— Нет. Просто мне подумалось, что ты захочешь понаблюдать за кульминацией всего, что ты для меня сделал, — хмуро бросил Блистательный, откидываясь на спинку трона, — Мы превратим их последние часы в истинный кошмар, и это стало возможным лишь благодаря тебе.

— Поблагодари меня, сделав так, чтобы я успел забрать то, ради чего сюда прилетел.

— О, об этом не волнуйся, Фабий. Я планирую долго здесь пировать. Я же сказал, из него выйдет отличный флагман, — сказал он и хлопнул ладонью по боку трона. — Может, отдам тебе этот, когда он уже не будет мне нужен. Твой такой маленький. А в этом столько интересного. Он идеально подойдет главному кузнецу плоти в моей армии. Видишь? Я не только справедлив, но и добр. Мой титул заслужен, согласен?

Байл рассмеялся:

— У меня уже есть корабль, и он меня вполне устраивает.

— Осторожно, Фабий. Однажды мне надоест получать плевки в ответ на великодушие. Олеандр легкомысленный и ненадежный, но, возможно, ему мое предложение больше понравится. И если я буду вынужден прибегнуть к этому варианту, можешь не сомневаться, что я скормлю ему твой мозг, чтобы твоя гениальность не потерялась.

Байл смерил его взглядом.

— Можешь делать что хочешь, Касперос.

— Что ты ты имеешь в виду?

— Сам догадайся.

Блистательный усмехнулся и встал.

— Открой вокс-канал, — приказал он ближайшему машиножрецу и поднял свой шлем.

Некоторое время он разглядывал его, пробегая пальцами по линиям. Затем громко заговорил:

— Пойте, сыны и дочери наслаждений, пойте, вступая в шторм! Пойте мне о радости и смерти, мои дети, мои братья, мои возлюбленные. Пойте, чтобы сам Слаанеш увидел, какой восхитительный хаос мы сеем для него, — Он надел шлем, и его голос вдруг зазвучал из всех вокс-динамиков на палубе, — Пойте, идя на смерть. Пойте последний гимн Града Песнопений в честь того, кто сделал этот миг возможным.

И они запели. По всему кораблю Дети Императора затянули жуткую рапсодию, заполняя все каналы вокса. Рабы тоже присоединились к исступленным завываниям своих повелителей. Блистательный раскинул руки в стороны и принялся качаться и жестикулировать, как какой-то жуткий дирижер.

— Слышишь их, Фабий? Слышишь, как они любят меня? Мои Узники Радости любят меня не меньше, чем мы любили Фулгрима, — сказал Блистательный, — Вот оно, мое время. Пора выйти на сцену и отвесить последние поклоны. А потом меня ждет еще более великое представление. Нас ждет.

— Мечтай, о чем хочешь, для меня это лишь очередной шаг на пути к морю, Касперос, — ответил Байл.

— Какому морю? Опять ты со своими отсылками? Как это уныло!

— Когда-то мы гордились своими знаниями риторики и афоризмов, — сказал Байл, — Помнишь те замечательные дискуссии, Касперос? Мы до глубокой ночи искали смысл среди словесных полей. Сам Фениксиец присоединялся к нам, и мы перекидывались отсылками до тех пор, пока не всходило солнце, и время слов сменялось временем войны.

Между тем на обзорном экране было видно, как корабли несутся вперед, словно псы, спущенные с поводка. В темноте вспыхивали яркие огни, и «Кваржазат» дрожал, разгоняясь до максимальной скорости, которую экипаж мог выжать из его двигателей.

— Такая печаль у тебя в голосе, брат, — заметил Блистательный, — И это… совсем не так красиво, как можно было бы ожидать. Знаешь, ты ведь мог бы стать величайшим из нас. Но ты сломан и несовершенен. Унылая печаль для унылого существа.

Он отвернулся и выкрикнул экипажу мостика последние несколько приказов. Над палубой разнесся грубый металлический голос.

«Контакт через десять… Девять… Восемь…»

— Унылая? Возможно. Но она моя, и я берегу ее, — тихо ответил Байл, чтобы его не услышали. Стремление к совершенству привело его сюда. Лучше б он продолжал печалиться.

Он некоторое время наблюдал за экипажем на своих постах и слушал их нервную болтовню. Эльдары атакуют их, как только увидят. Но к тому моменту будет поздно. Байл отстраненно прикинул, сколько Элиану осталось. Немного, но шумодесантника это явно не беспокоило. Байлу оставалось лишь гадать, каково это — осуществить мечту всей жизни.

Блистательный обернулся.

— В чем дело? Почему ты еще здесь, главный апотекарий? Разве тебе не надо готовиться к славному бою в мою честь? Не волнуйся, Савона проследит, чтобы с тобой ничего не случилось. Я не хочу, чтобы ты пропустил мой триумф.

Байл низко поклонился и отвернулся. Когда он уже уходил, Блистательный добавил:

— Не забывай, Фабий… Если ты меня разочаруешь, я лично прослежу, чтобы твой злобный мозг со всеми его темными знаниями либо развеяли по космическому ветру, либо передали кому-нибудь более услужливому. Я устал от этого мира и хочу уже увидеть другой. И если для этого потребуется переступить через твой труп, я это сделаю.

В реакторном зале «Кваржазата» Элиан Пакрит, бывший сержант Девятой роты, почувствовал тяжесть приближающегося момента и понял, что скоро умрет. Каждая клетка его тела горела диким огнем от песни Слаанеш, которая билась в теле, пытаясь вырваться, и он трясся, потеряв контроль над собой. Кабели давно вылетели из гнезд и хлестали вокруг, а оставшиеся вокс-динамики испускали диссонирующий шум. Вокруг валялись еще подергивающиеся тела машиножрецов, чьи мозги вскипели от силы его голоса. Он и себе сжег все внутренности дотла. Но песня продолжала стучать в голове, сердце и душе, а тело продолжало жить. Оно не умрет, пока ему еще было что предложить.

Он отдался песне добровольно и даже радостно. С тех пор, как он впервые услышал ее на каком-то давно забытом поле боя, он мечтал лишь о том, чтобы стать с ней одним целым. Где это было, на Истваане? Он не помнил. Память ничего не хранила подолгу, эмоции притупились, от них остались лишь осколки. Всякий раз, когда он обращался к воспоминаниям, видел лишь обрывки чего-то ужасного и прекрасного. Только песнь имела значение.

Никогда еще Элиан не чувствовал себя так одиноко, как сейчас, под светом звезд. Вокруг него танцевали демоническое силуэты, изящные и притягательные, но он едва замечал их. Фрейлины Слаанеш следовали своей природе, летя на его пение, как мотыльки на огонь, и вскоре целые сотни плыли по залу, распевая вместе с ним. Ему казалось, что воздух переливается всеми цветами, что он кристально чист, что он сияет, как солнце, обращается в пляж из золотых зубов и в море темного вина. Лампы горели так, что жгло глаза, а звуки пульсировали в гипнотическом ритме, подчиняясь темпу его голоса. Стена перед ним была гигантской пастью, и она говорила что-то, но поврежденные барабанные перепонки ничего не улавливали. На фоне пасти чернело пятно. Пятно было миром, который ослепила его песнь. Он ясно видел его через пропавшие стены корабля. Сенсоры «Кваржазата» были его глазами, вокс был его голосом.

Элиана ждала достойная смерть. Он превратился в чистый шум и ярость, пока еще запертый в распадающейся оболочке, и смотрел перед собой, уговаривая себя продержаться еще немного. Он хотел, чтобы эль-дары услышали его во всем его величии, чтобы его партия пронеслась над ними прежде, чем ее унесет космический ветер. Пятно разрасталось, уродуя совершенную негармоничность имматериума.

Рукотворный мир был так огромен, что мог двигаться лишь с досветовой скоростью. Его окружал флот из кораблей поменьше, которые жались к нему, как косяки рыб к тени левиафана. Мир населяли миллионы, и совсем скоро эти миллионы услышат зов Слаанеш. Его братья поднимут свои инструменты и двинутся вперед, неся песнь к самому сердцу вражеского мира. Они заставят саму психокость рыдать от ее красоты и обучат безбожных эльдаров новым способам кричать, наслаждаться и убивать.

Они освободят ксеносов от оков и откроют им вечный мир чудес и славы. Не обращая внимания на спазмы в спине и ногах, Элиан выпрямился, раскинул руки в стороны и собрался с последними силами. Его партия подходила к концу, но сама песнь никогда не умрет. И после его смерти она будет литься вперед, набирая силу. Она накроет всю Галактику — и тогда все познают божественный восторг, который дарила любовь Слаанеш.

Рукотворный мир приближался. Элиан чувствовал пульсацию вокс-частот флота и нетерпение «Кваржазата», завидевшего добычу. Корабль трясся, как пес на охоте, а его двигатели оглушительно пыхтели. Небольшие рейдерские и поисково-ударные корабли вырывались вперед, нарушая построение и уходя туда, где их не доставала его песнь, где их не касались подсоединенные к нему разумы еще живых смертных. Они погибнут первыми, эгоистично забрав себе смерти, которые предназначались куда лучшим воинам. Но он не мог винить их за излишнюю рьяность. Когда-то он вполне мог поступить так же.

Он протянул руки, словно мог схватить далекий корабль, и замки на броне в конце концов не выдержали. Раскалывающийся череп усиливал все звуки до грома. Главный апотекарий наделил его огромной силой, и не раз. Мозг, пронизанный нечеловеческой плотью, вскипал, и он слышал голоса псайкеров и ведьм, которым она раньше принадлежала. Он слышал крики, с которыми они отдавали свои силы его песне, обращаясь в прах на ветру музыки. Элиан заставил их петь вместе с ним.

Его песнь расколола космос, сложила вдвое и скрутила, открывая путь «Кваржазату», за которым следовал остальной флот. Он чувствовал, как задрожал корпус, когда выдвинулись орудия. Он слышал, как воют сирены, как возбужденно кричат члены экипажа на своих постах.

Он слышал пение.

Внутри разгоралась боль. Его голос слабел. Теперь он остался по-настоящему один, и уже ничто не могло его спасти. Броня сползала с распадающихся конечностей, разваливающегося туловища, раскалывающейся головы. Демонетки растворялись в воздухе, напоследок проводя когтями по его броне со сладостной горечью прощания. Или, возможно, желая показать ему, что он прожил достойную жизнь и спел достойную песнь.

Война началась, и Элиан Пакрит, бывший сержант Девятой роты, рассыпался в пыль. Но песнь разрушения продолжала катиться вперед, становясь только сильнее.

— Олеандр, ты помнишь Кемос? — спросил Гулос, когда зазвенели датчики сближения и воины, которым не терпелось отправиться на войну, бросились к своим десантным капсулам. По ангару разносился монотонный рокот от выстрелов, тщетно бьющих в щиты «Кваржазата». Пока тщетно. Они уже выходили на орбиту рукотворного мира, а когда это случится, на флот со всех сторон набросятся тысячи неуловимых истребителей и один очень большой корабль. Пустотные щиты быстро спадут под напором плазмы. Олеандр был почти рад, что отправлялся в первой волне.

— Я родился на Терре, — ответил Олеандр, рефлекторно проверяя свое снаряжение. Все было в порядке — к сожалению. Он был бы не против отвлечься. Десантирование ему никогда не нравилось: слишком большой риск, слишком мало контроля.

— До Фулгрима Кемос был больным миром, — сказал Гулос, — Примарх его исцелил, но вскоре тот опять заболел. Совсем как Двенадцатая. Ее исцелю я. — Он махнул рукой в сторону десантного модуля. — Вперед, апотекарий. Нам еще скальпы собирать.

Внутри уже сидело отделение Детей Императора, опустивших фиксаторы и радостно обсуждающих предстоящую резню. Один тихо пел, другой развлекался, простым ножом вырезая на руке странные символы. Возбуждение было осязаемым.

Абордаж был кровавым предприятием, но сейчас он будет больше похож на планетарную высадку. Рукотворный мир был так огромен, что его сложно было захватить, как корабль, даже если бы у Двенадцатой была полноценная армия, а не полуорганизованная толпа. Сложно, но возможно… Едва. Если им удастся активировать телепортационный маяк в нужный момент, если Саккара сделает то, что обещал, если остальные капитаны будут следовать приказам Блистательного, а не своим прихотям… Если, если, если. Надежда была слабой. Но она была.

Разумеется, все это перестанет иметь значение, если их просто расстреляют на подлете к цели.

— Мы так давно не воевали вместе, брат, — сказал Олеандр, проверяя ремни фиксаторов. — Тебе тоже этого не хватало?

Цимисхий пожал плечами. Затем постучал пальцами по нагруднику, и Олеандр засмеялся. Сидящий напротив Гулос недовольно уставился на них.

— Что он сказал? — спросил он.

— В переводе не так хорошо звучит.

— Не сомневаюсь, — ответил Гулос, подозрительно скривив идеальные черты, — Но ты все равно скажи.

— Он сказал, что рад опять отправиться на войну вместе с братьями, — сказал Олеандр, откидываясь назад, — И я не могу сказать, что не согласен. Меня пьянит мысль о том, что я скоро буду сражаться рядом с людьми одной крови и души.

— Я тронут. То есть ты считаешь нас братьями?

— Да, — Гулос продолжал смотреть на него, — Мы братья, Гулос. Даже теперь. Даже после всего, что было… Мы по-прежнему братья. — Олеандр взмахнул рукой. — Град Песнопений стал последним ударом. Смерть от тысячи порезов началась задолго до него… Скалатракс, Гнозис, сотни других сражений по всему Оку. Но Град… И копье Абаддона… Именно мы перестали быть силой и превратились в воспоминание. Те немногие узы, что еще были, оборвались, и мы оказались на страшной, жуткой свободе.

Все молчали. Взгляды, которые столько лет были направлены на внутренние бездны желаний, теперь сосредоточились на нем одном. Олеандр прокашлялся.

— В небольших дозах свобода — замечательная штука. Но когда ее слишком много, она начинает душить. Сводить с ума. А безумие без цели — пустая трата сил. У нас нет никаких целей, ничего, кроме удовольствия, а потому мы тоже тратим силы впустую.

— Тогда зачем ты здесь? — тихо спросил Гулос. В кои-то веки в его голосе не было ни вызова, ни надменности. Только любопытство.

— Чтобы спасти то, что от нас еще осталось. Блистательный огнем и кровью удержал Двенадцатую от распада, и я не допущу, чтобы она погибла теперь, на рифах желаний. Я сделаю все, чтобы спасти ее. А вместе с ней — и весь Третий легион. Если для этого нужно посадить на трон нового короля, я готов.

Гулос откинулся на спинку кресла. Глаза у него блестели.

— А ты гораздо сложнее, чем я думал. Не знал, что ты идеалист.