Благодаря в основном несомненным воинским талантам Колина и Маджа число нападавших вскоре сократилось до полудюжины. Подчинившись, должно быть, приказу своего безумного хозяина, уцелевшие отступили и вознамерились было скатить на путников огромные валуны, однако у них ничего не вышло. Мадж методично расстрелял рыжеволосых красавиц из лука. В результате оказалось, что он истратил все до единой стрелы; впрочем, выдр быстро сообразил, что к чему, и принялся подбирать стрелы с земли: они служили единственным напоминанием о рати грозных воительниц, которые совсем недавно высыпали из крепости. Маджу помогал в поисках Сорбл, а остальные путники терпеливо дожидались, когда можно будет идти дальше.

Джон-Том держал Талею за руку и шептал ей на ухо ласковые слова. Однако Талея вполне пришла в себя, что означало, что она не потерпит никаких ласк. Девушка позволила Клотагорбу перевязать рану, но чувствовалось, что ушибленное колено доставляет ей куда больше неприятностей, чем эта царапина. Опираясь на Джон-Тома, Талея поднялась и попробовала пройтись. Выяснилось, что, если не считать легкой хромоты, с ногой все в порядке.

— Ничего не понимаю, — проговорила девушка, лицо которой, обрамленное длинными огненно-рыжими волосами, выражало недоумение и раздражение. — Я отдыхала у друга в Дарри-антауне, и вдруг — на тебе — мир как будто вывернулся наизнанку.

— У друга или у подруги? — уточнил Джон-Том.

— Все тот же пылко влюбленный? — слабо усмехнулась Талея.

— Разумеется. — Он улыбнулся в ответ и пожал плечами. — Влюблен и полон надежд, несмотря на всю безнадежность любви.

— У подруги. В общем, это без разницы. Мы как раз собирались приобрести ожерелье, которое мне давно нравилось.

— То есть стащить, — вставил Клотагорб, упаковывая аптечку.

— Не все такие богатые, как вы, ваша ученость, — отозвалась

Талея и высунула язык, а потом погрозила волшебнику пальцем.

— Богатство добывается не руками, а умом, — пробурчал чародей.

Похоже, он не обратил особого внимания на выходку Талей, что было, кстати сказать, ничуть не удивительно: Клотагорба, по всей вероятности, больше занимала предстоящая схватка с колдуном, нежели спор с легкомысленной девицей.

— Так вот, — продолжала Талея, — я только-только взялась за ожерелье — прелесть, янтарь с голубым жемчугом! — как моя подружка Эйла ни с того ни с сего закричала. У меня перед глазами все поплыло, а когда я очухалась, то поняла, что попала неизвестно куда. Эйла исчезла заодно с магазином. — Девушка повернулась, склонила голову набок и моргнула. — По-моему, я очутилась вон в том здании.

— Что ты видела? — В голосе Джон-Тома слышалось возбуждение: наконец-то хоть одно неоспоримое свидетельство! — Как выглядел тот, кто захватил тебя?

— Не помню. Я вообще мало что помню. Мгновение назад была в магазине, и вдруг передо мной возник ты со своим треклятым посохом. Правда, я припоминаю что-то такое, чего в жизни не видела...

— Что именно? — осведомился Клотагорб. — Ну-ка, детка, напряги память.

— Я и так напрягаю, куда уж дальше. Оно все время менялось. — Талея провела ладонями по глазам. — Ну да, менялось. Сплошные тени, которые отделялись от меня, слезали, как кожура с лука. Но больно не было. Во всяком случае, я ничего не чувствовала. А потом мы все вместе — ну, я и мои тени — очутились снаружи. Я знала, что они всего лишь тени, потому что никто из них не проронил ни словечка.

— Нам они показались вполне реальными, — проворчал Джон-Том.

— Еще я помню, —  во взгляде Талей читалась такая искренность, что у юноши защемило сердце, — что увидела тебя, Джон-Том. Я сразу поняла, что это ты. Рядом с тобой были Мадж и Клотагорб. Я хотела закричать, бросить меч и побежать к тебе, но не смогла. Не смогла! — Она горько заплакала и разрешила юноше обнять себя. — Мне чудилось, я подчиняюсь чужой воле. Ни крикнуть, ни остановиться. А затем кто-то велел мне убить твоего приятеля. — Девушка показала на Колина, который присоединился к ним. Следом за медведем подошла и Дормас.

— По счастью, ты не сумела, — заключил Джон-Том.

— У нее все равно бы не получилось. Ей повезло, что я ударил башмаком, а не саблей.

Джон-Том прокрутил в памяти эпизод схватки, представил себе коалу, который делает выпад и пронзает своей острой саблей тело Талей, увидел, словно наяву, как та истекает кровью у него на руках, и невольно содрогнулся. Пожалуй, смерть и вправду была необыкновенно близка.

— Где мы? — спросила Талея. Голос ее звучал, как прежде, резко и отрывисто, однако Джон-Том чувствовал, что ей страшно. Господи, как он понимал девушку! — Куда нас занесло? Неужели весь мир спятил?

— Нет. Если он и сходит с ума, то лишь время от времени, — ответил Клотагорб и, прерываемый порой Джон-Томом, пустился излагать историю пленения пертурбатора и их собственного путешествия. — Будучи не в силах справиться с нами, — подытожил чародей, — наш противник прибег к последнему средству, чтобы избавиться от чаропевца. Через свое колдовство он завладел той, кого Джон-Том любит больше всего на свете, сотворил ее двойников и послал их против нас. Если бы не доблесть Колина и Маджа, он, вероятно, достиг бы того, к чему стремился.

— Джон-Том любит? — переспросила Талея. Она нахмурилась и стерла со щек слезинки. — Кого?

— Тебя, Талея, — проговорил Джон-Том, потупившись. — Я всегда любил тебя, начиная с той ночи, которая свела нас с тобой. Помнишь парочку, которую ты пыталась ограбить? Я продолжал любить тебя и после того, как ты сказала, что хочешь обдумать наши взаимоотношения, и тебе это известно.

— Да? С какой стати мне должно быть что-то там известно?

— Как с какой? Я же говорил тебе, и не раз.

— Подумаешь, говорил! Я всегда считала, олух ты недоделанный, что тебе всего-то и нужно, что затащить меня в постель. По крайней мере, все мужчины, каких я встречала, только о том и помышляли, даже этот ободранный выдр, который вечно отпивается около тебя, хоть он и не человек!

— Ты про меня, или я ослышался? — поинтересовался Мадж.

— Ослышался, — буркнула Талея и повернулась к Джон-Тому. — Неужели ты не мог признаться мне в любви?

— Разве я не признавался?

— До чего же с вами, мужчинами, трудно! — вздохнула Талея. — Вечно вы дожидаетесь, пока женщина прочтет ваши мысли, а сами ходите с кислыми рожами, так что и понять невозможно — то ли влюблены, то ли зубы у вас болят!

— Верно, милочка, — заметила Дормас.

— Я думал... — выдавил Джон-Том, однако Талея не дала ему закончить:

— Он, видите ли, думал! Вы, мужчины, думаете, а бедные женщины извольте угадывать ваши гнусные мыслишки! А если не могут, значит, они и такие, и сякие — бессердечные, бесчувственные, ни на что не годные!

— Ну, хватит! — взревел Джон-Том. — Если тебе кажется, что ты вправе после того, как бросила меня...

Перебранка разгоралась все сильнее; обе стороны, не стесняясь в выражениях, принялись выяснять, кто же кого на деле бросил.

— Здорово, да? — справился Мадж у Колина, чистившего саблю, и кивком указал на людей. — Замечательная парочка, доложу я тебе, приятель. — Коала критически оглядел лезвие и возобновил свое занятие. — До чего ж приятно слушать! Сердце радуется.

— Кто она такая? — спросил Колин.

— Старая знакомая. Острый ножик, острый язычок, и ни за тем, ни за другим дело, уверяю тебя, не станет. Знаешь, кто свел их? Я. Нам как-то пришлось выручать ее из одной заварушки, ну, там они и сошлись. Понимаешь, Талея — она вся из себя независимая, так что ребятишки не успели толком спознаться, как тут же разбежались и с тех пор не виделись. Нет, какой слог, а? Пожалуй, даже мне есть чему поучиться.

К великому сожалению Маджа, навострившего было ухо, спор довольно быстро перешел в обмен извинениями и утешениями. Мало-помалу Талея и Джон-Том заговорили на гораздо менее высоких тонах, а потом и вовсе зашептались. Юноша широко улыбался, а девушка то и дело подхихикивала.

— Смотреть противно! — фыркнул Мадж.

— Сдается мне, ты не хотел бы обзавестись одной-единствен-ной подружкой, — заметил Колин.

— Кто, я? Слушай, кореш, чтоб я осел дома, мне надо перебить обе лапы, да и то я, верно, уползу. Еще чего не хватало!

— Я с тобой не согласен. Правда, жениться я пока не женился, но все чаще подумываю, что пора. Просто мне пока не встретилась та, с которой было бы хорошо вдвоем. — Медведь заколебался. — Откровенно говоря, у меня не очень-то получается толковать о таких делах. Вот руны или воинское ремесло — пожалуйста, сколько угодно.

— Да ну? Приятель, хошь, поделюсь с тобой своим богатым опытом в тех вещах, с которыми у тебя нелады? Умеешь говорить о войне, сможешь болтать и о любви.

— Я слышал, что некоторые объединяют это. — Коала настороженно поглядел на выдра. — Меня больше интересует деликатный подход, а ты, по-моему, склонен, так сказать, к извращениям.

— Ерунда, чувак! — воскликнул Мадж, обнимая коалу за плечи. — Первое, что тебе надо знать, это как...

— Я за прошлый год, выражаясь фигурально, несколько раз побывал в аду, — говорил Джон-Том. — Но всегда, слышишь, всегда помнил о тебе.

— Я тоже не забывала тебя, Джон-Том. Между нами, был такой момент, когда я даже приняла решение. Я попыталась разыскать тебя и обнаружила, что ты ввязался в очередную глупость и отправился куда-то за Глитгергейст.

— Клотагорб серьезно заболел, — объяснил юноша. — Нужно было достать лекарство, которое имелось только в одном заморском городе. Потом выяснилось — правда, уже поздно, — что экспедицию можно было и не затевать.

— На свете много такого, что мы узнаем лишь тогда, когда оказывается слишком поздно, — прошептала Талея, выказывая неожиданную склонность к философским обобщениям. — Теперь я это понимаю.

Джон-Тому потребовалось громадное усилие воли, чтобы избежать искушения обнять девушку, которая казалась сейчас столь привлекательной, столь уязвимой и беззащитной. Однако он подавил в себе это неуместное желание — неуместное потому, что за время знакомства твердо усвоил следующее правило: Талею нельзя торопить, нельзя подгонять, ибо ее естественная реакция — отнюдь не поддаться, а оттолкнуть, ответить не поцелуем, а увесистой оплеухой. Вот почему Джон-Том, безмерно благодарный судьбе, которая вновь свела его с возлюбленной, пусть даже при обстоятельствах, какие невозможно и вообразить, исполнился решимости соблюдать всяческую осторожность.

— Все в порядке, — сказал он. — Всем нам необходимо время, чтобы собраться с мыслями. Теперь его у нас предостаточно.

— Ты переменился. — Талея пристально поглядела на юношу. — Раньше тебе требовалось немедленное согласие.

— Ты права, я уже не тот, что прежде. Я стал настоящим чаропевцем. — То была если и ложь, то вполне простительная. — Побродил по свету и узнал много полезного как насчет себя, так и насчет мира, в котором живу. Меня научили тому, что любовь и дружба не терпят поспешности. — Он погладил девушку по щеке. — Я рад, что ты снова рядом, что я вновь слышу твой голос. Жаль только, что мы встретились в час испытаний, а не в более благоприятной ситуации.

— Да, — кивнула Талея, — меня преследует ощущение, что мир рехнулся окончательно. Скажи, вы с Клотагорбом не врете? Все и впрямь настолько серьезно?

— Поверь, никто не собирался нарочно пугать тебя.

— Угу. Значит, не врете. Жуть!

— Разделяю твои чувства.

— Послушай, раз тут замешана магия, Клотагорб прекрасно справится сам, а мы с тобой можем уйти.

— Боюсь, что нет. — Юноша судорожно сглотнул. От прикосновения Талей по его жилам будто разлился огонь. — Я слишком многим обязан Клотагорбу, а потому не могу покинуть старика, даже если бы мне — то есть нам — угрожала верная смерть.

— Ты сказал то, что мне хотелось услышать.

— Правда?

— Я испугалась, что ты мог утратить свое мужество, свою храбрость перед лицом опасности, ту тягу к справедливости, которая всегда сопутствовала тебе при столкновении со злом. Мне нужно было убедиться, что ты переменился не настолько. Я бы не смогла любить тебя, если бы ты вдруг сделался разумным.

— Что ж, спасибо на добром слове.

— Теперь я знаю, что мы должны освободить пертурбатор, который томится вон там. — Она указала на крепость безумного колдуна. — Я не покину тебя, даже если ты меня прогонишь. Меня использовали, понимаешь? Этот стервец дорого заплатит за свою проделку. Я из-за него чуть не погибла, тем паче — от твоей руки. Знаешь, Джон-Том, я терпеть не могу грязи, а он загнал нас в грязную ловушку. Мне нравится, когда чисто, а кое-кому не помешает как следует почиститься. — Талея прильнула к юноше, ее губы оказались совсем близко. Джон-Том подался вперед. — Если нам повезет, — прошептала девушка, — мы сами, вдвоем с тобой, нашинкуем его, как салат.

Джон-Том облизнулся, слегка отпрянул и взглянул в лицо Талее, на губах которой играла кровожадная усмешка. Сомневаться не приходилось — то была настоящая Талея во всей своей красе.

— Может быть. Давай походим?

— Давай. — Девушка поднялась, оттолкнула Джон-Тома, сделала несколько шагов. Чувствовалось, что ей тяжело, однако краткая передышка явно пошла на пользу. — Гораздо лучше. — Она отважилась подпрыгнуть. — Да, гораздо лучше.

— Я рад. — Джон-Том снова обнял девушку и, не колеблясь, поцеловал. Наконец объятия разомкнулись, и Талея ткнула пальцем вправо.

— С лошачихой я знакома, но вот того жирного коротышку вижу впервые.

— Его зовут Колин, и он вовсе не жирный, а крепок как сталь. Он гадает по рунам, предсказывает будущее — когда получается. Мы с ним похожи: он гадает примерно так же, как я играю на дуаре.

— Настолько плохо? — пробормотала Талея, улыбнулась, заметив, что юноша нахмурился, и потрепала его по щеке. — Шучу, чаропевец. Кстати говоря, раз ты вооружен дуарой, может, одолжишь мне свой посох?

— Какой посох она у тебя просит, кореш? — Мадж скабрезно улыбнулся.

— Я давно собиралась свернуть этому мерзкому выдру шею! — процедила Талея сквозь зубы, подобрала один из клинков, во множестве валявшихся на земле, и устремилась за Маджем. Тот, хохотнув, легко увернулся и принялся дразнить девушку малоприличными жестами.

— Твоя невеста, похоже, поправляется, — заметил Колин, который проверял, не ослабли ли узлы веревок, удерживающих поклажу на спине Дормас. — Вон как скачет.

— Они с Маджем старые друзья, — объяснил Джон-Том.

— Вижу.

— Когда-нибудь я заставлю выдра сожрать собственное дерьмо, — заявила запыхавшаяся Талея, вернувшись к Джон-Тому, Она откинула со лба прядь волос, а затем отшвырнула меч и обняла юношу. — Пообещай мне одну вещь, Джон-Том.

— Какую именно?

— Когда мы отыщем колдуна, позволь мне прикончить его. Он у меня узнает, почем фунт лиха.

— Талея, мне порой кажется, что ты чересчур жестока.

— Если тебе нужна плакса, которая только и умеет, что сюсюкать, тогда ты ошибся в выборе!

— Я люблю сильных женщин, но львица мне как-то ни к чему.

Между влюбленными установилось молчание. Неожиданно Талея бросила дуться и лучезарно улыбнулась.

— Говорят, противоположности сходятся, так?

— Вроде так, хотя, по зрелом размышлении, мне представляется, что эта фраза — полная чушь. Я знаю лишь, что люблю тебя всем сердцем, и если ты явишься на нашу свадьбу с мечом в руке, будь по-твоему. Но смотри не напугай того, кто будет нас венчать.

— Свадьбу? — задумчиво повторила Талея. — Ты же сказал, что не станешь меня торопить.

— Если кто вас и поторопит, — вмешался Клотагорб, — то лишь с тем, чтобы вы пошустрее поднимались по склону. Мы отдохнули достаточно. Теперь приспела пора положить конец выходкам колдуна, иначе он положит конец нашим жизням. Я понятия не имею, что может ожидать нас за этими стенами. Талея не видела ничего сколько-нибудь важного, поскольку ей не разрешили увидеть. Полагаю, следует приготовиться к любым неожиданностям. Мы проделали долгий путь, но сейчас перед нами — самый опасный его отрезок. К тому же нельзя предугадать, когда произойдет следующая пертурбация. Так поторопимся же отыскать пертурбатор и выпустить его на свободу!

— Клянусь лапками любимой, я готов ко всему! — заявил Мадж. — Веди, упрямый старикан! Я пойду за тобой хоть в пекло! Пора и впрямь кончать с этим. Дамы ждут, чтоб их любили, вино — чтоб его выпили, а я устал блуждать по всяким горам, где и приткнуться-то толком негде.

— Мы все устали, водяная крыса, — откликнулась Дормас. — А что касается меня, я бы не хотела пропустить скачку, которая открывает сезон.

Ведомые Клотагорбом и Джон-Томом путешественники направились к двери, проем которой виднелся посреди полуразрушенной крепостной стены. Они предполагали столкнуться с ожесточенным сопротивлением; Колин и Мадж с восторгом предвкушали грядущую битву. Однако действительность опрокинула все предположения и предвкушения. Мадж первым достиг двери — двойной, изготовленной из не слишком хорошо высушенной дубовой древесины, высокой, но отнюдь не внушительной, — и положил лапу на дверную ручку. Он огляделся по сторонам, высматривая, должно быть, стражников, а когда убедился, что тех нет и в помине, сперва надавил, а затем ударил плечом. Дверь медленно приотворилась приблизительно на пару футов. Внезапно послышался громкий треск. Путники напряглись, выдр поспешно отскочил назад. Но оказалось, что трещала дверь, которая сорвалась с верхней петли и встала торчком, под углом к косяку. Мадж заглянул в образовавшуюся щель.

— Ну? — справился Клотагорб.

— Чтоб мне сдохнуть, ваше чародейство, ежели тут не пусто, как в мавзолее!

Путешественники друг за другом проникли во внутренний двор, миновали его и очутились в холле здания, служившего приютом колдуну. Там, как и во дворе, царило запустение: на полу валялись скамьи и обломки стульев, попадались канделябры, скрученные, что называется, в бараний рог. Повсюду были разбросаны лоскутья разодранных в клочки знамен. Уцелело лишь несколько — часть их свешивалась со сводчатого потолка, а другая часть громоздилась в углу, образуя нечто вроде грубого ложа. На двух кушетках, стоящих посреди залы, начисто отсутствовали подушки. Они обнаружились чуть подальше — распоротые и вывернутые наизнанку. Тут и там виднелись куски недоеденной пищи. Мебель, пол и стены, на которых, равно как и на потолке, имелись продолговатые выемки непонятного назначения, украшали темные пятна, наводившие на нехорошие мысли. Правда, при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это вино, а не кровь.

— Тем лучше, — пробормотал Джон-Том, глядя вперед, в коридор, который слегка изгибался вправо. Мадж, по всей видимости, держался иного мнения. Он презрительно фыркнул.

— Это почему? Что нам с того, что хозяин из нашего колдуна никудышный? По мне, радоваться пока нечему, — пробурчал выдр, настороженно поглядывая то на потолок, то в темные углы.

— Мне кажется, беспорядок доказывает, что колдун, пытаясь остановить нас, истощил свои силы, — ответил Джон-Том. — Может быть, он отчаялся справиться с нами и спрятался в каком-нибудь укрытии.

— Мне так не кажется, — возразил Клотагорб. — Посмотри вокруг. Ложе из знамен, стулья, которые сожгли на костре, — подобный образ жизни подходит только сумасшедшему, а безумец на то и безумец, чтобы ничего не бояться. Он весьма упорно защищал подступы к своему жилищу и вряд ли сдастся просто так или, тем паче, убежит. Я согласен, внутрь мы попали до смешного легко, но это — лишнее подтверждение того, что нам противостоит умалишенный. То, что мы видим, вовсе не последствия неудачного ведения хозяйства.

— Ты прав, старик, — произнес Колин. — Такое впечатление, что здесь шел бой. — Он указал на стены, выщербленные, по всей вероятности, ударами клинков. — Верные признаки схватки, однако нет ни крови, ни запаха смерти. Интересно, кто и с кем сражался? Может, — высказал коала догадку, которая была столь же очевидной, сколь и нечаянной, — кто-то опередил нас и потерпел поражение?

— Сомневаюсь, — проворчал Клотагорб. — Я не знаю никого, кто был бы способен определить местонахождение пертурбатора и явиться сюда раньше нас. То, что ты очутился в здешних краях в нужное время, подтверждает всего-навсего твои уникальные возможности гадать по рунам, не более того.

— Тогда кто же здесь сражался? — повторил коала, окидывая взглядом залу.

— Наш противник. Я подозреваю, что он — это достаточно часто случается с сумасшедшими — сражался сам с собой. Любопытно было бы узнать, как долго его одолевали незримые демоны воображаемых страхов?

— Хозяин, — воскликнул Сорбл, который парил под потолком, не желая карабкаться по дебрям обломков, — какой психопат нападал на нас всю дорогу, чтобы в конце концов бросить на произвол судьбы свой собственный дом?

— Это нам, в частности, и предстоит выяснить, ученик.

— Смотрите! — Дормас внезапно остановилась.

— Что? — спросил Джон-Том, недоуменно озираясь по сторонам.

— Что-что, — передразнила лошачиха. — Иногда я начинаю жалеть, что у меня нет рук. Попробовали бы, каково показывать копытом. Вон там, слева, что-то двигалось.

— Айда! — гаркнул Мадж, ринулся было в направлении, указанном Дормас, но тут же опомнился и пробормотал: — Что я, совсем спятил, что ли?

Он подождал товарищей, пропустил вперед Колина с Джон-Томом и последовал за ними куда более размеренной походкой.

— Мы находимся в скале, — объявил Клотагорб, первым заметивший, что деревянный свод над головами сменился каменным. — Выходит, эта крепость значительно больше, чем выглядит снаружи. Интересно, кто построил ее и когда? Наружные стены воздвигнуты сравнительно недавно, однако сие сооружение восходит, насколько я могу судить, чуть ли не к доисторическим временам. То, что снаружи, для него — как маска.

— Хозяин, я что-то слышал, — сообщил Сорбл. Путешественники мгновенно приготовились к схватке.

— Сколько их там? — справился Мадж.

— Я слышал не шаги, — отозвался филин, — а что-то вроде песни.

— Куда? — спросил Джон-Том у Сорбла.

Коридор впереди раздваивался. Мрачный тоннель справа уводил вниз и производил не слишком благоприятное впечатление. Тот, что ответвлялся влево, был освещен одним-единственным факелом. Джон-Том испытал громадное облегчение, когда филин кивнул именно в ту сторону. Ведь с любым противником, каким бы он ни был слабым, легче биться на свету, тогда как в темноте приходится вдобавок сражаться с собственным страхом. Едва путники свернули в левый проход, тот звук, о котором упоминал Сорбл, стал отчетливо слышен всем. Даже Джон-Том и Талея с их несовершенным человеческим слухом различали его вполне отчетливо. Впрочем, звук не столько слышался, сколько ощущался, проявлял себя скорее как вибрация. Юноша прикоснулся кончиками пальцев к стене. Да, камень вибрировал. По-видимому, звук порождало некое устройство, ибо ни одно живое существо на такое просто не было способно.

— Мы уже близко, хозяин! Совсем близко! — крикнул Сорбл, мечась под потолком от стены к стене.

Проход повернул, и к вибрации и шуму прибавились высокий, на пределе слышимости человека, свист и еще один звук, который сильно смахивал на усиленный микрофоном голос флейты. Джон-Том подумал о том множестве звуков, какое способен воспроизвести хороший синтезатор, вспомнил, сколь богатым выбором тональностей и ключей обладает его дуара, но все же вынужден был признать, что в жизни не слышал ничего подобного. Эта могучая и печальная музыка как будто возмущала самое структуру мироздания.

Внезапно безо всякого предупреждения коридор расширился, и путники оказались в просторном шестиугольном помещении. Стены покрывали панели из лазурита и яшмы, а сводчатый потолок сверкал граненым хрусталем, в котором отражалось существо, находящееся в помещении. От него исходил столь яркий свет, что становилось больно глазам. Этот свет легко поглощал блики развешанных на стенах факелов; казалось, он с той же легкостью затмит и десять тысяч подобных огней. Прикрыв глаза руками и лапами — у кого что было, — путешественники старались определить размеры существа, вернее, предмета. Порождаемые им шум и вибрации проникали, как чудилось Джон-Тому, в его естество. Он слышал песню — точнее, ощущал ее — костями ног и сухожилиями рук. Эта песня не воспринималась ни болезненно, ни неприятно, она просто пробирала до глубины души; мелодия как бы вопрошала о чем-то, противоречила сама себе, вздымалась и опадала, словно морская волна, и ее постоянно перекрывали свист и многократно усиленный голос флейты.

То был, естественно, пертурбатор. Джон-Том ожидал увидеть нечто, исполненное величия и мощи, нечто такое, по чьему виду сразу можно сказать: да, оно в состоянии изменить целый мир посредством межпространственной икоты. Он ожидал, что пертурбатор будет внушительных размеров. Что ж, по крайней мере в этом ожидания юноши сбылись. Пертурбатор занимал почти все помещение, он казался одновременно весьма тяжелым и невесомым, едва ли не воздушным. Джон-Том никак не ожидал этого — что пертурбатор окажется настолько красив, воистину прекрасен. Он висел в застоявшемся воздухе залы и пребывал в постоянном движении: менялся, преображался, трансформировался, модифицировался, выглядел то как цепочка соединенных друг с другом додекаэдров, то как разноцветный залп фейерверка. Каждая новая форма была безупречной, совершенной, хотя существовала всего лишь несколько секунд. Вот пертурбатор превратился в скопище наэлектризованных флюоресцирующих лезвий, вот стал чередой концентрических, серебристых с золотым отливом сфер, которые затем уступили место причудливому скоплению треугольников и квадратов, а те, в свою очередь, обратились в мириады крошечных сверкающих торнадо. Потом возникла спираль наподобие той, какой изображают строение молекулы ДНК; она вращалась со скоростью тысячи оборотов в минуту и разбрасывала вокруг голубые и зеленые искры. Вот спираль исчезла, и появился световой конус, внутри которого сновали сверху вниз полосы различных цветов; достигая вершины, они вырывались наружу и взлетали в воздух сгустками сочных красок. Пертурбатор то сжимался, то расширялся, то съеживался, то вспучивался и не переставал петь свою песню, аккомпанируя себе свистом, музыкой флейты и аккордами, схожими с теми, что срываются с синтезатора. Это была живая фуга цвета и звука.

— Разрази меня гром, — прошептал Мадж, — за этакое представление не жалко и бабки заплатить.

— В древних текстах, — проговорил Клотагорб, — мне попадались описания пертурбатора, но все они основывались скорее на предположениях, чем на достоверных свидетельствах. — Чувствовалось, что волшебник потрясен не меньше, нежели его спутники. — Увидеть пертурбатор воочию...

— Здорово, — произнесла Дормас. — Повесить бы такую штуку над входом в конюшни!

— Красив, но опасен, — сказал Колин. — Он не принадлежит нашему миру. Чародей, ты снова прав.

— Никак опять предсказываешь? — спросила Дормас.

— Нет. По-моему, все мы чувствуем одно и то же. Он пробыл здесь слишком долго. Ему хочется на волю.

— Он что, разумен? — поинтересовался Джон-Том.

— Мой мальчик, на свете великое множество определений разумности, равно как и бессчетное количество вариаций разума. — Клотагорб хотя и погрузился в созерцание чуда, но не настолько, чтобы забыть о происходящем и не прислушиваться к разговорам товарищей. — Дабы перечислить их все, нужен чародей, более моего сведущий в тайнах нашего ремесла. Однако я согласен с моим мохнатым другом. Пертурбатор жаждет, чтобы его освободили, жаждет покинуть свою холодную темницу и продолжить путь сквозь пространство и время.

— Как его освободишь? — хмыкнула Талея, которая умудрилась той же ладонью, какой прикрывала глаза, откинуть со лба челку. — Я что-то не вижу ни веревок, ни цепей.

— Путы видимы далеко не всегда, моя девочка, — отозвался Клотагорб с улыбкой, то бишь с той гримасой, которая заменяла черепахе улыбку. — Всякая попытка удержать пертурбатор тем способом, на который ты, как мне представляется, намекаешь, заведомо обречена на неудачу. Это все равно что пытаться загнать в бутылку звезду. Здесь требуется иной подход. Необходимо что-то крепкое и одновременно едва ощутимое, как та сила, что объединяет составляющие материи, что-то такое, через которое не сможет прорваться даже пертурбатор.

Чародей отвел лапу и теперь глядел в упор на плененное чудо. Он сейчас воспринимал пертурбатор своим особым, магическим чувством, впитывал свет и упивался красотой.

— Вы как хотите, сэр, — сказал Джон-Том, который попробовал последовать примеру волшебника, однако, к стыду своему, вынужден был не только вновь заслониться рукой от яркого света, но и отвернуться, — а я ничего не вижу.

— Точно, — поддержал Мадж, — коли тут и есть клетка, ее не различить.

— Совершенно верно, — изрек Клотагорб. — Сия клетка несубстанциальна, как злобная мысль, как здравомыслие, тонка, как ткань между здоровым сном и кошмаром, и все же крепка, как воля к жизни или к смерти. Пертурбатор оказался запертым в клетке безумия, которое вдобавок питается ненавистью. Я вижу ее столь же ясно, как если бы она была из железа. Подумайте! Пертурбатор постоянно находится в движении, он непрерывно видоизменяется, однако в его действиях нет ничего нелогичного или иррационального. Каждая из Вселенных, сквозь которые он пролетает, зиждется на логике и согласованности, причем не имеет значения, насколько эта логика отличается от той, что принята у нас. Тем не менее опять-таки каждая Вселенная подвержена аберрациям, приступам нелогичности и безумия. Их пертурбатор старается избегать, что до сих пор ему удавалось. Но в нашем мире некто заключил его в сферу помешательства, иными словами, воздвиг единственную преграду, которую не в состоянии преодолеть. Он попал в плен, но продолжает изменяться, и любое его изменение означает пертурбацию, затрагивающую структуру мироздания. Большинство перемен столь незначительно, что мы их просто не замечаем. Красный жук становится желтым. Лист, который сорвался с ветки, летит не вниз, а вверх. Человек приобретает более темный загар, или, скажем, на хвосте выдры выпадает вся шерсть. — Мадж испуганно взглянул на свой хвост. — В обычных условиях пертурбатор — весьма редкий гость в том или ином мире, вот почему его влияние остается практически незамеченным. Пертурбаторы движутся слишком быстро, чтобы их можно было различить; впрочем, побочные эффекты поддаются определению посредством магии — не всегда, но довольно часто. — Джон-Том попытался провести аналогию со своим собственным миром, но не пришел к сколько-нибудь вразумительному заключению. Если верить Клотагорбу, получается, что космические лучи — пипи пертурбатора? Да попробуйте только заикнуться об этом специалисту по теории элементарных частиц! — Вот с чем нам предстоит иметь дело. Так или иначе, мы должны разрушить клетку безумия.

Джон-Том принялся рассматривать дверные проемы, тянувшиеся по периметру помещения.

— Кто же мог сотворить ее?

— Тот, кто окончательно спятил и обладает огромной колдовской силой, — ответил Клотагорб, который также обозревал проемы. — Необходимо и то, и другое.

— Чокнутый волшебник, — пробормотал Мадж. — Шикарно, ничего не скажешь. — Он передвинулся поближе к Джон-Тому. Так же поступила и Талея.

— По-вашему, я безумен?

Все резко обернулись. Тот, кто задал вопрос, появился из того же коридора, по которому пришли сюда путешественники. Он был один, однако впечатление производил весьма внушительное — высокий, приблизительно по плечо Джон-Тому, широкоплечий, словом, из таких, с кем обычно стараются не встречаться в темных переулках.

— Росомаха, — пробормотал Колин, стискивая обеими лапами рукоять сабли. — До чего здоров, мерзавец!

— И совсем выжил из ума, — прибавил Клотагорб.

Присмотревшись, Джон-Том различил в глазах росомахи нечто вроде отблеска того сияния, которое источал пертурбатор. Зверь глядел на путников в упор, но как будто не видел их, словно его зрение от болезни расфокусировалось. Он был облачен в лохмотья, которые, как можно было предположить по сохранившимся кусочкам, являлись когда-то роскошными одеждами из кожи и шелка. В одной лапе безумный колдун сжимал громадный боевой топор с четырьмя лезвиями. Джон-Том прикинул на глазок, что, пожалуй, не сумел бы даже поднять такую тяжесть, не говоря уж о том, чтобы воспользоваться топором по прямому назначению. Как ни странно, колдун не нападал. Он, казалось, что-то высматривал за спинами путешественников, присутствие которых в помещении, по-видимому, несколько его озадачило.

— Я вовсе не безумен. Меня зовут Браглоб, я величайший среди волшебников Северных рубежей и нахожусь в здравом уме и твердой памяти. — Он простер в направлении путников свободную лапу и воскликнул; — Убирайтесь прочь! Проваливайте! Оставьте меня в покое, не то пожалеете! Больше предупреждать не буду. — Он потряс над головой своим огромным топором.

Мадж спрятался за Джон-Тома, чтобы без помех наложить на тетиву стрелу — а заодно и обезопасить себя на случай возможных неприятностей.

— Я Клотагорб из Древа, — заявил чародей, делая шаг вперед, — величайший из всех волшебников на свете. Знай, что мы не можем уйти, пока не исполним то, за чем явились.

Колдун сдвинул кустистые брови. Должно быть, он пытался уяснить, о чем ему толкуют. Джон-Тому подумалось, что этот Браглоб явно спятил, но не стал от того менее опасен — скорее наоборот.

— Вы меня слышали! — взревел Браглоб. — Я хозяин пертурбатора. Я заставлю его превратить всех вас в камни! Нет, не в камни, а в червяков, которые пойдут на корм рыбам! Вы еще раскаетесь, что не послушались моего совета!

— Ты не сделаешь ничего подобного, — возразил Клотагорб, — поскольку не сможешь; иначе сделал бы давным-давно. Ты раз за разом предпринимал попытки остановить нас, однако мы все же добрались до твоего убежища. Больше ты ни на что не способен. Я не верю, что ты подчинил себе пертурбатор. Да, его можно заключить в пространственно-временную клетку, но подчинить нельзя. Раньше я думал по-другому, но когда увидел пертурбатор и тебя, понял, что ошибался, ибо он куда более изумителен, нежели представлялось, а ты, не сочти за грубость, полное ничтожество.

— Врали, обманщики, лгуны, негодяи! — Колдун пригнулся, словно готовясь к прыжку.

Джон-Том насторожился и заслонил было Талею, но та, оскорбленная таким отношением к себе, громко фыркнула, обошла юношу и стала чуть впереди. Вот и рассуждай тут о рыцарстве, подумал Джон-Том; как быть, если женщина, которую ты жаждешь защитить, думает лишь о том, удастся ей или нет пустить в дело свой клинок?

Браглоб вновь уставился на путешественников невидящим взором. Да, размышлял Джон-Том, Клотагорб прав: этот тип явно чокнулся. Удивительно, но факт — несмотря на тяготы долгого пути из Линчбени, несмотря на все испытания, выпавшие на долю путников по милости пертурбатора и его сумасшедшего владельца, юноша понял вдруг, что искренне сочувствует колдуну. Тот, если рассуждать о наружности с точки зрения телосложения, выглядел едва ли не образчиком мужественности, однако засаленные лохмотья и грязный мех изрядно портили впечатление. Судя по всему, Браглоб не мылся, не расчесывал шерсть и не ел как следует неизвестно сколько времени. Он принадлежал к числу тех противников, которых надо не бояться, а жалеть. Существо, враждующее с самим собой, воин, утомленный до изнеможения битвами с незримыми демонами, беглец, который спасается от страхов в толще скалы и не ведает, что те гнездятся в его собственном мозгу.

— Освободи пертурбатор, — потребовал Клотагорб, — и мы немедля покинем твой дом. Мы не хотим сражаться, не ищем схватки. В конце концов, между нами нет вражды, нас разделяет только сверхъестественный феномен. Отпусти его!

— Ни за что! — прорычал Браглоб, оскалив острые клыки. — Он мне нравится. С ним тепло и уютно.

— Видите, — обратился волшебник к своим слегка встревоженным товарищам, — он находит в пертурбациях успокоение, благо те убеждают его, что мир вокруг тоже сошел с ума.

— Сколько раз повторять? Я в своем уме! — взвизгнул колдун. — Это вы рехнулись, если хотите, чтобы я отказался от попытки изменить ваш тошнотворный мир, к которому вы привыкли! Поняли? Чокнутые вы, а не я! — Браглоб величаво повел лапой. — Ничего, пертурбатор позаботится и о вас. — Неожиданно он лукаво усмехнулся. — Я не расстанусь с моей отрадой. Перемены станут происходить все чаще, скоро их нельзя будет остановить.

— Когда ты безумен, — произнес Клотагорб, — существует два способа поведения. Можно свести с ума мир или, — он дружеским жестом протянул лапу, — излечиться от безумия. Если ты позволишь, мы, вероятно, сумеем помочь тебе. Когда ты исцелишься, то поймешь, что нет никакой необходимости жить в безумном мире. Впрочем, долго ты не проживешь в любом случае, ибо пертурбатор рано или поздно доберется до солнца, которое взорвется, и тогда ты умрешь, погибнешь наравне со всеми остальными. Одумайся, товарищ мой по ремеслу. Умоляю тебя, одумайся!

— Не подходи ко мне, краснобай! — воскликнул колдун и попятился в коридор, одновременно угрожающе взмахнув топором. Клотагорб не обратил на угрозу ни малейшего внимания. Он продолжал медленно двигаться к Браглобу, выставив перед собой уже обе лапы.

— Послушай, ты ведь достаточно разумен, чтобы творить заклинания, значит, должен сознавать хотя бы краешком сознания, что серьезно болен. Почему ты отказываешься от нашей помощи?

— Стой на месте! — То была не угроза, а скорее испуганный вопль, замаскированный под нечто вроде воинственного возгласа. Колдун прижался к стене. Джон-Том поразился, заметив, что гигантская росомаха дрожит с головы до кончика хвоста.

— Разрази меня гром, — пробормотал Мадж, прислушиваясь одним ухом к уговорам Клотагорба. — Теперь ясно, отчего он спятил!

— Ты о чем, Мадж? — спросила Талея.

— Да вы что, ослепли? Протрите зенки! Эх вы, люди! Вечно вам приходится все растолковывать. Этот самый Браглоб, пускай он ростом под потолок и колдун из колдунов, — отъявленный трус. Уж кого-кого, а труса я отличу с первого взгляда. От трусости и чокнулся. Такой здоровый, умеющий колдовать — и трус. Че там говорить, даже я, пожалуй, слегка бы тронулся!

— Вот оно что, — проговорил Джон-Том. Юноша подивился собственной несообразительности: ведь поведение росомахи было весьма характерным для того, кто напуган до полусмерти. Значит, колдун боится их. Значит, все, чем он угрожал, — не более чем блеф. Однако не стоит горячиться и спешить с выводами. По крайней мере, пока колдун вооружен топором.

— Нет! — возопил Браглоб. — Не подходи! Не подходи! — Он отшвырнул топор в сторону, отвернулся и спрятал морду в лапах.

Каким он был колдуном, установить не представлялось возможным. Однако не секрет, что безумие усиливает колдовские способности, равно как и увеличивает физическую силу. Про умалишенных рассказывают поистине невероятные вещи: они, дескать, разгибают прутья на оконных решетках, разрывают смирительные рубашки, дерутся одновременно с добрым десятком санитаров, и так далее, и тому подобное.

Сейчас происходило нечто приблизительно в том же духе. Клотагорба отнесло назад порывом чистой воды сумасшествия, питаемого трусостью и усугубленного страхом. Волшебник едва успел втянуть в панцирь голову и лапы, перед тем как врезался в стену, противоположную той, у которой скрючился Браглоб. Удар получился настолько сильным, что Клотагорб, похоже, на мгновение потерял сознание; тем временем Браглоб нацелил свою паранойю на остальных путников:

— Убирайтесь! Не трогайте меня! Прочь, прочь!

Внезапно поднялся ветер. Дормас изо всех сил уперлась копытами в пол и каким-то образом исхитрилась остаться на месте, а вот Колин, у которого центр тяжести располагался весьма низко, не устоял на ногах. Он упал, но тут же вцепился в пол своими длинными когтями. Маджа повлекло неизвестно куда; если бы не врожденная ловкость, ему наверняка пришлось бы несладко, а так он сумел ухватиться за копыто Дормас и повис, трепыхаясь на порывистом ветру, словно мохнатый вымпел на шесте. Джон-Том, который заблаговременно перекинул дуару на грудь, заиграл еще до того, как на него обрушился исполненный безумия вихрь. Музыка вынудила ветер разделиться на два потока, которые обтекали тело Джон-Тома, не причиняя ни малейшего вреда ни юноше, ни Талее — та предусмотрительно отступила за спину своего возлюбленного. Впрочем, порой сквозь невидимый щит, каким заслонился юноша, все же прорывались отдельные дуновения: они ерошили волосы Талей, как бы норовили сорвать с Джон-Тома одежду, швыряли ему в глаза пыль, но были не в состояни повалить наземь.

— Ты! — воскликнул Браглоб, поворачиваясь к Джон-Тому, поскольку о прочих можно было не беспокоиться. — Почему ты здесь? Я хочу, чтобы ты убрался отсюда! — Он взмахнул обеими лапами. Порыв ветра заставил Джон-Тома пошатнуться, но не более того. — Почему ты не убираешься?

— Потому что я не из твоего мира и неподвластен безумию, которое владеет тобой.

— Что за чушь? — взревел колдун. — Еще одна ложь? — Его морду исказила злобная гримаса. — Так приготовься! Сейчас ты получишь такое, чего не смеешь и вообразить! Такое, чего я не со-творял никогда раньше, от чего тебе не спастись, как ни пытайся!

— Ну нет, — возразил Джон-Том, — хватит. Сдается мне, пора кончать. Не только ради нас и спасения всего мира, но и ради тебя, Браглоб. Что бы ты ни предпринял, у тебя ничего не выйдет, ибо... — И юноша запел: — «Мы больше не потерпим, мы больше не потерпим, мы больше не потерпим ни за что!» — Да, подумалось вдруг ему, Ди Снайдер со своими ребятами мог бы гордиться им.

Браглоб испустил душераздирающий вопль. Песня пертурбатора стала громче. Джон-Том, продолжая играть, почувствовал, что кто-то тянет его за рубашку. Это была Талея.

— Джон-Том, посмотри!

В залитом ослепительным светом помещении появились яркие искорки. Гничии! Не один и не два, а целый рой; все они сверкали ничуть не тусклее пертурбатора. Внезапно юноша понял, что впервые за все это время, пока он подвизался на поприще чаропения, может глядеть на гничиев в упор, а не просто различать их краем глаза. Они кружились в воздухе, словно водили хоровод, и образовали наконец переливчатую спираль, которая обвилась вокруг пертурбатора. Казалось, гничии крадутся на цыпочках вдоль блистающего космического гостя, едва не касаясь его текучей, изменчивой поверхности. Привлеченные пением Джон-Тома, гничии, похоже, нежились в нестабильности, которую порождал пертурбатор. Юноша догадывался, что потихоньку проигрывает состязание с пришельцем из иной Вселенной. У него уже пересохло в горле, а тот пел все громче; музыка пертурбатора отдавалась в ушах, пронизывала тело и проникала в душу. Долго так тянуться не могло.

Тогда Джон-Том решил попытать счастья иначе. Он вознамерился набраться сил через резкий переход — столь же резкий, как все те, которые совершал пертурбатор, — от дерзновенной баллады к самой сладкозвучной из всех песен, которую только знал. Браглоб не ожидал от юноши ничего подобного, а потому переход застал его врасплох. Он оторвался от стены и с немалым трудом, но выпрямился. Колдун менялся прямо на глазах. Выражение морды сделалось менее злобным, тело обмякло — должно быть, вследствие того, что расслабились напряженные мышцы; главным же было то, что взгляд Браглоба постепенно приобрел осмысленность: из него исчезли панический страх и безнадежное отчаяние. Браглоб моргнул — раз, другой — и улыбнулся Джон-Тому.

За спиной колдуна будто вспыхнула сверхновая. Вспышка была столь яркой, что Джон-Том, хотя и смотрел в другую сторону, на какое-то время ослеп. Гничии, подобные мириадам миниатюрных солнц, устремились прочь из залы. Всякий шум смолк перед басовитым вибрирующим звуком, похожим на тот, какой издает нижний регистр органа. Джон-Том заставил себя повернуться. К нему в какой-то степени вернулось зрение, и он увидел, что пертурбатор преобразился напоследок в совершенную геометрическую структуру, состоящую из множества кристаллов и настолько невообразимо прекрасную, что у юноши защемило сердце, а на глазах выступили слезы. Он поспешно отвернулся, и тут произошел второй выброс энергии, мощнее даже, чем предыдущий. Сила света бросила Джон-Тома на пол, затем подкинула вверх, перевернула и швырнула о стену. Звук органа умолк в отдалении, свет погас, и Джон-Том погрузился в темноту.