Лили-Йо и Флор легко поднимались по грубой коре. Для них подъем походил на восхождение по каменным, более-менее симметрично лежащим ступеням. То и дело им попадались какие-то растительные враги, иглоклык или мехострел, но то была мелюзга, без труда отдиравшаяся от коры, чтобы кануть в зеленом мареве далеко внизу. Их настоящие враги были врагами и для термитов, так что идущая впереди колонна уже успела разделаться с ними. Лили-Йо и Флор старались не отставать от насекомых, радуясь их компании.

Карабкаться пришлось довольно долго. Однажды они присели отдохнуть на пустой ветке, поймали два бродячих шипа и, расколов их, съели белую маслянистую мякоть. По пути наверх им попались одна-две группки людей; порой эти встречные сухо приветствовали их взмахом рук, порой делали вид, что не замечают. В итоге женщины забрались слишком высоко для людей.

У Верхушек их поджидали новые опасности. Люди предпочитали более спокойную жизнь на средних уровнях леса, избегая тем самым крайностей Верхушек или Почвы.

— Надо идти, — поднимаясь на ноги, сказала Лили-Йо, когда они отдохнули. — Скоро будем у самых Верхушек.

Волнение заставило обеих замолчать. Они смотрели вверх, съежившись у одного из стволов. Над головами женщин шумели листья, не умолкшие, даже когда сама смерть нанесла удар.

Охваченная бешенством или жадностью, прыгун-лиана впилась плетьми в кору и напала на колонну термитов. Корни и усики служили ей оружием. Обхватив побегами ствол, лиана бросила в атаку острые липкие язычки, настигая то одного, то другого термита.

Этому врагу, гибкому и сильному, насекомые мало чем могли ответить. Строй термитов был нарушен, но они упрямо продолжали подъем; каждый, вероятно, положился на проверенный веками закон — даже если кто-то погибнет, остальные выживут.

Для людей прыгун-лиана представляла меньшую опасность — по крайней мере когда попадалась им на ветке. Если же встретиться приходилось на стволе, лиана с легкостью могла оторвать врага от коры и сбросить его, беспомощного, вниз, в зелень.

— Дальше полезем по другому стволу, — решила Лили-Йо.

Они с Флор проворно пробежали по ветке, перепрыгнув через яркий цветок-паразит, вокруг которого басовито гудели древесные пчелы, — предвестник иного, яркоокрашенного мира над ними.

Куда более серьезное препятствие поджидало их в безвредном на вид отверстии в коре. Когда Флор и Лили-Йо приблизились, перед ними взмыл в воздух рассерженный летучий тигр. Это насекомое, наделенное и страшным оружием, и разумом, не уступало людям в росте. Оно атаковало их, движимое единственно скверным нравом; глаза тигра горели, жвалы работали, прозрачные крылья молотили воздух. Голову насекомого покрывала смесь густых волос и защитных щитков, а за тонкой талией вращалось огромное вздутое тело, раскрашенное желтыми и черными полосами, вооруженное смертельно опасным жалом на конце.

Летучий тигр нырнул между женщинами, намереваясь сбить их с ног ударами крыльев. Бросившись на ветку, они прижались к ней, и тигр промчался мимо. Раздраженное неудачей насекомое опустилось перед лежащими и снова развернулось к врагам; изогнутое золотисто-коричневое жало то появлялось, то пропадало в своих ножнах.

— Я справлюсь! — бросила Флор спутнице. Тигр убил кого-то из ее детей.

Насекомое уже спешило к замершим на месте женщинам, быстро перебирая лапами по ветви. Перегнувшись, Флор схватила его за пучок волос, заставляя попятиться. Быстро подняла меч и, опустив мощным ударом, рассекла узкую хитиновую талию.

Крылатый тигр распался на две части. Женщины побежали дальше.

Ветка под ними не становилась уже; она устремлялась вперед и вперед, пока не врастала в другой ствол. Дерево, уже очень старое, было самым долгоживущим организмом, способным существовать в этом маленьком мире, и у него было несметное множество стволов. Очень давно — два миллиарда лет назад — деревьев было много, и они делились на самые разные виды — в зависимости от почвы, климата и других условий. Когда же температура на планете начала подниматься, деревья, разрастаясь, вступили в битву друг с другом. На этом континенте смоковница, преуспевшая в душном климате благодаря сложной системе самокоренящихся ветвей, постепенно добилась превосходства над прочими видами. Под их постоянным давлением она крепла, развивалась, адаптируясь к новым условиям. Каждая смоковница отбрасывала побеги все дальше и дальше, порой делая петли и возвращаясь назад за поддержкой и защитой. Каждое новое дерево поднималось выше и забиралось дальше прежних; они защищали родительское древо по мере взросления потомства, развивали ствол за стволом, вытягивали ветку за веткой, пока наконец не научились вращивать себя в соседнюю смоковницу, создавая чащу, с которой уже не могло соперничать ни одно другое дерево. Так крепость их сплетения осталась непревзойденной, так установилось их бессмертие.

На континенте, где жили люди, теперь росло одно-единственное дерево, смоковница. Оно стало править лесом, а затем превратилось в сам этот лес. Оно покорило пустыни, и горы, и болота. Оно заполонило весь континент своими строительными мостками. Лишь перед самыми широкими реками и у границ моря, где его атаковали смертельно опасные водоросли, дерево отступало.

И у грани, отделявшей день от ночи, где все живое погибало, где царил вечный мрак, — там дерево тоже остановилось.

Теперь женщины взбирались очень медленно, опасаясь нападения и других тигров, которые могли прятаться поблизости. Повсюду играли всплески цвета — цвели растения, обосновавшиеся прямо на дереве, свисавшие с длинных стеблей или свободно парящие. Цвели лианы и грибы. Сквозь плотное кружево зелени сновали дамблеры. По мере подъема воздух становился все свежее, а цвет — все неистовей: лазурь и пурпур, желтизна и фиолет — чудесно окрашенные ловушки и западни, созданные природой.

Мокрогуб окрасил ствол багряными струйками смолы. Несколько иглоклыков, доказав всю немощь растительного разума, подкрались к самым крупным каплям, сделали по выпаду и погибли. Лили-Йо и Флор прошли по другой, чистой стороне ствола.

Встретив побеги саблелиста, они также отступили, чтобы взобраться в другом месте.

Множество фантастических растительных форм обитало здесь; одни походили на птиц, другие — на бабочек. То и дело к ним протягивались плети и лапы, спеша оборвать их полет.

— Смотри! — шепнула Флор. Она указывала куда-то прямо над головой.

В этом месте кора дерева имела едва заметный изъян, причем одна из створок проема тихонько шевелилась. Вытянув руку с зажатой в ней палкой, Флор приподнялась, чтобы коснуться прорези концом орудия. Затем сунула палку прямо в дыру.

Кора с одной стороны разреза широко распахнулась, открывая жуткую бледную пасть. Здесь въелась в дерево и спряталась в образовавшемся дупле здоровая живоустрица. Быстрым движением Флор впихнула конец своей палки в западню. Челюсти привычно захлопнулись, и, поддерживаемая Лили-Йо, Флор надавила на них всем своим весом. Захваченная врасплох живоустрица пробкой вылетела из дупла.

Открыв от неожиданности пасть, она описала в воздухе широкую дугу. Пролетавший мимо лучекрыл подхватил ее без всякого труда.

Лили-Йо и Флор продолжали восхождение.

Верхушки сами по себе были странным миром, растительным царством во всей его экзотической красе.

Если смоковница правила лесом, даже была этим лесом, то Верхушками заправляли ползуны. Именно они сформировали ставший обыденным пейзаж Верхушек. Им принадлежали гигантские паутины, протянутые буквально повсюду, им принадлежали гнезда, выстроенные на вершинах дерева.

Когда ползуны покидали гнезда, там начинали строительство другие существа, вырастали новые растения, возносившие свои яркие краски до самого неба. Строительный мусор и испражнения превращали эти гнезда в твердые платформы. Здесь и росли кусты огнежога, которые Лили-Йо искала ради души Клат.

Подтягиваясь на руках и помогая себе ногами, две женщины забрались на одну из таких платформ и, укрывшись от грозящих с неба опасностей под широким листом, присели передохнуть. Царившую на Верхушках жару трудно было переносить даже в тени. Над головой, парализуя половину небесного свода, пылало огромное солнце. Оно горело без устали, всегда недвижно висящее в одной и той же небесной точке, и так оно будет гореть до того самого дня — уже не столь необозримо далекого, — когда выжжет наконец себя дотла.

Здесь, на Верхушках, положившись на это вечно пылавшее солнце в выборе средства защиты, огнежог возвышался над другими привязанными к месту растениями. Чувствительные корни уже предупредили его о присутствии поблизости незваных гостей. Лили-Йо и Флор видели, как по зелени над их головами прополз кружок света; он пересек поверхность листа из конца в конец и остановился, сузился. Лист задымился, потемнел и вспыхнул живым огнем. Сфокусировав на пришельцах одну из своих коробочек, растение напало на них, вооруженное страшным оружием — пламенем.

— Беги! — крикнула Лили-Йо, и обе бросились к кусту свистополоха, прячась за его шипами, напряженно всматриваясь оттуда в огнежога.

Роскошное то было зрелище.

Высоко поднялось растение, показывая, наверное, с пяток светло-вишневых цветков, каждый больше человека. Другие, уже опыленные цветы успели сложить лепестки и превратились в многогранные сосуды-коробочки. Видны были и прочие стадии их развития — там, где в основании сосуда набухали семена, он начинал терять окраску. И наконец, когда семя созревало, коробочка — теперь пустая и чрезвычайно прочная — делалась прозрачной как стекло, становясь оружием, которым растение могло пользоваться даже после рассеивания семени.

Каждое растение, каждое живое создание бежит от огня — но не люди. Они одни научились справляться с огнежогом и использовать его силу в собственных целях.

Двигаясь с особой осторожностью, Лили-Йо метнулась вперед и срезала большой, выше себя самой, лист, проросший сквозь платформу. Прижав его к груди, она подбежала прямо к огнежогу, пролезла через заросли его стеблей и взобралась на самый верх, спеша, чтобы растение не успело сфокусировать на ней свои смертоносные линзы.

— Давай! — крикнула она Флор.

Флор уже вскочила на ноги и бежала к ней.

Лили-Йо подняла свой лист над огнежогом, закрывая от него солнце, чтобы грозившие огнем коробочки оказались в тени. Словно осознав, что ничто ему не поможет, огнежог поник без солнечного света, бессильно свесив и цветы, и коробочки, — само воплощение растительного уныния.

С одобрительным смешком Флор бросилась вперед и срезала одну из огромных прозрачных урн. С этой добычей женщины вновь удалились под защиту свистополоха. Едва заслонявшая свет помеха пала, огнежог вернулся к прежней бурной деятельности и снова принялся молотить в воздухе линзами-коробочками, пока те жадно впитывали солнце.

Лили-Йо и Флор достигли убежища как раз вовремя. С неба на них упало похожее на птицу хищное растение — и наткнулось на один из шипов.

Без всякого промедления в битву за поживу вступило с десяток падальщиков. Тем временем Лили-Йо и Флор попытались вскрыть добытую линзу. С помощью ножей они едва сумели приоткрыть один из затвердевших лепестков — как раз настолько, чтобы поместить туда деревянную фигурку. Лепесток, одна из граней урны, тут же захлопнулся, встав на место и вновь перекрыв доступ воздуха. Сквозь прозрачные стены сосуда широко распахнутыми деревянными глазами на женщин взирала душа Клат.

— Да будет суждено тебе Подняться Наверх и достичь рая, — сказала Лили-Йо.

Предводительнице вменялось в обязанность проследить, чтобы у души появился пусть ничтожный шанс исполнить это ритуальное напутствие. С помощью Флор Лили-Йо отнесла урну к одному из натянутых ползунами канатов. Верхняя ее часть, где прежде покоились семена, выделяла чрезвычайно клейкую смолу. Прозрачная коробочка огнежога с легкостью пристала к канату и закачалась на нем, отблескивая на солнце.

В следующий раз, когда ползун взберется по этой веревке, у сосуда появится прекрасная возможность пристать, подобно репью, к одной из его лап. И быть унесенным прочь из этого мира, в рай.

Когда женщины закончили работу и отступили, их накрыла тень — к ним уже приближалось огромное тело, с милю длиной. Ползун — громадный растительный аналог паукообразных — опускался на Верхушки с небес.

Спеша, женщины зарылись в платформу из листьев. Последний ритуал для Клат был исполнен; настало время возвращаться.

Прежде чем начать спуск в более густые средние уровни леса, Лили-Йо оглянулась.

Ползун медленно перехватывал канат, опуская гигантское тело все ближе к лесу, — грандиозный пузырь с набором ног и челюстей, большая часть вздувшегося брюха покрыта лохмами волокнистой поросли. Для Лили-Йо он был словно бог, обладавший всею мощью богов. Торжественно и степенно ползун нисходил на Землю по канату. Длинному канату, терявшемуся далеко в небе.

Невдалеке и поодаль виднелись и другие тросы, восходившие из джунглей ввысь. Все они наклонно шли вверх, похожие на тонкие вытянутые пальцы; канаты сияли там, где на них падал солнечный свет. Все они тянулись в одном направлении; там парила серебристая полусфера, далекая и холодная, но видимая даже на свету.

Недвижимая, безучастная половинка далекой планеты всегда пребывала на одном и том же участке неба.

За долгие эпохи притяжение Луны постепенно замедлило осевое вращение материнской планеты, пока не остановило ее бег вовсе, пока день и ночь не замедлили шаг и не разделили затем свои владения навечно: день на одной стороне, ночь — на другой. В то же время обратный эффект остановил извечное движение Луны. Отодвинувшись от Земли, она перестала быть ее спутником и мчалась теперь рядом — вполне самостоятельная планета, захватившая один из углов равностороннего треугольника, вовлекшего в свою геометрию Землю и Солнце. Весь остаток заката вечности Земле и Луне суждено пребывать в неизменном положении друг относительно друга. Они остановились, застыв лицом к лицу, и так будет, пока не прекратят падение песчинки времени или пока Солнце не перестанет светить.

Многочисленные волокна переброшенных через космическую бездну канатов соединяли два эти мира. Взад-вперед по ним скользили ползуны, огромные бесчувственные растительные астронавты, вплетшие и Землю, и Луну в свою равнодушную сеть.

С поразительной меткостью метафоры старость одряхлевшей Земли оказалась затянута паутиной.