Когда поезд подходил к Берлину, Нина Сокол думала об Илоне Сабо. Какой она стала за это время? Вышла ли замуж? О чем хотела ее спросить? Так мало можно прочесть между сдержанными строчками ее писем. Скорее бы увидеться! Вот славно было бы, если б их поселили в одной гостинице!

Нина стоит в коридоре вагона и смотрит в окно. Уже прошла последняя проверка паспортов во Франкфурте–на–Одере, уже бегут за окном низкорослые, аккуратные немецкие перелески. Ельник словно подстриженный, а березки такие же, как где–нибудь под Москвой.

А вот таких домиков под остроконечными красными крышами Ирина Гонта, которая стоит у окна рядом с Ниной, еще не видела нигде. Она и вообще–то впервые в жизни видит чужую страну и старается запомнить все, ничего не пропустить.

За последнее время Ирина и Нина крепко подружились. В Москве они всюду ходили вместе, спали на соседних кроватях, тренировались тоже только вместе. Ирина уже знает про Илону Сабо, и ей самой хочется поглядеть на красавицу Илону. И кроме того, ей очень хочется знать, где находится тот город, в котором Степан Кротов передает немецким рабочим опыт скоростного сталеварения. Телеграмма туда уже ушла, хотя Ирина не слишком рассчитывает на встречу, но все–таки надежда тлеет в сердце, как искорка под пеплом.

К окну подошел Савва Похитонов и остановился рядом с девушками.

— Чистенькая страна Германия, — сказал он, чтобы начать разговор, но девушкам разговаривать не хотелось. Так славно думалось под мерный, однообразный стук колес.

К умывальнику прошел Владимир Русанов с несессером в руках и полотенцем на плече. Из купе вышли Ольга Коршунова и Волошина; они стояли у окна, тихонько переговариваясь. Савва хотел было подойти, но Ольга посмотрела на него, как на пустое место, и он вошел в сзое купе, сильно хлопнув дверью.

Скоро Берлин. Поезд замедлил ход, войдя в черту города. Прогрохотал под колесами Карлсхорстский мост, и по обе стороны от него потянулись городские улицы. И вот уже над поездом нависла стеклянностальная крыша Силезского вокзала.

Первое, что Нина увидела на перроне, были взволнованные, полные ожидания синие глаза Илоны Сабо. Рядом с ней стоял какой–то высокий черноволосый, смутно знакомый Нине молодой человек. Нина выбежала из вагона и бросилась в объятия Илоны. Наконец–то они встретилась!

— Это Шандор Керекеш! — сказала, слегка смущаясь, Илона после первых приветственных слов.

— Мы знакомы, — показывая в улыбке ослепительно–белые зубы, напомнил Керекеш, — помните, виделись на прошлых соревнованиях.

Ирина оттащила Илону в сторону и спросила на ухо:

— Это и есть твой жених?

— Нравится?

Илона глядела на Нину так, словно от Нининых слов зависело, выйдет она за Керекеша или нет.

— Очень нравится, — ответила Нина и, схватив за руку Ирину Гонта, сказала: — Познакомься, Иринка, это Илона Сабе!

На перрон из всех вагонов высыпали спортсмены, они смешались с теми, кто их встречал.

— Товарищи! — кричал Карцев. — Прошу не задерживаться! Сюда, сюда, все ко мне!

Старый знакомый Рихард Баум поздравлял гостей с приездом, пожелал успехов, подчеркнул, что у молодежи всего мира советские студенты вызывают самые дружеские чувства. Карцев коротко ответил, поблагодарил.

Теперь в гостиницу, отдыхать!

Но отдохнуть девушкам почти не удалось. Нина и Ирина поместились в маленьком номере и только успели вымыться и переодеться, как пришла Илона.

Девушки уселись в кресла, и началась беседа. Сначала Илона немного смущалась в присутствии Ирины, но очень быстро освоилась и заговорила откровеннее.

— Вы понимаете, девушки, — она уже распространила свои дружеские чувства и на Ирину, хоть та не успела сказать ни одного слова, — я хочу выйти замуж и никак не решусь. И посоветоваться не с кем. Мама — хороший советчик, только представления о любви у нее довоенные, еще до той, первой мировой войны, и она считает, что выходить замуж можно, только получив образование.

— Ну, почему же так? — спросила Ирина и покраснела.

Нина бросила быстрый взгляд на подругу и улыбнулась.

— Не понимаю, чего тут бояться? — сказала она. — Если вы любите друг друга, женитесь, а мы с Ириной пошлем вам телеграмму.

— А если не удастся закончить институт?

— Почему же это может не удаться?

— Ну… ну, я не знаю, почему! Вот вы, советские люди, всегда во всем уверены; уверены, что если человек поступит в институт, то обязательно закончит его. Вы взялись завоевать мировые рекорды — и завоюете, взялись строить коммунизм — и построите…

— А разве ты не уверена, что у вас будет коммунизм? — спросила Ирина.

— Нет, в этом большом я тоже совершенно уверена. Ну, так как же, идти мне замуж за Керекеша или подождать?

Все весело, громко захохотали.

— Нечего ждать! Если любишь, выходи замуж — и все, — категорически заявила Ирина, — а бояться, что не закончишь институт или, скажем, есть будет нечего, нам теперь не приходится.

— Ну хорошо, — согласилась Илона. — Я выйду замуж. Ну, а жить где — у него или у нас?

У девушки оказалось множество вопросов, и на все Ирина с Ниной должны были дать ответ. Долго продолжался разговор, долго блуждал по коридорам отеля «Адлон» Шандор Керекеш, не находя себе места, — < Илона исчезла!

— Где твоя сестра? — грозно спросил он Тибора, встретив его в коридоре.

— Сидит у Нины Сокол, — ответил тот. — Решают, выходить ей за тебя, дурака, замуж или, принимая во внимание твой растерянный вид, отказать начисто.

Тибор был весело возбужден — до семи часов оставался только час. В семь на перрон выйдет Эрика. А минуты тянутся удивительно медленно.

Идти было еще рано, но Тибору не терпелось. В половине седьмого он, как семафор, возвышался на перроне, оглядывая поезда. Один, другой — ее нет! Уже семь. Значит, она опаздывает. А если совсем не приедет? Мало ли что может ей помешать!

При этой мысли он затрепетал. Остановился еще один поезд — ее нет. Должно быть, что–нибудь случилось.

— Тибор! — раздался вдруг за его спиной голос Эрики. — Тибор!

Он обернулся и, мгновенно забыв все свои тревоги и волнения, схватил девушку в объятия.

— Что ты делаешь, Тибор, тут же люди! — со счастливым смехом вырывалась Эрика.

— Ну и пусть люди! — все на свете ему было сейчас безразлично. — Идем, идем отсюда! — Он схватил ее за руку, и они побежали вниз по лестнице, к такси.

— «Адлон–отель», — сказал Тибор, захлопывая дверцу машины.

Ему показалось, что они ехали всего одну секунду —» двинулись и сейчас же остановились. Тибор первым выпрыгнул на тротуар.

— А теперь рассказывай, — не то попросил, не то приказал Тибор, когда они сели в углу холла, за громадной пальмой.

— Мне нечего рассказывать, Тибор. Что ты хочешь знать?

— Расскажи о твоей жизни в Америке, обо всем…

— А я хочу говорить только о тебе. В Америку я не вернусь. Да, не вернусь, хоть бы мне пришлось за это сесть в тюрьму. Тут я по крайней мере буду знать, на сколько лет меня посадили, а там хуже, чем в тюрьме, и не знаешь, сколько времени это будет продолжаться.

— Это будет продолжаться, пока ты сможешь ставить рекорды.

— Знаю. Видела там спортсменов, вышедших в тираж. Как выжатые лимоны, голодные, несчастные, без работы! Нет, я туда не вернусь.

И вдруг она вспомнила о своем участии в махинациях Шиллинга, запнулась и покраснела.

— Ты что, дорогая?

— Нет, ничего. Мелочь… Ты очень скучал обо мне?

Безумно! Я просто не знал, что делать там, на перроне.

— Я тоже скучала… очень скучала.

Они украдкой поцеловались. Через холл, не заметив их, прошел Шандор Керекеш.

— Пойдем ко мне, — сказал Тибор, — тут даже поговорить не дадут.

— Идем.

Тибор жил в одном номере с Илоной, но сестры в комнате не было. Немного говорили они с Эрикой в первые минуты. Наконец девушка нежно отстранилась от любимого.

— Подожди, — сказала она, — нацеловаться мы еще успеем. Я должна сказать тебе что–то очень важное, но ты поклянись, что не выдашь меня.

Тибор, дурачась, встал на одно колено и поднял руку вверх:

— Клянусь!

— Нет, я не шучу, милый. Мне необходимо с тобой посоветоваться. Там, в холле, я не могла говорить — слишком много людей вокруг.

— Так ты еще никогда со мною не говорила.

— Это правда. Понимаешь, сейчас мне предстоит принять очень важное решение. Надо определить, как пойдет дальше моя жизнь. Иначе жить вообще невозможно. Решать я буду не сию минуту, но обязательно здесь, в Берлине. Ты мне поможешь?

— С радостью.

— Ну, так вот… Сначала одно небольшое, но очень важное предупреждение. Шиллинг привез на игры команду баскетболистов. Между прочим, большинство из них действительно студенты, а все остальные в нашей команде даже не очень хорошо представляют себе, что такое колледж. Но Шиллинг не совсем уверен в их победе и поэтому притащил с собою Джилькса.

— А это кто такой?

— В нашей команде он играет двойную роль. Он наверняка агент Федерального бюро расследования', но агент не умный, и все сразу его раскусили. А вторая его специальность–профессиональный костолом. Я все разузнала. Он прошел специальную тренировку и выводит самых опасных противников из строя так ловко, что никакой судья не может придраться. Я хочу, чтобы ты предупредил русских. Я ненавижу этот спорт, где все основано на мошенничестве. Я достаточно насмотрелась в богоспасаемой Америке. Хватит с меня.

— Что–то не очень я верю в это костоломство, — усомнился Тибор.

— Я тоже сначала не верила. Но если ты не предупредишь советскую команду, то во время встречи СССР и США будут жертвы. Шиллингу приказано выиграть любой ценой. Он ни перед чем не остановится.

— А сами баскетболисты — они–то что будут смотреть?

— А что они могут поделать? Тренер заменил игрока, выпустил на поле костолома, тот сделал свое дело — и все, можно продолжать матч. Это не спорт, а убийство.

— Как я тебя люблю! — порывисто обнял Эрику Тибор.

— Подожди. Я должна договорить, пока нам не помешали. У меня в Америке есть подруга — массажистка Лора Майклоу. Сейчас она тяжело больна, ей давали слишком много допинга… Я хочу рассказать о ней… Я должна сделать так, чтобы о судьбе Майклоу узнали все спортсмены мира. Более того, я ей поклялась сделать это. Ты мне поможешь?

— Да, помогу. Ты хочешь написать статью в газету или выступить на большом митинге?

— На митинге? На стадионе?

— Да. Митинг будет после окончания игр.

— Ну, о митинге мы с тобой еще поговорим. Я точно знаю, его хотят сорвать. Тут уже не Шиллинг будет управлять этим. Шиллинг слишком мелкая сошка для такого дела. В этом заинтересован сам генерал Стенли. Это мне точно известно, — Эрика запнулась.

О намерении сорвать митинг ей рассказала Берта Лох Нестерпимо думать о ней, сидя рядом с Тибором и глядя на его руку с выжженными буквами.

— Они просили писателя Шартена сказать речь, и тот согласился. Он будет расхваливать американцев, а потом даст сигнал, и молодцы из «Тевтона» сорвут митинг. У них уже заранее разработан план действий. Я не уверена, что успею выступить и рассказать про Лору Майклоу.

— Может быть, не стоит? — спросил Тибор. — Ты же знаешь, как это для тебя опасно.

— Знаю. Но больше молчать не могу. Не могу! Спорт для меня всегда был святыней, а теперь стал грязной сделкой. Иногда я сама себе становлюсь противной, а так хочется быть честной и чистой, выходить на старт с незапятнанной совестью…

Тибор ласково обнял девушку. Он так хорошо ее понимал и радовался, что у нее появились такие мысли, раздумье, появилось желание бороться, а не сидеть сложа руки.

— Да, — сказал он, подумав, — что касается попытки сорвать митинг, то тут все ясно. Мы это предвидели и сумеем прибрать к рукам «тевтонов». Это первое. Во–вторых, на митинге тебе дадут слово — это я тебе твердо обещаю. Только хорошенько подумай перед тем, как говорить, потому что выступить надо коротко — три — пять минут, не более. Это не собрание, а митинг. Тут каждое слово должно разить, как пуля. Я могу пообещать, что тебе не помешают говорить… А вот третья новость для меня действительно неожиданна: неужели они так боятся русских?

— Кто же их не боится в Америке? Если бы сто газет год за годом кричали у тебя над ухом, что русские хотят стереть Америку с лица земли, ты тоже стал бы их бояться.

— Да, возможно. Но большей глупости и придумать нельзя.

— А в Америке не считают, что это глупости. Должна сознаться, что я не все еще понимаю, но эта газетная шумиха действует мне на нервы. Я туда больше никогда не вернусь.

— Я тебя никуда не пущу. Ты поедешь в Будапешт, и мы поженимся. Никто не властен запретить тебе выйти замуж.

— Так оно и должно быть. Хотя, откровенно говоря, я не очень верю в свое счастье, но бороться за него буду, И мы будем, непременно будем счастливы. Правда?

— Правда.

— Наверное?

— Наверное.

Они еще раз поцеловались.

— Знаешь, — опомнившись, сказала Эрика, — когда ты рядом, я не боюсь ничего на свете. Так жить, как я жила до сих пор, нельзя. Генерал Стенли приказал затмить нашими спортивными успехами все остальные страны. Когда я слышу такие приказы, я выхожу из себя. Я хочу соревноваться, хочу честно побеждать… Кстати, Нина Сокол тут? Мне придется встретиться с нею. Имей в виду, Тибор, первенства я не отдам, но соревнование будет честным.

— Да как же иначе? Но ты будешь соревноваться не только с Ниной Сокол.

— Ас кем еще?

— Есть тут такая девушка Ирина Гонта, я видел, как она тренировалась. Правда, она впервые выступает на международных соревнованиях.

— Все равно, главная моя противница — Нина Сокол! Ты пойми меня правильно, Тибор, я иногда ненавижу спорт, но считаю, что он должен быть честным. И я не понимаю, почему Артур Шиллинг все время пугает меня русскими и говорит, что их нужно раздавить, так как они угрожают Америке. Что, они действительно хотят войны?

— Единственное, чего они хотят, — это мира.

— Раз ты так говоришь, значит, это правда.

Они замолчали, сидя друг против друга. Потом Тибор встрепенулся, словно что–то решил.

— Прочти это, Эрика, — и передал ей воззвание группы спортсменов ко всем студентам и молодежи всего мира. Целая колонна подписей темнела на листке.

Девушка впилась глазами в строчки.

— Тут все правильно, — сказала она.

— Мы напечатаем это обращение в газетах. Ты не хочешь подписаться?

— Дай перо, — решительно сказала Эрика.

— Подожди, я хочу, чтобы ты поняла, какую ответственность налагает эта подпись, чтобы ты поставила ее не только потому, что любишь меня…

— Это я понимаю.

— Имей в виду, на тебя падет гнев Шиллинга, и не только его, но и всех твоих американских хозяев. Тебе придется пережить трудные дни — быть может, тебя даже выгонят из команды.

— Ты говоришь так, словно хочешь уговорить меня не подписывать. Я уверена, что многие из наших спортсменов подписали бы, но они боятся. А я I не боюсь! Я больше не вернусь в Америку, хватит с меня!

Эрика встала и взволнованно прошлась по комнате. Сейчас Тибор уже начал раскаиваться, что завел разовор о воззвании. Много страданий придется пережить Эрике, если оиа подпишет его. Но он не ошибся в своей любимой, какое это великое счастье!

Девушка ходила по комнате и молчала. Строчки воззвания стояли перед ее глазами, и каждое слово совпадало с ее собственными мыслями, переживаниями, мечтами.

Да, Тибор прав — подпись может навлечь на нее большую беду, он прямо сказал ей об этом, и за это она любит его еще больше. Он мог бы промолчать, воспользоваться ее первым порывом, но он не поступил так. Сейчас она может спокойно обдумать все. Но о чем тут, собственно говоря, думать, когда вся ее жизнь зависит от того, будет ли на земле мир, или снова война кровавой волной прокатится по дорогам ее родины?

— Дай перо, — сказала она.

— Может, завтра? — нерешительно спросил Тибор.

Милый, родной Тибор, как он боится за нее, он все еще хочет дать ей время подумать.

— Нет, я подпишу сейчас. Позволь мне хоть раз в жизни быть честной.

Тибор удивленно взглянул на нее.

— На меня налипло столько грязи, — с отчаянием сказала девушка, — что, может, всю жизнь придется ее смывать!

— Ты, конечно, преувеличиваешь!

Эрика не ответила. Она взяла перо и, четко выводя буквы, подписала воззвание.

— Вот и все, — сказала она. — У меня словно тяжелый камень с души свалился. Ты даже представить не можешь, как я люблю тебя, Тибор!..