не понимал, что длинный застрянет, я бы конную косилку всю и переводил на мотор. А я ручную делаю…

Тишка ручной косилки представить не мог.

— По телевизору видел, как газоны в городах стригут? — спросил Алик.

Тишка на это как-то не обращал внимания. Если бы знать, что Алику взбредёт в голову такая идея, посмотрел бы, конечно, внимательно.

— А я уже письмо в Москву написал, чертежи запросил, — поделился Алик секретом. — Думаю, пригодится.

Вот это Алька-а-а… Времени зря не теряет. Вон он какой затеей-то прибегал поделиться! И на Берёзовке он не сычом сидел, а на старух смотрел, как они косят, голову ломал, что предпринять. Ой, Алик, ты не так уж и прост… Одно беспокоило теперь Тишку: не успеет, сенокос к тому времени, когда он косилку изобретёт, закончится…

— Тихон, — услышав о Тишкиных сомнениях, укорил его Алик. — Ты, как Зиновий Васильевич, одним днём живёшь. Это же не для нынешнего года только. Это, может быть, на века!

Алик сам понял, что хватил лишку, но не засмущался, а нашёл способ поправиться.

— Не в буквальном смысле, конечно, на века, а так принято говорить, когда предлагается серьёзное решение, — сказал он и уже не прошёлся по комнате, а пробежался и, подпрыгнув, достал рукой матицу. Походило, что и до новой косилки дотянуться ему было так же близко, как до потолка. — Вот тогда, Тихон, и сделаем колхоз богатым, — заключил он. — Ты представляешь, мы вчетвером выстроимся шеренгой — и пойдём, только моторы стрекочут… Да мы же за три дня все луга подвалим — и по Берёзовке, и по Керети, и на Николиной гриве, и на Выселках, и… везде.

Он потирал от восторга руки, и Тишка понимал, что радоваться тут есть отчего. Только бы сделать эту самую косилку… Только бы сделать…

— Ну а кто вчетвером-то? — уточнил Тишка. С Аликом может статься, что он его в свою компанию и не примет — смотря какое настроение нахлынет на него. А охотников обогатить колхоз в Полежаеве найдётся немало.

Алик великодушно взмахнул правой рукой, делая широкий жест:

— А кто в Кереть ходил, те и будут косить, — заверил он и тут же споткнулся: — Вячеслава вообще-то бы не надо.

— Да он, Альберт, не подумавши тебя Христом обозвал, — заступился за брата Тишка: всё-таки и плохой, а брат, жалко, если откидышем будет. — Он не переметнулся, Альберт. Они с Митькой даже не разговаривают.

— Ладно, — вконец сдался Алик. — Я ему всё в лицо выскажу, а в четвёрку приму. У меня ведь, если до конца быть честным, и к Дмитрию есть претензии…

Ну а к Дмитрию-то за что? Ой, Алик, допривередничаешь, всех от себя оттолкнёшь…

— A-а, ладно! — ещё великодушнее махнул рукой Алик. — Кто из нас без недостатков? Назови мне такого… Ну, вот у тебя, что ли, нет? — Он ткнул Тишку в грудь указательным пальцем.

Тишка не успел ответить, что есть, зная за собой слабость, которую вот уже несколько лет не может перебороть, — переполошник…

— Или у меня нет? — продолжал Алик. — Наверное, тоже есть. Со стороны виднее. Вот скажи, Тихон, есть у меня недостатки?

Тишка вовремя сообразил, что лучше прикинуться овечкой, а то, чего доброго, Алик из четвёрки, едва успев включить Тишку в неё, тут же сразу и исключит.

— Не знаю… — сказал он.

— Вот и я не знаю, — вздохнул Алик. — А у всех остальных есть.

— А у Митьки-то какие? — усомнился Тишка. Всё-таки Митька нравился ему изо всех ребят — и рассудительный, и работный, и ненасмеха.

Тишка не помнил случая, чтобы Митька кого обидел. Он даже Николе завидовал иногда, хоть тот и маленький, что у Николы, а не у него, Тишки, такой брат. Вот бы хорошо было с Микулиными поменяться: им отдать Славку, а себе Митьку взять. То-то бы облегченье настало матери…

— Дмитрий завистливый, — сказал Алик.

— Митька-то? — задохнулся несогласием Тишка.

Алик почувствовал в его вскрике бурный протест и пошёл в некотором роде на попятную:

— Ну, у меня нет в этом смысле против него улик, да я и не следователь, чтобы выискивать их. Но у меня есть к Дмитрию и прямая претензия.

— Какая? — Губы у Тишки ссохлись.

— А мы из-за него на Кереть время ухлопали, — не моргнув ни одним глазом, заявил Алик.

Вот это да-а… У Тишки глаза полезли на лоб. Вот уж говорят, с больной-то головы на здоровую…

Алик даже не поперхнулся и, видя, как у Тишки вылазят из орбит глаза, спросил:

— Ты в каком классе учишься?

— В третий пойду…

— Ну вот, ты этого не знаешь, — сказал Алик, снимая с Тишки какое-то обвинение. — Я семь закончил, у нас история СССР кончается на Степане Разине, восемнадцатый век… А Дмитрий-то нынче в восьмой ходил… Он же нынче изучал интервенцию Антанты на Севере… Нынче!

Тишка захлопал ресницами, не понимая, к чему он клонит.

— Ну, хорошо, — опять немного сдал на попятную Алик. — В четвёртом классе мы тоже проходили гражданскую войну. Но ведь с тех пор сколько лет пролетело, я мог забыть: не держать же мне всё в голове годами…

Он видел, что Тишка не понимал его, и оттого сердился ещё сильнее: пробежится по комнате, поскрипывая половицами, от стены до стены, остановится около Тишки, увидит, что у того по-прежнему бессмысленный взгляд, и ещё раз пробежится. Будто Тишке от этого становится понятнее и яснее, о чём он ведёт речь.

— Ах, да! — вдруг спохватился Алик. — Я же тебе не сказал, что председатель колхоза прав.

— Сказал, — ещё больше путался Тишка.

— Ты меня не перебивай! — разнервничался Алик. — Я не идиот, знаю, чего сказал, а чего не сказал.

Тишка вжал голову в плечи.

— Я тебе не сказал самого главного, когда говорил о председателе. — Алик посмотрел на Тишку, сгорбившегося, притихшего, и милостиво разрешил: — Да ты садись, это я люблю при разговоре ходить, у меня мысль становится острее… А ты сиди.

Тишка послушно сел.

Алик, подкрепляя свои слова действием, прошёлся по комнате.

— Председатель прав, что жемчуг добывали не в Кеме, а в Кеми… Мы перепутали… Из-за Дмитрия. — Алик продолжал искать виноватых. — У него же должно быть свежо в памяти: интервенция Севера, Шенкурск, Кемь… А он умолчал. Допускаю, что не умышленно…

При упоминании Шенкурска Тишка встрепенулся: правильно, Зиновий Васильевич Алика охолодил тогда этим городом — ни географии, ни истории, мол, не знаешь.

— Мне вот пришлось рыться в книгах из-за него, по карте лазить, время терять понапрасну, когда у него в голове должно всё как на полочках лежать: Шенкурск, Олонец, Кемь… — нудил и нудил Алик. — Меня вот теперь спроси — я всё скажу, где что, хоть и не обязан знать за девятый класс… Это он обязан…

Тишка насторожился: почему за девятый, когда Митька ходил в восьмой?

— Но у него же учебники за девятый куплены. Я сам видел, — не унимался Алик. — Я, например, летом наперёд все учебники просмотрю, а по истории да литературе в первую очередь… Ты вот спрашивай меня сейчас за восьмой класс хоть чего, я лучше Дмитрия расскажу, хоть не я, а он учился в восьмом классе.

— А за седьмой?

— И за седьмой тоже. Это само собой. А он — отличник, должен знать и за следующий, учитель же на него опираться будет во время объяснения нового материала. А какая на Дмитрия опора, если он даже учебник не пролистал?

Ну, хорошо, ты, Аличек, учебник просматриваешь, а вот у Тишки учительница, наоборот, советует вперёд не забегать, а то неинтересно будет в классе сидеть. Тишка ничего не сказал про учительницу, но в мыслях-то для себя решил: нет, не получится у Алика с Митькой мира, не поставит Алик Митьку в одну шеренгу с собой подваливать траву на лугах новой косилкой, какую-нибудь да найдёт причину, чтобы отказаться от такого напарника.

— Наверно, Мите некогда было учебник листать: у него столь работы…

— А я баклуши бью? — рассердился Алик. — Вы почему в Полежаеве так настроены: только физическую работу цените? А если человек умственным трудом занят — он что, бездельник?

— Да нет… почему? Мы так не думаем…

— А Павла Ивановна меня чуть ли не тунеядцем обозвала.

Тишка поник головой: с Аликом много не наспоришь, загонит в угол. И всё же Тишка сделал ещё одну попытку заступиться за Митьку:

— Да он же тебе поверил, что ты всё знаешь: ты же книжки показывал…

— «Книжки, книжки»… — передразнил Тишку Алик. — А в книжках что было написано? — Он вперил в Тишку злые глаза. — Читаю на память: «В 1871 году из Олонецкой губернии были отправлены царице одиннадцать необычайно больших, идеально круглых голубых и розовых жемчужин…». Где Олонец на карте? Вни-и-зу Белого моря! А на противоположном-то берегу — Кемь! Он что, не мог посмотреть, когда учебник перед ним на столе лежал?

Тишка за девятый класс учебника по истории даже в руках не держал (вот если б Славкин, за пятый!) и, есть там что-нибудь об Олонце и Кеми, судить не брался. Наверно, есть, поскольку председатель колхоза колол им этим глаза.

— Надо было у Зиновия Васильевича спросить, — бесхитростно решил Тишка.

Алик воздел руки к потолку:

— Да ты что? Ты нас за олухов царя небесного принимаешь?

Опять Тишка не угодил. Думал, Алик с ним согласится. Чего же проще-то было спросить у Зиновия Васильевича про Кемь, он её знает — и не надо было бы на Митьку напраслину возводить… Жили бы в мире.

— Тихон, ну скажи мне: зачем нас учат? — подступил Алик к Тишке, и Тишка уже не рад был, что вспомнил про председателя. — Не для того ведь, чтобы в одно ухо влетало, а в другое через пять минут вылетало?.. Не для того?

— Не для того, — уныло согласился с ним Тишка.

— Вот именно, не для того, — подтвердил Алик. — Мог же он меня наставить на истинный путь? Мол, Альберт, я по истории смотрел: есть река Кемь в Карелии, не о ней ли в журнале речь? Проверили бы…

«Ага, тебя наставишь на истинный путь, — подумал Тишка. — Ты и слушать никого не хотел, летал, как сокол…»

— А он ни единого слова, — изводил себя Алик. — Из-за него время ухлопали.

— Да ладно, Альберт, теперь уж чего, — подсунул ему примиряющую мысль Тишка, и Алик ухватился за неё:

— Да, действительно, теперь уж чего…

Видно, и самому надоел свой нудёж. А то до того разошёлся, что у Митьки будто и имя забыл: всё «он» да «он»…

Тишка, нащупав ниточку, за которую можно тянуть, выставил ещё один козырь:

— Сходили, хоть в чистой воде покупались, — и метнул на Алика осторожный взгляд. — А то после Берёзовки-то кожа чешется…

— Действительно, — согласился Алик, но Тишка не понял, с чем он согласился — с тем ли, что хорошо было купаться в Керети, или с тем, что после Берёзовки чешется кожа.

Перед открытым окном промелькнули Славкины, в цыпках, ноги.

— Тишка, куда тебя леший унёс? — надрывал Славка свои голосовые связки.

Алик, услышав его крик, встрепенулся:

— О-о, Вячеслав… — и подскочил к подоконнику, но Славка уже завернул за угол.

— Ти-и-шка! Коровы нет дома — иди искать! — прилетел оттуда его расстроенный зов.

Тишку заботной силой подняло с табуретки и вынесло на улицу. Славка стоял у крыльца и крутил босой пяткой в земле углубление.

— Тишка-а! Коровы нет! — истошно кричал он, не глядя по сторонам и не видя Тишки, но зная, видимо, что он где-то здесь.

— Ну чего орёшь-то? Чего орёшь? — успокоил его Тишка. — Сейчас найду.

Он выбежал за угол, а корова тут как тут, у канавы, и щиплет траву.

Ну, братец, и слепой же ты…

Тишка погнал корову домой, а Алик, высунувшись из окна до пояса, уже возбуждённо махал рукой:

— Вячеслав, заходи! Идея есть!

Славку долго упрашивать было не надо, тут же юркнул под сельсоветское крыльцо.

4. Незабвенная Кереть

Зиновий Васильевич, вернувшись с Керети, первым делом направился к силосной яме. Всё-таки тревога грызла его: не выдохлись ли с непривычки помощники? Ему хорошо было известно: ладится только та работа, в которую люди втянулись. Уж тогда её сделают, как бы тяжела она ни была.

Силосование, как и всякое страдное дело, идёт на измоте сил, и человек может на нём надорваться. Надорваться не столько физически, сколько морально — устать от однообразия, от конвейерности труда. Конечно, у ребят была опытная мать-наставница: лучше Павлы Ивановны вряд ли кто сумел бы организовать работу — приободрить, когда кто-то отчаялся; похвалить, когда силы у человека кончились; увлечь, когда кому-то стало неинтересно. Но Павла Ивановна и сама не железная — ей ведь не тридцать годков. Её-то кто утешит, когда она выдохнется, когда, изнемогая, признается: «Всё, ребята, никаких сил не осталось…»

Зиновий Васильевич выбежал по тропке на взгорок — а у ямы праздник. Павла Ивановна, как молодая, руки взняла над головой и, похоже, пляшет.

Яма-то (вторая яма!) почти полна осоки. Даже Никола не скрыт срубом, а виден весь до колен. Павла Ивановна, огрузая в траве, и в самом деле притоптывала.

— А ещё такая частушка есть, — вспоминала она и опять вздымала руки над головой:

Ноги у неё под частушку куролесили. Павла Ивановна путалась ими в траве, но находила откуда-то силы, не падала, а шла и шла по кругу вперёд. За ней, горя разрумянившимися щеками, высунув язык от усердия, подпрыгивал Никола. Даже у Славки слиплись от пота волосы. Даже он пружинил осокой, как вприсядку летел. За ним двигались, поводя плечами, мальчишки, девчонки. Зиновий Васильевич не всех знал по имени, но о каждом, конечно, мог сказать, кто чей: вон тот, веснушчатый, — продавца Аркадия Ильича сынок; голубоглазая девчушка, упревшая до того, что на лицо нальнуло травы, как тенета, — дочка директора школы Неганова; насупленный мальчуган, похоже, выдохшийся, но упрямо скрывающий усталость, — внук ветфельдшера Злобина.

взвизгнула Павла Ивановна и вытащила из кармана носовой платок, взмахнула им, как на взаправдашнем празднике:

Они до того увлеклись шутейной пляской, что никто не заметил остановившегося у костра Зиновия Васильевича. И возчики, выходит, им не мешали. Вспомнив о возчиках, Зиновий Васильевич посмотрел в луга.

Луга были словно выбриты, и только русло реки змеилось зелёным рукавом нетронутого хвоща.

Сенокос отодвинулся далеко, к полежаевскому купалищу. Дорога для возчиков удлинилась, и у ямы уже не было того чертополоха и кутерьмы, какие наблюдались в первый день силосования. Работа приняла размеренный темп.

«Ну вот, одно дело сделали», — удовлетворённо подумал Зиновий Васильевич: силосование шло к завершению.

И у Керети Витька Зотов настроил косилку. Если погода в ближайшие дни не переломится, то сена будет заготовлено впрок. Конечно, на тракторе по закустарившимся лугам ездит Витька не норовисто: огрехи остаются — стыдно смотреть. Но хорошо бы даже вполовину убрать. Уже и тогда будем всё-таки с сеном. Главное-то — скосить. Грести и стоговать у полежаевцев хватит сил и вручную. Не надвинулись бы только дожди…

Из-под взгорка вынырнула дуга, а потом уж Зиновий Васильевич увидел лошадиную голову и ездока. Митька Микулин! Он сидел на лошади боком, обе ноги покоились на оглобле, руки сложены на коленях. Не верхом парень едет, а на завалинке под окошком сидит — спокойнёхонек, даже ногти грызёт. Лошадь сама выбирала дорогу, и он доверялся ей. Лишь перед бруствером ямы Митька нащупал рукой сползший на гриву повод и, натягивая его то справа, то слева, помог лошади расчётливее подъехать к месту разгрузки.

«Ох, казаки! — одобрил Митькину кавалерийскую небрежность Зиновий Васильевич. — Будто в седле родились».

— Ну, так как работается? — подошёл Зиновий Васильевич к яме и помог налетевшей саранчой ребятне высвободить воз.

Павла Ивановна улыбалась:

— А куда с добром, председатель! Частушки даже поём.

— Слышал, слышал…

Воз растащили по углам ямы. Зиновий Васильевич прыгнул вниз, прошёлся вместе со всеми по кругу и, увлёкшись работой, не заметил, что из-под угора к яме вывернул новый всадник — Тишка.

— Зиновий Васильевич! — закричал он, ликуя. — А мы вторую яму кончаем!

— Молодцы!

Тишка скатился с лошади. В фуфайке, на которой он сидел, у него был завёрнут клок зелёного клевера (видно, ухватил около купалища). Тишка прямо из рук скормил клевер лошади:

— Ешь, Улька, ешь…

Она уже, видно, привыкла к таким подачкам и, когда дожевала корм, снова потянулась к Тишкиным ладоням.

— А больше нету! — вытянул он руки.

Улька обнюхала их и ткнулась губами к Тишкиному уху, будто что-то хотела ему шепнуть. Грива съехала ей на глаза, и Зиновий Васильевич, обомлев, увидел, что в неё вплетены разноцветные ленточки. Батюшки! Да откуда Тишке-то знать, что исстари русский мужик украшал коня именно таким образом? С молоком матери, что ли, передалось? Само собой вышло?

Тишка разгладил гриву, ленточные косы выставил напоказ — красиво!

Павла Ивановна кивнула в сторону Тишки:

— Разве худо живём?

Тишка, загордясь похвалой, поправил чересседельник, проверил гужи — ему показалось, что поослабли, так он, как заправский мужик, подтянул супонь.

— А что, Тихон, ты своё слово сдержал, — сказал председатель.

— Какое? — уточнил Тишка.

Зиновий Васильевич засмеялся.

— Запутался, что ли, в своих обещаниях, счёт потерял? — спросил он.

Тишка засуетился, бросился снова проверять гужи, а сам морщил лоб и всё косил глазом в сторону Зиновия Васильевича, будто дожидался подсказки.

Зиновий Васильевич пошёл Тишке на выручку:

— А помнишь, я тебя недавно спросил про вторую яму: не сробеете, мол, засилосуете? Ты пообещал не сробеть.

— Так мы и не сробели! — обрадовался Тишка, что вопрос оказался незаковыристый. — Сегодня закончим!

Зиновий Васильевич и сам видел, что работы осталось на три часа. Потом надо будет дать яме выстояться, выждать денька три иль четыре, чтоб осока в ней слежалась плотнее, осела, и, добавив несколько возов свежей травы, запечатать её плотно-наплотпо сверху землёй. Вот тогда можно рапортовать, что яма готова. А в общем-то, она, конечно, уже готова. В сопоставлении с тем, что сделано, завершить работу — это всё равно что нахлобучить шапку на голову, когда сам уже и обут, и одет, и даже перчатки натянул заблаговременно на руки.

— Молодцы! — опять похвалил Зиновий Васильевич и, сам сознавая, что замахивается на лишнее, но тут уж с собой ничего не поделаешь (председателю колхоза, сколько б чего ни делали, всё мало), вприщур посмотрел на Тишку. — Ну, а ещё б не сробели?

Тишка не задумывался ни на минуту, гаркнул звонко, так что лошадь застригла воздух ушами:

— Не сробели бы! — Он торжествующе посмотрел на Зиновия Васильевича. — Только ямы нету.

— А ямы нам и не надо, — сказал Зиновий Васильевич.

Павла Ивановна, заинтересовавшись разговором, выбралась к ним наверх.

— Ты куда это, Зиновий, клонишь? — насторожилась она.

— К работе!

Зиновий Васильевич не сегодня загорелся этой непростой мыслью. Только бы ребята выдержали то напряжение, какое он надумал им предложить. Ивановна-то выдержит и не такое: она двужильная.

Павла Ивановна будто прочитала, что у него в голове:

— Ой, смотри, Зиновий, я уж сяду — так и не встать. Ноги из послушания вышли.

— А ты сидячая нам и нужна, — засмеялся Зиновий Васильевич. — Как престарелый генерал, будешь сидеть на копне и нас консультировать. Нам не ноги твои, а голова нужна…

— Ой, леман, — снова вспомнила Павла Ивановна своего демона-чёрта. — Чего уж ты такое надумал?

Зиновий Васильевич построжел и переспросил у Тишки:

— Точно не сробеете?

— Точно!

Зиновий Васильевич для придания очередному вопросу большего веса выдержал паузу и только после этого спросил:

— Ну, а на Кереть поедете?

Тишка неожиданно увял, насупился и даже — показалось Зиновию Васильевичу — обиделся на него.

— Зачем впустую-то ноги мять… — неохотно отозвался он и исподлобья зыркнул на Зиновия Васильевича недобрым, колючим взглядом.

Зиновий Васильевич невольно поёжился, не сразу сообразив, откуда эта колючесть.

— Да не щуку ловить, — наконец догадался он, что встревожило Тишку. — Не щуку.

Маскируя от ребят и от Павлы Ивановны предмет Тишкиной тревоги, Зиновий Васильевич свёл разговор на щуку. Она за последние дни выросла у них в символ загадочности. То ею интересовалась Павла Ивановна, когда застала председателя на лугах по колено в воде, то Зиновий Васильевич сам взял напрокат её же загадку, когда Тишка набил карманы раковинами. Оба спрашивали о щуке, вкладывая в это свой потаённый смысл. И сейчас и Тишка, и Павла Ивановна не однозначно, а каждый по-своему расшифровали намёк председателя.

— Чего насмехаетесь? — укорил Зиновия Васильевича Тишка, объединив, конечно же, щуку с раковинами.

— Там трава-то получше этой, — задумалась Павла Ивановна, под щукой подразумевая тоже своё и сравнивая Полежаевскую осоку с густым травостоем Керети.

Зиновий Васильевич подмигнул Тишке — не выдам, мол, ты не трусь, — а сам через минуту и заставил парня насторожиться сильнее прежнего.

— Милые вы мои, — сказал он, обращаясь к ребятам. — Если вы на Кереть поедете, то это для меня будет как нежданно-негаданно откопанный клад.

И чего ему подвернулся под язык этот клад? Вот ведь не остановится, ходит по острию ножа. Тишка теперь и подмигивание принял, конечно, за желание председателя понасмешничать.

А тут ещё рассерьёзничавшийся Никола. Как это Зиновий Васильевич его-то сбросил со счёта? Услышав про клад, Никола под ногами толпы пролез вперёд.

— На Келети клада нет! — выпалил он.

— А я разве утверждаю, что есть? — растерялся Зиновий Васильевич.

— Да! Я не глухой, я слышал, вы звали за кладом. А там его нет! Сплосите у Тишки…

Тишка в два прыжка оказался посреди круга.

— Не мешай, когда взрослые разговаривают! — Он схватил упирающегося Николу за руку и потянул за собой.

— Ага, взлослые, — упорствовал Никола, — а сами — дети…

Тишка подтащил его к лошади:

— Давай я тебя на Ульяне прокачу…

— Я узе накатался.

— Ну, вот ленточку выплетай из гривы…

Зиновий Васильевич наигранно строго прикрикнул на Николу:

— Недисциплинированных отчислим из бригады! Пускай дома сидят, раз не умеют себя вести.

Никола сразу притих. И слава богу, никто не догадался, о каком кладе он говорил. Все приняли его взбрык за детский каприз.

— Голову, наверно, солнышком напекло, — забеспокоилась Павла Ивановна. — А так ведь он парнишечка послухмяный.

Она сграбастала Николу в охапку и понесла его в тень, под навес силосной ямы:

— Давай с тобой траву трамбовать.

Никола скосил глаза на Зиновия Васильевича. Зиновий Васильевич сердито нахмурился, и Никола, понурив голову, поплёлся за Павлой Ивановной по кругу вдоль сруба ямы, старательно приседая то на одну ногу, а то на другую.

— Слушай-ко, — шепнул он Павле Ивановне, шепнул так, что всем было слышно. — А клада и вплавду нет!

— Да, конечно, нет, — согласилась с ним Павла Ивановна. — Какой в наше время клад? Это раньше закапывали богатеи.

Никола успокоился, и у Зиновия Васильевича отлегло от сердца.

Конечно бы, в разглашении тайны, с которой носился Тишка, ничего страшного не было. Но Зиновий Васильевич опасался утратить доверие ребятишек. Мелочь, казалось бы, если б проговорился Никола о жемчуге. Ну, посмеялись бы ребята над неудачниками. Но для Зиновия Васильевича сегодня потерять доверие того же Тишки — это всё равно что клада лишиться. Да что для Зиновия Васильевича? Для всего колхоза! Сено-то будет есть не Зиновий Васильевич. А изобиженные на него ребятишки могут и заупрямиться, не поехать на Кереть. Так что с мелочами приходилось считаться…

Кереть ждала их за своим кладом.

Зиновий Васильевич понимал, что много техники туда не загонишь. Работает на «Беларуси» Витька Зотов, таскает косилку, а пресс-подборщик рулонный на Кереть уже не завезёшь: габариты другие — по ширине-то и подходящий, но высок больно, да и устройство сложное, собрать-разобрать не просто. Вот конные грабли можно туда переправить. Ну, и волокуши, конечно, — эта техника по нашим местам самая безотказная…

— Будем, ребята, на Керети сено грести, — объявил он, — Шалаш там поставим… Ночью костёр разведём…

Удочки прихватите с собой, форели на зорьке наловим, сварим ухи…

Шалаш и уха заинтриговали ребят. Они загомонили наперебой. И, ещё не дав согласия на поездку, завалили Зиновия Васильевича предложениями:

— Фонарики надо взять: ночью-то темно…

— Накомарники, ребята, берите.

— И соли… Рыбу-то солить надо…

Но в самый-то корень смотрел Тишка.

— А мы в одном шалаше не поместимся, — после некоторого раздумья объявил он.

— Так неужели мы, Тихон, двух не построим? — засмеялся Зиновий Васильевич. — Для таких-то орлов?

Павла Ивановна привычно всплеснула руками:

— Ну, ты и бес, Зиновий…

Похвалила, значит, таким образом председателя.

Польщённый её похвалой, Зиновий Васильевич повернулся к Тишке.

— Ну, так что, Тихон, и на этот раз не сробеете? — повторил он старый вопрос.

Тишка расплылся в улыбке:

— Нет! Не сробеем!

И Зиновий Васильевич благодарно подумал, что надо бы ребятам купить в премию по велосипеду, но придержал язык, ничего не сказал о премии: не хотелось раньше времени рассекречивать сюрприз.

Ребята, не унимаясь, гомонили:

— Ножик возьми!

— Топор!

Зиновий Васильевич поднял руку, требуя тишины:

— Самое главное не забудьте: с родителями посоветуйтесь, может, и не отпустят кого… Ну, а в общем, через день будьте готовы.

Павла Ивановна, насмешничая, подняла руку в пионерском салюте:

— Всегда готовы!

5. Праздники по будням

Зиновий Васильевич не знал, получится ли всё так, как происходило в прежние годы. Да-а-вно, давно-о это было. Но в его душе поездки на дальние сенокосы сохранились как праздники. Да что там праздники! Праздники-то как раз и забылись, ни одного не вспомнить — от них осталось смутное ощущение запаха пирогов в избе да картины возбуждения родителей от того, что скоро приедут гости, а когда они приезжали и, раздав ребятам гостинцы, садились за стол, всё тонуло в обычных, как казалось Зиновию, разговорах, расспросах, воспоминаниях, и он вместе с братьями и сёстрами убегал во двор, чтобы не томиться скукой. А сенокосы запали в память не разговорами, а увлечённой работой.

Помнится, бригадиром в Полежаеве был Ваня Сак. Вот выдумщик! Он не просто давал ребятам наряд: ты иди сегодня туда-то, а тебе поручается сделать то-то, а обставлял свои распоряжения, как над ним посмеивались в деревне, причудами, будто сам не наигрался в детстве и вот теперь норовил вернуть безвозвратно утраченное.

На сенокос он повёз ребят не на телегах, хотя дороги тогда ещё и не заросли лесом, а на плотах. Здравые-то головы осуждали его: сколько времени впустую ухлопает — прямой дороги до сенокосных урочищ три-четыре часа, а тут, рекой-то, целый день плыть — не доплыть, измотает хуже работы: то на мель сели — вся ватага в поту, пока плот перетащит на глубину, а то течение ослабло — шестами упираешься в далёкое дно, а шест чуть не весь уходит под воду, и упора не получается, и ты думаешь об одном, как бы, поскользнувшись, не свалиться в пугающую темнотой зыбь, в которой неизвестно кто водится, и он, этот кто-то, обязательно схватит тебя за ногу, если окажешься в его владениях, и утянет к останавливающей сердце студёной придонной воде.

Но зато на спокойной воде можно расслабиться. Река обросла по берегам ракитником, и кажется, будто плот идёт зелёным изгибающимся туннелем. Гибкие ветви на поворотах цепляются за смолистые брёвна, но плот неостановимо плывёт по зыбкой воде, которая плещется, разбиваясь о него в брызги и принося с собой запах рыбы и леса. А из кустов, с берега, тянет ароматом смородишника, терпкой горечью черёмухи и сладковатой прелью крапивы. Но пройдётся вдоль реки ветерок, тревожным трепетом наполнятся кусты ракитника, и ко всем этим запахам прибавится ещё один, густой и сытный запах созревающих на приречных полях хлебов.

Расступается в берегах река, плот выбивается из зарослей на простор, и запахи становятся вольней. К медовому настою клеверов примешивается всё перебивающее дыхание июльского солнца.

Далеко впереди видно, как дрожит в знойном мареве тоненькая струйка дыма. Она свечкой тянется к изнывающему от жары небу. А ты сидишь и гадаешь, рыбак ли это задумал сварить уху, местные ли мальчишки пасут на лугу коров или готовится там сенокосный обед. И когда б ни шёл ты, когда б ни ехал — в дождь ли, в комариный ли зуд, звёздной ночью ли, в пыльный ли день, — тебя одинаково будет манить и звать к себе трепетное пламя огня. Оно таит в себе не только тепло сухих дров, но и радость рукопожатия, задушевность неторопливой беседы.

Такая дорога к работе уже настраивала на особый лад. Она привораживала к лесу, к полю, к лугам.

И теперь, оглядываясь на прожитые годы и задумываясь, почему он выбрал земледельческую стезю, Зиновий Васильевич не сбрасывал со счёта и те далёкие детские поездки на сенокос. С них, пожалуй, и начиналась хлеборобская закваска. Они, пожалуй, и определили его жизненный путь.

Он и теперь, уже много чего повидавший на своём веку, сотни раз выезжавший на сенокос, косивший и вручную, и машинами, ярче всего помнил, как Ваня Сак, вооружив их топорами, учил строить шалаши, разводить костры, варить походную кашу, ставить силки на рябчиков, плести верши для ловли щук. И всё это как бы между делом. Большому делу — косить, ворошить подсыхающую траву, копнить, стоговать — учить вроде бы никого было и не надо. Все умели делать это чуть ли не с пелёнок, а если кто не умел, то стыдливо скрывал свою «косорукость» и тайком подглядывал, как держат вилы умелые, перенимал их приёмы и вскоре овладевал нехитрым ремеслом косаря, как всякий заправский крестьянин. Хватило бы у него силёнок, а умение придёт!

Ваня Сак разбил ребят на отряды. И ведь придумал отрядам названия, да названия не постоянные, а сменные. Право отвоевать лучшее можно было ударной работой. Как только опускалась на луга росная сырость, Ваня Сак брал шагомер и скрупулёзно высчитывал, кто сколько скосил и сгрёб. А стога он обмеривал верёвкой, которая ему заменяла рулетку: он перекидывал её через вершину стога, записывал в блокнотик метраж, а потом опоясывал этой же веревкой стог на окружку и начинал множить и делить столбики цифр, находя конечную — сколько тонн сена в этом стогу. Зиновий Васильевич и сейчас пользуется способом Вани Сака в определении объёма стогов и омётов. Не раз потом проверял, насколько точен его обмер, пропуская сено через весы, — расхождение было такое, какое на практике не берут во внимание.

Отряд, больше всех скосивший и застоговавший сена, удостаивался чести носить имя «Самолёт». Теперь бы его назвали, конечно, «Ракетой». Но тогда быстрокрылее самолёта ничего не было, и лучшие косари, увенчанные именем самой скоростной машины, были полны гордости, что их труд отмечен столь высоко. Поотставшие от «Самолёта» именовались «Дирижаблем». Но и замыкающие турнирную таблицу носили необидное имя — «Сокол» (птица тоже, как известно, не из последних).

Вечерами, пока готовился ужин, все собирались у костра, и опять Ваня Сак оказывался неистощимым на выдумки. Уж казалось бы, устали так, что только бы прислониться головой к подушке — и уснул. А Ваня расшевелит, гармошку из шалаша вынесет — и ну на песню звать. Голос гармони по туману летит далеко, и ты слышишь, что он далеко летит, и присоединяешь к нему свой голос — и он тоже стелется по росной траве неостановимым валом, и ты слышишь, что и твой голос улетел куда-то за лес, может, и Полежаева достиг, может, и мать с отцом тебя слышат — и душа твоя воспарила орлом, голова уже не ищет подушку, усталости в мускулах нет, ты весь сгусток энергии, готов и спать не ложиться, а брать в руки косу и, гикнув, спросить: «Ну, кто сильнее меня?»

Ужин протекал напористо. Ложки стучали об алюминиевые миски, как дятлы соревновались на сухостойных деревьях, кто кого сноровистей. Никто не жаловался на аппетит, за добавкой бегали к котлу не по одному разу.

Но уж и спали будто убитые: хоть за ноги вытаскивай из шалаша — не разбудить. Бывало, комарья набьётся под своды лиственничного сооружения — вот уж для него пир: никто ни рукой ни ногой не шевельнёт, укусов не чувствует. Утром встанут со вздувшимися волдырями на лицах и друг над другом хохочут:

— Да тебя же мама родная не узнает!

— Ничего, — подбадривал их Ваня Сак. — Это как награды в бою. Сразу видно: не до комаров было, дело делали.

На тех дальних урочищах научился Зиновий Васильевич не только заправски косить, управляться с конём, но самое главное — постиг крестьянскую азбуку сенокосной страды: убирать всё вовремя, не запускать под дождь, чтобы сено в стогах, как говорили мужики, было очень «зелёное». А это у крестьянина самая высокая похвала.

Всё делать вовремя…

И маленького человека вовремя наставить на истинный путь. Вот Ваня Сак это умел. Умел пробудить интерес к нужному делу, будничное сделать праздничным.

Получится ли так у Зиновия Васильевича, он не знал.

6. Чем коростель подавился

На повети было темно. Шуршало, оседая, смётанное в угол свежее сено, и Тишке обманчиво казалось, что в нём завелись мыши. По крыше, мяуча, ходила кошка. Дранка под ней, пружиня, вздрагивала, но мыши в сене не успокаивались, не слышали её, вили гнёзда. Тишка от этого не мог уснуть, подтягивал ноги под живот, чтобы мыши ошибочно не приняли их за мослы магазинного мяса.

Ох уж этот Славка: что ни вечер, то к Алику. Даже последнюю ночь перед выездом на Кереть нормально не мог провести. Мать не далее как вчера замахнулась на него полотенцем:

— Ты чего, ветрогон, и дома не водишься?

— Мама, — поднял на неё голубые глаза Славка. — Да ты же сама знаешь: весь день у силосной ямы, надо и поразвлечься…

У матери рука с полотенцем упала вниз.

— Тишка тоже целый день в яме, — нетвёрдо возразила она.

— Мама, — почувствовав эту нетвёрдость, заплясал перед матерью бесом Славка. — Так у Тишки же интересов нету, я в его возрасте тоже дома сидел…

— А у тебя уже интересы?

Славка, сообразив, что мать истолковала его объяснение по-своему, изобразил обиду:

— Мама, да я же не на танцы бегаю, я с Альбертом книжки читаю…

Мать, оттаивая, ворчала уже лишь ради приличия:

— И дома книжек полно… Читал бы с Тишей-то вместе — обоим бы польза.

— Мама, да Тишке же надо детские…

— Тебя не переговоришь. — Мать ушла на кухню.

Тишка попышкивал, как ёж, но молчал, не ввязывался в разговор: ввяжись, так Алику станет известно, и он тебя из четвёрки, в которую обещал включить, не раздумывая, выставит, останешься у разбитого корыта, как привередливая старуха из сказки Пушкина.

А Славка ему подмигивал:

— Правильно, держи язык за зубами! Я тебе вечером всё расскажу, — и убежал.

Дождёшься его вечером, как бы не так! Тишка был бы рад и уснуть, но в глаза как распорки вставлены, и уши напрягло локаторами: у Павлы Ивановны, у соседки, дверь скрипнет — услышат; по мосту через Берёзовку телега проедет — тоже не пропустят, отметят в сознании; ветер палый лист по крыше прогонит — и его зафиксируют. Тишка-то, досадуя на себя, понимал: они ждут, когда протопает под окнами Славка. Пробежит брат, и глаза сомкнутся сами собой, уши перестанут реагировать не только на шорохи, а и на крик: буди — не добудишься Тишки…

Славка в этот вечер явился рано (видно, про Кереть не забыл) и на поветь пробрался почти неслышно.

— Тишк, мама не ругалась? — спросил он шёпотом.

— Чего ругаться-то, она уже привыкла, что тебя нет…

Славка помолчал и стал раздеваться.

— Знаешь, лучше бы, наверно, клад найти, — вдруг признался он. — А то делаем-делаем, ничего не выходит… Да и Мария Флегонтовна — как цепная собака. Сегодня выгнала меня, говорит: «Больше не приходи, дайте нормально поспать… Оглохла от вашего стуку…»

Славка забрался под одеяло, в ненагретой постели было холодно, и его передёрнул одрог.

— А разве я стучу? Алик же стучит молотком…

Тишка приподнялся на локтях, но в темноте Славкиного лица было всё равно не разглядеть.

— Не выходит, так и ехал бы с нами на Кереть, — сказал про Алика Тишка.

— Не-е, он добьётся, — не согласился Славка. — Ему чертежи скоро придут из Москвы.

Тишка опустил голову на подушку и почему-то подумал, что, может, и не добьётся. Вот уж какое верное дело было с жемчугом, по книжкам выверено, а оказалась не та река Кереть. Нет бы загодя переговорить с Зиновием Васильевичем. Он же сразу оценил обстановку. «Ребята, — говорит, — Кереть не та, жемчужница — не жемчужница, а беззубка». Не захотели, понадеялись на свои силы…

У Тишки зазуделось подсказать брату, что неплохо бы посоветоваться с председателем насчёт Аликовой сенокосилки. Уж в чём, в чём, а в технике-то председатель разбирается хорошо. Сам и комбайн, и машину, и трактор водит. И запасных частей у него в гараже навалом. Из чего Алик-то ладится собирать косилку? Не из ржавых же гвоздей? Нет, надо ему идти к председателю…

В лугах сначала звучно, а потом всё глуше и глуше заскрипел коростель, будто у него что-то застряло в горле и он не мог выдохнуть мешавший ему комок.

— Славка, коростель жемчугом подавился, — напомнил Тишка.

— Заткнись! — обиделся брат, и Тишка, отвернувшись от него, провалился в сон, будто в силосную яму.

Снился ему председатель колхоза Зиновий Васильевич. Он ходил у запечатанных слоем свежей земли силосных ям и подвешивал бирки. Тишка издали не мог разобрать, что на них было написано. Подошёл ближе, а на бирках-то, как в магазине, обозначена цена. На одной разборчиво выведено: «18 миллионов рублей». И на другой тоже — «18 миллионов».

Откуда-то появилась Павла Ивановна и, подмигивая Тишке, подтолкнула его локтем:

«А я тебе что говорила?.. Вот где наш клад, Тиша… Ну-ка, шутка сказать: восемнадцать миллионов каждая яма… А мы ещё сколько стогов поставим!»

У Тишки от восторга взнялось к горлу сердце, и он, как коростель, захрипел.

«Надо же, сколь заработали…» — восхищался он.

Тишка не успел насладиться своим восторгом: мать уже тормошила его:

— Тиша, вставай, ехать пора.

Сквозь щели на поветь пробивалось солнце.