Поезд, стой! Помедли малость.

Дай сойду. Вернусь. Беда:

Незавернутой осталась

Родниковая вода,

Где — давно ли? — пили кони,

С губ роняя серебро.

Бесполезное сегодня

Пропадает зря добро.

Заросла колода илом,

Заколодел гулкий тракт,

По которому водила

Мать напиться жеребят.

Не найти в траве тропинку,

К водопою, где ходил

После пашни смирный Синько

С гордой Пальмой впереди.

Нету Синька. Нету Пальмы.

Нет веселых жеребят.

...Умолкай давай, хрустальный,

Прекращай сверканье, брат.

Ну, а ты, второй по счету,

(Не узришь — такой малыш!)

В незабудках, в кашках — что ты

Развеселое журчишь?

Бабка Катька умерла ведь,

Умерла — не потаю.

Кто ведро теперь подставит

Под веселую струю?

Кто согреет в самоваре

(«Ну, студёна — как со льда!»)

И до ночи с бабкой Марьей

Будет пить тебя, вода?

Кто исправит, кто уго́ит[3]

Твой зеленый желобок?

...Дай струю — своей рукою

Затяну на узелок.

Банным запахом приветив,

Молчалив, смирен, толков

Боязливо смотрит третий

С бочажинок-омутков.

Натерпелся бедолага —

Век на самом на виду!

Этот знает: поздно плакать,

Завтра тракторы придут —

Тупорылы, громогласны,

Нос — в живое, и попрут...

Петь-журчать для них напрасно:

Не услышат, не поймут.

Трактора бензином сыты,

Тракторист хмелен с утра —

Что им, право, до воды-то?

Что — до «завтра»? До «вчера»?

Рой-взрывай, стирая грани!

Лес — в дыму, земля — в золе.

Лишь бы нынче — рубль в кармане

Да бутылка на столе...

Я зайду в пустую баню,

На полке нашарю ковш,

В честь последнего свиданья

Ямки вычерпаю сплошь.

Всю прозрачную из ямок,

Всю живую из ключа

Вскипячу в котле, как мама,—

Будет банька горяча!

Буду мыться, чтоб замыться,

Чтоб залиться, буду лить:

Больше нечему молиться,

Больше нечего любить!

Но родник ответил: «Полно

Убиваться ни о чем!

Я не сдамся, я — упорный,

И не зря зовусь ключом.

За других не поручаюсь,

За себя не побоюсь:

Огорчусь, но не отчаюсь,

Тут засыплют — там пробьюсь.

Путь трудней — водица чище!

Не печалься обо мне:

Ты всегда меня отыщешь

На родимой стороне».

Я поверю и уеду.

А когда вернусь опять,

Будет солнце, будет лето,

Будет тишь и благодать.

Бросив косу или грабли,

Я склонюсь к тебе, родник...

«Не касайся! Я — отравлен!» —

То ли шепот, то ли крик.

— Что ты, милая водица!

Ты — такая ж, как была!

«...Не испей... а то синица

Попила — и умерла.

Всем служил — себя не прятал!

И не спрятал бы веко́м,

Только ядохимикаты

Просочились глубоко.

Я — такой — теперь не нужен...

Не казнись, не утешай!

Опущусь куда поглубже.

Не ищи меня. Прощай!»