Все-таки Фаддейка уговорил Юлю переправиться через Талью вброд. Вечером, когда шли из библиотеки. И они переправились - где прямо по твердому песчаному дну, где по камням, где по плоским островкам, вылизанным волнами. Лишь раз Юля соскользнула с валуна и макнула в реку подол. А Фаддейка ускакал вперед, оглядывался, постреливал золотой искоркой и подавал советы.
- Сам не бултыхнись, - отозвалась Юля.
- Со мной ничего не будет, - хвастливо заявил он. И судьба наказала его. На берегу, на деревянном тротуаре, он зацепился ногой за щепку, и острый конец воткнулся ему в большой палец.
Фаддейка зашипел и сел на корточки. Зажал ногу.
- Ну-ка, покажи. Допрыгался, - морщась, проговорила Юля. - Покажи, говорю… убери лапы! - Она выдернула занозу, выдавила побольше крови. Фаддейка страдальчески сопел. - Нечего пыхтеть, сам виноват… Перевязать надо.
- У меня платок есть… - Он выдернул из кармана мятую пятнистую тряпицу.
- Убери эту заразу… - Юля раскрыла сумку. По давней походной привычке она всегда носила с собой моток стерильного бинта. - Ну-ка, дай… Не дергайся…
Через минуту на месте пальца красовалась ярко-белая култышка. Фаддейка с удовольствием пошевелил ею и сказал:
- Годится… - И пошел впереди Юли, ступая на пятку. Снятыми морковными гольфами стегал по верхушкам сорняков.
- Прививку бы сделать, - нерешительно сказала Юля. - Щепка грязнущая.
Фаддейка пренебрежительно шевельнул спиной.
- В меня знаешь сколько уже всяких уколов навтыкано? И от столбняка, и от заражения. А в прошлом году даже от бешенства. Меня какая-то незнакомая псина тяпнула на рынке… Почему-то меня собаки не любят…
- Собаки, они знают, кого любить, а кого нет, - сумрачно объяснила Юля. - Иди осторожней, а то опять напорешься.
- Собаки не такие уж умные. Если хочешь знать, лошади в сто раз умнее. Вот смотри…
У кривых ворот стояла гнедая брюхатая кобылка - она привезла телегу с сеном. Фаддейка бросил в траву обувь, нашарил в кармане серый от пыли кусок сахара, подошел к лошади и протянул ей угощенье. Та нагнула голову, взяла губами сахар с ладони, захрумкала. Фаддейка бесстрашно обнял ее за шею, прижался веснушчатой щекой к лошадиной морде. Кобылка ласково косила глазом. Фаддейка сказал Юле:
- Видишь? Меня здесь каждая лошадь знает. - И погладил на кобылкиной морде белое пятнышко…
Когда пришли домой, Фаддейка без приглашения просочился в пристройку, сел на чурбак и глянул на Юлю внимательно.
- А ты чего надутая? Из-за пальца моего? Или потому, что опять письма нет?
- Потому что письма, - призналась Юля. - Каждый день хожу на почту, как дура. Даже стыдно. - Она с ногами села на постель и обняла колени.
- Будет письмо, вот увидишь…
- Откуда ты знаешь? - грустно усмехнулась Юля. - Ничего уже не будет.
- А ты откуда знаешь, что не будет?
Юля шмыгнула носом и сказала Фаддейке просто и честно то, что думала:
- Я далеко, а там красивых девушек много. А я некрасивая.
Фаддейка прошелся по ней деловитым взглядом, будто с кем-то сравнивал.
- Нет, ты это зря. Кто тебе сказал, что ты некрасивая?
- Эх ты, Фаддейка… - вздохнула Юля.
- Нет, в самом деле… - Он опять глянул деловито и оценивающе. - Конечно, ты не такая красавица, как в кино. Но у тебя глаза красивые. И рот…
- Я жердина…
- Не жердина, а просто большая. У таких крупных женщин бывают красивые дети.
- Чего-чего? - Юля спустила с постели ноги и заморгала. - Слушай, Фаддей, я тебя сейчас выдеру.
- Вот тебе и на!.. - Он блеснул золотистым глазом. - Я-то при чем? Это мама говорила. Не про тебя, а про нашу знакомую, про тетю Соню.
- Тете Соне и рассказывай такие вещи!
- А она и так знает… Она сама знаешь какая? Великанша кривоногая, а дочка у нее красавица. В музыкальной школе учится и на концертах выступает… Только ну ее…
- Почему?
- А она такая… - Фаддейка взял пальчиками края выпущенной майки, как подол платьица, и повертел талией. - Вся из себя модная. Я таких не люблю.
Юля загнала внутрь усмешку.
- А каких любишь?
Фаддейка опять глянул на нее, будто с кем-то сравнивал, но тут же отвел глаза и сказал серьезно:
- Ну… таких, как мама. Она у меня по правде красавица… - Он снова пустил глазом насмешливую искорку и сморщил нос. - А я вот уродился такое чучело.
Юля засмеялась:
- Ты не чучело, ты хороший…
- Конечно, хороший, - согласился он без лишней скромности. - Хорошее чучело.
- Просто ты Фаддейка, - сказала Юля уже без смеха. - Такой как есть. Единственный и неповторимый.
- Да… - Он кивнул, сел рядом с Юлей, покачал ногой с забинтованным пальцем. Повернул к Юле лицо, и оба глаза были теперь темные и беспокойные. - А почему я Фаддейка?
Юля удивилась его неожиданной тревоге.
- А что здесь плохого? Ты же сам говорил, что это имя тебе нравится.
- Да я не про имя… Почему я - это я?
Юля непонимающе вздохнула.
- Ты про такое никогда не думала? - требовательно спросил Фаддейка. - Я про это первый раз на колокольне подумал. Не тогда, когда с тобой, а раньше…
- Объясни-ка получше… - Юля сморщила лоб.
- Про это трудно объяснить… Я многих спрашивал, а они не понимают.
- Я попробую понять.
- Ну вот, слушай. Я - это я. Внутри себя. На свете очень много людей, разных. Но они вокруг, а не во мне. А тот, который во мне… тот, который все видит и понимает… и все чувствует, почему он - Фаддейка, а не кто-то другой? Почему так случилось, что я - это именно я? Понимаешь!
- Кажется, да… - тихо сказала Юля. - Но так про себя, наверно, каждый думает. И я думала. Но уже давно… И немножко не так, по-своему…
- Но все-таки ты меня понимаешь? - спросил он с нажимом.
- Угу… - осторожно отозвалась Юля.
Фаддейка облегченно откинулся к дощатой стене и растянул в улыбке рот.
- Вот и хорошо. А то кроме тебя только один человек понимал. Художник…
- Какой еще художник? - сказала она ревниво.
- А приезжал сюда в прошлом месяце. Старинные места рисовал. Молодой и бородатый. Хороший такой, из Новосибирска, Володя… Я ему помогал этюдник таскать, вот мы и разговаривали.
- Про что же вы разговаривали? - спросила Юля, думая о бородатом Володе со странной досадой.
- Ну, про такое же… как с тобой. Он мне знаешь как объяснил про людей? Что это нервы вселенной.
- Что-что?
- Ну, вот так… Наша Земля и все планеты, и все-все звезды, и галактики - это все будто живое. Только оно само это сперва не знало. Потому что, чтобы знать, надо ведь видеть и слышать, а для этого глаза и уши нужны. И мозги, чтобы понимать. И нервы, чтобы чувствовать. Вот и появились у вселенной такие нервы. Люди.
- Надо же… - сказала Юля непонятным для себя самой тоном.
Но Фаддейке, видно, послышалось, одобрение.
- Ага… И я тогда подумал, что, если человек умирает, это не так уж страшно. Для других, конечно, печально, а самому бояться не надо. Ну, подумаешь, один маленький нервик отомрет! Все равно вселенная останется живая…
Юля быстро придвинулась к Фаддейке и, будто защищая его, сказала:
- Нечего тебе про умирание думать. Рано еще.
- Да это я так. Ну, попутно… А главное, я все про то же думал. Пускай я нерв. Но почему именно этот? Тот, которого зовут Фаддейка? Как-то непонятно… Юль! А может, я по очереди буду всеми? Каждым человеком… Вселенная ведь бесконечная, у нее времени сколько хочешь, я успею. И может, каждый человек так? А?
- Ой, - сказала Юля искренне. - Я не знаю… А что хорошего быть каждым подряд?
- Интересно же.
- А сколько всяких злодеев на свете было и сейчас есть. Например, Гитлером разве интересно быть?
Фаддейка снова покачал ногами. Потерся ухом о поднятое плечо.
- Я про это тоже думал… А Володя говорит, что люди, как нервы, бывают всякие. И больные бывают. Всякие плохие люди это больные нервы вселенной. А я ведь… не больной же…
- Нет, конечно, - успокоила Юля. - Фаддейка… А с кем ты еще про такие вещи рассуждал? Или только со мной и с этим Володей?
- С мамой еще…
- А она что?
- А она все объяснила… - Левый глаз Фаддейки опять заискрился. - Она говорит: «Сперва тебе не кем-то другим надо делаться, а самим собой. А то сейчас ты - даже и не ты, а растрепа. Причешись, отмой уши и колени, и пойдем твое дупло в зубе лечить…» Ой-ей-ей.
Юля засмеялась:
- Видишь, как все просто. Не то что у твоего бородатого философа.
- Он не философ, а художник… Он мой портрет нарисовал. Почти одними рыжими красками… - Золотистый глаз Фаддейки засиял.
- А где этот портрет?
- Он с собой увез. Говорит, на выставку.
Юля разочарованно вздохнула.
- А мне он тоже оставил, - утешил Фаддейка. - Только другой, поменьше. Карандашиком нарисован. Хочешь, покажу?
- Покажи… - Юля была уверена, что портрет непохожий. Как можно изобразить на листе живое Фаддейкино лицо? Если бы еще знаменитый художник, а то какой-то неизвестный Володя.
Фаддейка, прихрамывая, убежал.
Юля встала и подошла к зеркалу. Опять толкнулось в сердце прежнее беспокойство.
«Почему я - это я?» - спросила Юля у себя в зеркале. Правда, почему она - это она? Была бы она не Юля, а курсант Юрий Шумов! Тогда она (то есть он) взяла бы и не мешкая написала письмо с адресом: «Верхоталье, до востребования, Молчановой Юлии». И все в этом письме объяснила бы честно. Если уж конец всему, то конец. Это лучше, чем так вот маяться…
«Да не очень-то я и маюсь, - сказала она себе. - Что я ему не нужна, это и так понятно, чего уж тут… Просто окончательной ясности нет, оттого и настроение кислое…»
Весело прихромал Фаддейка с альбомным листком.
Юля снисходительно взяла бумагу. И не удержалась - расплылась в улыбке.
Это был хороший портрет. Чего зря придираться, замечательный был портрет. Фаддейка, нарисованный густыми карандашными штрихами, смеялся как живой. И даже искорка в глазу блестела.
- А ты не верила, - усмехнулся Фаддейка.
- Да, хороший он художник, - со вздохом сдалась Юля.
- Это мне на память о нем, - сообщил Фаддейка и потянул листок. Кажется, он догадался, что Юля готова попросить портрет в подарок.
Она смутилась, почуяв его догадку. И недовольно сказала:
- Смотри, повязка на пальце съехала. Правильно мама говорит: растрепа…